Текст книги "Никому не говори (СИ)"

Автор книги: Марина Зимняя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 54

Середина декабря

Я не завидую ему… Нет! Конечно нет!

Но почему тогда, стоит ему завести разговор о поступлении в университет гражданской авиации, внутри меня словно загорается лампочка не теплая и светлая, а противная и зеленая. Я понимаю, что это нехорошее чувство, но ничего не могу с собой поделать. Хоть я и стараюсь тщательно скрывать перемены своего настроения в такие моменты. У меня ведь тоже была мечта, наверное, именно поэтому, я чувствую то, что чувствую…

А может это не зависть, а просто я не хочу его терять? Не хочу, чтобы он уезжал за тысячи километров. Хочу, чтобы всегда был рядом со мной. Но разве можно так рассуждать, если любишь человека? Я, наверное, никогда не смогу ему признаться в этом, по крайней мере сказать о своей любви первой. Но то, что я чувствую к Богдану невозможно описать словами. Когда он рядом внутри меня разливается тепло, от макушки до самых кончиков пальцев. Становится спокойно и уютно. Я перестаю контролировать себя. Могу дурачиться и смеяться или наоборот грустить после общения с мамой, ощущая его поддержку.

Герман оказался не годен к службе в армии и даже связи отца не смогли этого изменить. Я виделась с ним всего один раз. В начале ноября, он съездил к маме и навестил нас с бабушкой. Он даже не остался переночевать, уехал через пару часов, объявив, что нашел работу и ему срочно нужно ехать в Москву. Я очень обиделась на него. Он просто бросил нас и пропал. Первое время я пыталась до него дозвониться, но все мои попытки оказались тщетными. Мама приняла его за отца и ей стало хуже. Две недели мне не позволяли видеть ее, а когда она немного оправилась после их встречи, мама стала еще более потерянной и беззащитной. Бабушка говорила, что мы заберем ее домой к Новому году, но боюсь этим надеждам пока не суждено сбыться.

Я не знаю, как бы я сейчас жила без Богдана. Иногда мне безумно хочется заявить ему о своих чувствах, но я боюсь оказаться смешной и нелепой. Боюсь, что он не правильно меня поймет и откажется от своих планов. Он наивно верит, что мы расстанемся всего на один год, что я приеду к нему после одиннадцатого класса.

– Мы на озеро! – кричу бабушке облачаясь в пуховик.

– Шапку надень! – бабушка выглядывает из кухни, – я к Ларисе схожу на часок, если что, не теряй меня.

Киваю бабушке и выскальзываю за дверь. Легкий морозец щипает щеки. Шагаю по расчищенной от снега дорожке к калитке, выйдя за двор вспоминаю, что забыла телефон.

– Привет, – звучит одновременно, наши губы соприкасаются в легком касании. Том пляшет около нас, ему не терпится сорваться с места.

– Телефон забыла, вернусь.

– Пойдем, ты ведь предупредила бабушку, – Богдан подхватывает мою руку, не позволяя вернуться.

Декабрьский вечер опускается на озеро, подсвечивая лед холодным сиреневым закатом. Мы идем, как обычно, держась за руки. Том бежит впереди, нюхая снег.

– Интересно, Елисея исключат? – поворачиваюсь к Богдану.

Он пожимает плечами.

В моем классе снова переполох. На сей раз, в центре внимания не я и не Сорокина. Мамай натворил дел и теперь может вылететь из школы, а может даже получить срок.

Теперь я отлично понимаю, на что рассчитывали мои однокласснички, надеясь на то, что я вступлю в их ряды. Оказывается, Мамай перевелся в эту школу в восьмом классе. Его семья переехала из другого района, потому что в прошлой школе он сам был объектом травли. Моими руками он собирался отомстить своим обидчикам. Его очень впечатлила моя выходка с Волькой и заручившись поддержкой Мирослава, он попытался втянуть меня в эти дела. На самом деле их дружба кажется мне очень странной, хотя учитывая то, что Мамай очень хитро пресмыкался перед Миром, облапошить этого дурака ему не составило никакого труда. Он игрался с Касьяновым как с марионеткой. А вот пользоваться арбалетом его отца не научился, за что теперь обязательно поплатится.

Рев квадрацикла стартующего с места раздается как гром среди ясного неба. Мирослав гарцует в сугробах, отъезжая от лодочной станции. Том лает, скалясь на его ревущий транспорт.

– Какие люди! – кричит он, притормаживая около нас. – Чур, то моя добыча! – тычет пальцем в небольшую полынью, около камышей. – Сейчас за винтовкой сгоняю.

Богдан перебрасывается с ним короткими резкими фразами. Я всматриваюсь в даль, ища глазами его добычу. Утка что ли?

– Том! – с ужасом смотрю на то, как пес трусит по льду в сторону полыньи. – Том, стой! – не раздумывая бросаюсь следом за ним, надеясь догнать его до того, как он доберется до хрупкой кромки.

– Джерри, стой! – кричит Богдан. – Том! Фу!

Но пес лишь ускоряет свой шаг.

– Джерри, ложись на живот и ползи назад, – перепуганный голос Богдана, вибрирует в ушных перепонках.

– Том, пожалуйста, стой! – зову его тихо, опускаясь на четвереньки, ложусь на живот.

– Джерри, назад! Назад!! – кричат уже два голоса.

Хлоп!! Лед трескается резко словно тонкий стеклянный стакан, в который плеснули крутой кипяток. С резким всплеском пес уходит под воду.

– Том!! – хриплю я и по-пластунски ползу к нему.

– Джерри!! – слышу в последний раз, прежде чем острые иглы ледяной воды впиваются мне вовсе не в кожу, а сразу в кости.

Чувствую глухой удар в грудину, будто кто-то со всей силы ударил в солнечное сплетение. Вода под тонким слоем льда, кажется черной, как расплавленное стекло. Она мгновенно заполняет легкие спазмом: выдохнуть нельзя, вдохнуть – значит захлебнуться. Том бьётся где-то рядом, под водой. Одной рукой хватаюсь за острый обломок льда, другой пытаюсь притянуть пса к себе, ухватив за лапу. В панике он отталкивается от меня, заставляя нас обоих погрузиться под воду с головой. Слышно только глухое бульканье и звон в ушах, вода попадает в нос, пытаюсь закричать, вынырнув на поверхность, но снова погружаюсь, поэтому вместо крика делаю очередной глоток воды. Тело перестаёт слушаться через пару ударов сердца. Это не боль – это паралич. Мышцы сводит судорогой, словно их выкручивают ломом. Когти Тома царапают мое лицо, голова врезается в лед, вода больше на кажется мне ледяной, она кажется мне крутым кипятком, тем самым, который плеснули в тонкий стеклянный стакан и поэтому он треснул.

Глава 55

Начало июля

Сквозь щели в ставнях уже лезут золотые полосы, они жесткие как проволока и колючие, как шипы чертополоха. За окном орет истеричка-иволга, и даже в тени под навесом температура, наверное, под тридцать. На градуснике, который висит на веранде, ртуть уже заползла на двадцать седьмую отметку. А будет еще хуже. Я это знаю.

Я натягиваю старые джинсовые шорты, слишком тесные в бедрах, но выцветшие до приятной мягкости. Надеваю серую футболку Колхозника, ту самую, которую когда-то предлагала ему порвать на тряпки. Меня коробит то, что ее однажды надевала Ева, а может и не однажды. Кто ее знает? Просто так мне проще принять действительность и чувствовать себя не вселенским злом, а просто собой. Той, которая периодически выпускает на волю своего черта и не жалеет ни о чем, даже если осознает, что поступает плохо. Именно поэтому я сегодня в ней, хоть она и слишком длинная мне.

Я завязываю спереди узел, слегка оголяя живот. Волосы собираю в тугой пучок, пару раз задевая пальцами шрамы от когтей Тома на виске и скуле.

Выхожу из дома. Воздух бьет в лицо, как из открытой духовки. Пахнет нагретой смолой, сухой пылью и… малиной. Черт… Даже отсюда из-за поворота, где ее не видно, я чувствую этот запах. Сладкий, густой, немного приторный, как сон, который помнишь, но не можешь повторить. Правда это бабушкины посадки.

Те побеги, которые мы высадили по весне с Колхозником, вряд ли дадут в этом году плоды. Хотя он утверждал, что это особый сорт, и мы обязательно соберем урожай и этим летом тоже. Богдан притащил в мою комнату какую-то лампу, а я исправно опрыскивала торф пульверизатором и уже через три недели, мы увидели первые листья. Мне не верилось, что из них что-то выйдет. Теперь наблюдаю высокие толстые побеги усыпанные шипами. Приседаю на корточки. Сглатываю удушливый ком моментально скопившийся в горле. Две спелые ягодки прячутся под широким листком. Они совсем не похожи на ту малину, которой засажен бабушкин сад. Они гораздо крупнее и немного другого цвета. Раздвигаю пальцами листья, считаю ягоды. Дыхание перехватывает. Перестаю считать, когда дохожу до двух десятков. Все-равно я не съем ни одной из них. Нельзя брать радость с того, что было посажено на двоих. Выпрямляюсь и делаю несколько шагов в направлении бабушкиного малинника. Эти ягоды я тоже не стану есть. Соберу их для мамы.

Комар тонко поет около уха. Отмахиваюсь от назойливого насекомого. Как робот срываю сочные, мускусно пахнущие ягоды и кладу их в пластиковое ведерко, подвешенное на проволочный крючок прицепленный к шпалере.

В соседнем дворе лает Том. Все мое нутро просит, обернуться назад, бросить взгляд на прозрачную сетку, но я не буду этого делать. И плакать тоже не буду. Предательская слезинка, все же срывается с ресниц и бежит по щеке. Солнце моментально высушивает ее. В голову снова лезут воспоминания:

'– Быстрей! Быстрей! Она синяя, бл… ть, она синяя вся! Снимай скорей с нее все. Только не спи! Только не спи! Слышишь, дура!

Я в сознании, но парализована холодом. Парализовано абсолютно все тело и язык в том числе. Белое как мел лицо Богдана склоняется надо мной, с его волос бежит вода. Он молчит. Боже, почему он молчит? В глазах страх, на лице немая маска ужаса. Он начинает тормошить меня как куклу, стягивает пуховик. Единственное что я вижу сейчас это синее небо, белый снег и то как Мирослав стягивает с себя одежду.

– Быстрее! Быстрей! – скачет он на одной ноге, выбираясь из утепленных штанов. – Ты тоже раздевайся, дебил! Не тупи, Дан, окоченеешь в мокрых шмотках! – на снег рядом с моей головой падает сухая одежда. Через секунду, слышу рев квадрацикла.

– Где Том? – с трудом шевелю губами. Богдан кутает меня в сухую одежду, растирает ноги, натягивает на них длинные спортивные штаны. Его трясет. Пытаюсь сказать, что я в порядке, но получается лишь невнятный всхлип. Он подхватывает меня на руки, крепко прижимает к себе. Слышу как грохочет его сердце. Рядом раздается лай Тома.

– Быстрее! Быстрей! – Мир помогает ему поднять меня на квадроцикл. – Я приведу его! Гони! – пинает колесо своего зверя и ловит за ошейник мокрого, трясущего шерстью пса…'

В школу я пришла уже после зимних каникул. Все кругом было таким странным, совсем другим, словно я попала в зазеркалье и видела всех вокруг наоборот. Богдан проводил со мной все свободное время, но ни разу не обмолвился о том, что между ним и Мирославом закончилась вражда. Из-за чего она началась, я узнала гораздо позже и не от него. В мае, когда одиннадцатый класс полным ходом готовился к последнему звонку, мама Мира подловила меня около школы, попросив уделить ей пару минут, парой минут конечно не обошлось. В тот день она посеяла в моей душе семена, которые дали первые всходы буквально через неделю, еще через неделю их корневая система окрепла, а еще через две – появились первые листья, а затем и плоды.

Колхозник никогда не рассказывал мне, но теперь я знаю, что его родителей не стало, когда ему было шесть. Еще шесть лет он жил и воспитывался в семье тети, родной сестры его матери, которая являлась мамой Мирослава. Мира злило и раздражало слишком заботливое отношение родителей к так называемому бедному родственнику. Их отношения становились все хуже и хуже и в один момент, Колхозник ушел к деду. Дед Мирон сильно пил, тяжело переживая свое одиночество. Утрата единственного сына, а спустя время и утрата жены пустили его жизнь по наклонной. Он не хотел брать на себя ответственность и несколько раз отправлял внука обратно. Но Колхозник оказался настырным. Последние несколько лет дед Мирон не прикасался к бутылке. Я почти сразу поняла, к чему она ведет. Хотя не скрою, мысли порвать с Колхозником посещали меня и до этого разговора. Я оттягивала этот момент, мысленно убеждая себя, что это все лирика. Никому не нужные розовые сопли. Мне ведь хорошо рядом с ним и ему хорошо рядом со мной. Хорошо ведь!

О том, что он решил поступать в аграрный институт в нашем городе, я узнала в апреле и малодушно обрадовалась этому. Выходит, не просто так я дала ему такое прозвище. Но я ведь знала гораздо лучше других, о чем он мечтает на самом деле, родители Мира тоже знали и даже готовы были платить за его обучение, если он вдруг не сможет поступить на бюджет. Выходит, осуществить свою мечту ему мешала только я. Девушка, которая вслух не могла признаться ему в своих чувствах, хоть и слышала о его чувствах к ней, каждый божий день. Он не хотел уезжать далеко из-за меня.

Жаркое солнце словно задалось целью высушить землю до состояния пустыни. Цепляясь голенью за колючий побег расправляю поливочный шланг, вода в малинник течет беспрерывно, перекладываю его под «наш» малиновый куст и все же срываю ягоды аккуратно укладывая их сверху уже собранной малины.

Том стучит металлической чашкой об бетон. Наверное, у него нет воды. Перелил или выпил. Может дома нет никого, подхожу к сетке, заглядываю в чужой двор. Так и есть, пес гоняет лапами перевернутую миску, скулит. Оборачиваюсь назад, прикидывая смогу ли я протянуть сюда шланг. Нет, его длины не хватит. Бросаю взгляд на колонку в соседском дворе, не думая перелезаю через забор.

– Тише, – прикладываю палец к губам, крадусь по соседскому двору.

Разве Том был когда-нибудь послушным? В тот момент, когда я подхватываю с земли миску и несу ее к уличному крану. Пес начинает громко, радостно лаять.

– Том, тише! – возмущаюсь в полголоса. Кожей чувствую пристальный взгляд в спину, но не оборачиваюсь до тех пор, пока вода не наполняет емкость.

– Пес умирает от жажды, а хозяину дела нет. Тебя бы выставить на такой солнцепек, – бросаю короткий взгляд назад, особо не задерживаясь на его лице. Корочка на разбитой брови уже отпала оставив легкий розовый шрам, никаких других последствий его драки с Кулаком больше не видно. Кулак очень удачно объявился в моей жизни, до него я рассматривала в качестве жертвы друга Колхозника, но до последнего не решалась использовать его, хотя подмечала интерес Руслана ко мне еще с осени. Осторожно ставлю миску с водой около пса. Вода хлюпает под его языком. Выпрямляюсь в полный рост, чувствуя, как трясутся поджилки. – Да не смотри ты на меня так! – раздраженно закатываю глаза. – Неужели ты думал, что это навсегда? Ты сам виноват, что нафантазировал себе всяких небылиц, – развожу руками. Между нами расстояние в пару метров, хоть бы он не услышал, как колотится мое сердце. – Поставь себя на мое место, – я издеваюсь над нами обоими, убеждая себя, что так нужно. – Вот ты бы кого выбрал: агронома или будущего юриста с квартирой, машиной и папочкой, готовым выполнить любую прихоть своего чада, – мне самой от себя противно, но он сам виноват. Не был бы таким упертым, мне не пришлось бы идти на крайние меры. Вот я бы точно не отказалась от переезда в Германию, если бы меня туда кто-то позвал. Но у меня ведь мама… и бабушка… и брат, на которого невозможно положиться. Зачем жить не свою жизнь, если ты можешь выбрать свою? Ту, о которой всегда мечтал. Колхозник продолжает смотреть на меня с презрением, молчит. Сама от себя не ожидая, делаю несколько шагов к нему буквально впечатываюсь в его грудь. Обхватываю ладонями его лицо, смотрю в глаза. – Ну чего ты молчишь? Скажи, что-нибудь! Скажи, что я сука, дрянь, продажная шкура, – пальцы впиваются в его скулу, смотрю в его глаза. Он осторожно касается моих запястий, убирая мои руки от своего лица.

– Ты хотела, что бы я уехал? – произносит ровно, его голос спокойный и твердый в отличие от моего.

– Мне все равно. Делай, что хочешь! – пожимаю плечами, отступая назад.

Колхозник усмехается и отводит взгляд. Он все понял, плохая из меня актриса. Этот план лишь в мыслях казался отличным. Мне нужно было его уязвить, обидеть, унизить растоптать его чувства, и я это сделала. Он никогда меня не простит.

– Ты перестаралась, Джерри, – хмыкает снова, – но… своего добилась. Надеюсь будущий юрист с квартирой и машиной, сделает тебя счастливой.

– Дурак, – бормочу себе под нос, опустив полные слез глаза.

– От дуры слышу, – пауза… длиною в целую вечность. – Не лазай больше через забор, можешь ходить к Тому через калитку, завтра меня уже здесь не будет.

Не нахожу что сказать, просто киваю, по-прежнему не поднимая на него глаз.

Эпилог

Десять лет спустя

Как обычно распахиваю глаза ровно в четыре двадцать девять. Ровно за минуту до будильника. За окном еще черно, на автомате тянусь к телефону, жму на боковую кнопку в ту самую секунду, когда начинает звонить будильник.

Арчи уже на ногах, он тычется носом в мою ладонь, и смотрит на меня говоря взглядом: «Доброе утро, Джерри! Я готов к новому дню, и ты давай шевелись.» Словно в подтверждение этих слов, он снова поддевает носом мою руку. Когтистые лапы стучат по ламинатной доске, пес хватает зубами форменную рубашку, стягивая ее с плечиков висящих на ручке шкафа. Тащит ее к кровати.

– Встаю! Встаю! Прекрати протирать пол моей одеждой, – возмущаюсь на пса, которому не терпится ехать на службу.

Бреду на кухню преследуемая своим конвоиром. Первым делом насыпаю корм Арчи, наливаю ему воду. Кофе пью стоя у окна, наблюдая за горящими огоньками еще ночного города. За одно проверяю погоду: от нее зависит то, как сегодня будет нюхать мой пес. Заканчиваю завтрак и провожу осмотр слизистых Арчи, похлопываю его по бокам. Наношу легкий макияж, одеваюсь. В шесть нам нужно быть в зоне прилета международных рейсов. Арчи обожает свою работу. А я обожаю свою служебную овчарку. Чувствую легкий укол в сердце. Вот как я его оставлю? Разве я смогу? До момента нашего расставания от полугода до года. Ровно столько ему отмерил ветеринар. Арчи старый пес, скоро будет не годен к службе. Сразу вспоминается мое тяжелое расставание с Томом. Оно было невыносимо трудным. Я уже решила, что заберу его, но содержать в квартире две собаки вряд ли смогу. Придется отвезти его за город. А может буду жить с двумя собаками. Герман бы сейчас обязательно пошутил на эту тему. Сказал бы, что нормальные старые девы заводят себя несколько кошек, но я никогда не была нормальной. Со старой девой он тоже перегибает, я все-таки целых полгода была замужем. О чем я только думала? Не знаю… наверное, думала, что уже пора. А раз зовут, наверное, стоит согласиться.

– Рядом! – командую Арчи, выходя из квартиры. Цокот его когтей сейчас перебудит всех соседей, нужно ли говорить, что нас здесь не очень то жалуют. Впрочем, мне все равно… Спускаемся во двор. Открываю машину, приглашая его на заднее сиденье.

Дорога по городу занимает не больше сорока минут, пес спрыгивает на парковку весело виляя хвостом. Ну какой он старичок? Мальчишка! Может мне еще удастся уговорить врача продлить срок его службы на годик другой.

Лента багажа ползет, пассажиры еще сонные, а для Арчи это уже охота. Нас почти сразу вызывают на подозрительный чемодан. Арчи садится в полуметре. Посадка четкая без суеты. Это его «доклад». Я легко считываю его сигналы: если чуть ускорил дыхание ему интересно. Если замер, то что-то нашел.

Таможенник вскрывает чемодан. Внутри манго, оно пропитано запрещенным составом, это не первый случай. Поэтому я сразу составляю акт. Награждаю Арчи кусочком корма, он ест, деловито моргая.

До обеда все гладко, без происшествий. В пять нас ждет инспекция грузового терминала, а пока мы можем перекусить. Взглядом подзываю Арчи к себе, он понимает меня без слов, идем в направлении служебного помещения.

Гоню прочь странное чувство, будто кто-то за мной наблюдает. Оно возникло минут десять назад, теперь от этого ощущения сосет под ложечкой. Примерно то же самое я чувствовала много лет назад, когда была преследуема настырным мальчишкой, с которым у меня была любовь. А ведь первая любовь не ржавеет, вроде так говорят. Быть не может… Голова сама оборачивается назад. Мой пес в отличие от меня спокоен. Я работаю здесь почти полтора года, по началу я фантазировала о том, что могу встретить его здесь, но быстро отмахнулась от этой навязчивой мысли. Даже если мы окажемся в одном месте в одно и то же время, вероятность того, что наши взгляды пересекутся равна одному проценту из ста. Здесь столько народа, что себя потерять можно, не то что найти кого-то случайно.

Мы ни разу не виделись с нашей последней встречи. Не списывались, не созванивались и, наверное, здорово изменились. Через бабушку я узнавала о некоторых подробностях его жизни, дед Мирон ей рассказывал. Сама спросить у Мирона Ивановича о его внуке я ни разу не решилась. Герман перевез нас в Подмосковье сразу, как только я окончила одиннадцатый класс. Бабушка поначалу не хотела ехать, умоляла оставить маму с ней. Герман убедил ее, что здесь маме будет гораздо лучше и оказался прав. Мама живет свою новую жизнь в новом месте и даже нянчит внука. Кто бы мог подумать, что попав к клинику для зависимых Герман встретит там человека, который поможет устроить жизнь ему и его близким.

Голова не прекращает вертеться по сторонам, словно она на шарнире.

– Джерри! – слышу громкий вскрик и замираю на месте.

Накрываю ладонью рот и срываюсь с места.

Десять лет! Боже! Десять лет, как один день! Мне кажется, он совсем не изменился. Врезаюсь в Колхозника на полном ходу, обнимаю его и только спустя несколько секунд подаюсь назад, осознав странность своего поведения. Арчи словно приревновав лает на него. Прошу его замолчать.

– П-при-привет… – наконец выдаю, отлепив от неба пересохший язык.

– Привет, – улыбается он, глядя на меня тем же самым смеющимся взглядом.

– Ну ты и вымахал! – со все дури луплю его по плечу, готовая тут же рухнуть в обморок от своей выходки.

Он ни капли не изменился и вряд ли подрос хотя бы на сантиметр. Что я несу? Похоже синдром присутствия Колхозника будет преследовать меня всю жизнь.

– Ты тоже, – смеется он. – Тебе очень идет форма.

– И тебе… Тебе тоже очень идет форма.

Мой цепкий взгляд впивается в его правую руку, на безымянном пальце нет обручального кольца.

Ну и что? Может он просто не носит его. Я ведь тоже не носила. Оно мне мешало. И вообще, о чем я думаю? Я ведь смертельно обидела его много лет назад. Но мне ведь тоже было плохо! Будто я с великим удовольствием встречалась с Кулаком, демонстрируя всем, что мы пара.

Его глаза бегают по моему лицу, губы улыбаются. Неловкая пауза затягивается.

– Мы шли на обед. Составишь нам компанию?