Текст книги "Никому не говори (СИ)"
Автор книги: Марина Зимняя
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Глава 39
Меня тошнит от мыслей, роящихся в моей голове. Не перестаю повторять про себя:
Я не буду этого делать! Не буду! Не буду!
Мир велел мне подняться на третий этаж на большой перемене. Как же отвратительно это звучит «велел», но по-другому ведь и не скажешь.
Я не буду ни чьей дрессированной зверушкой. Понимаю, что за первым выполненным заданием последует, второе, третье… десятое. Мне не отделаться от него никогда. Ведь он нашел мое слабое место.
– Вебер, вот ты где! – поворачиваю голову, наблюдая за тем как в мою сторону косолапой походкой топает Мамай.
До чего же он противный. Здесь вообще нет приятных людей. Даже Колхозник оказался лживой, двуличной тварью.
Молча меряю его взглядом, отворачиваюсь, продолжаю смотреть в окно. Мамай подходит ко мне, останавливается напротив.
– Мир попросил передать тебе, что он не шутил. Я бы не стал кобениться на твоем месте. Вообще-то Сорокина заслужила хорошего леща. Ты думаешь ее кто-то заставлял топтать твою куртку или бросать на пол твою тетрадь? Она только кажется овечкой, поверь… Все ее выходки исключительно ее инициатива.
– Она душевнобольная! – не выдерживаю я. – Не боитесь, что вам прилетит бумеранг за такие выходки?
– Ой, кто бы говорил! Поглядите на нее! Святая… – посмеивается Мамай. – Душевнобольные должны быть изолированы от нормальных людей, а раз уж она живет среди здоровых, то пусть ведет себя адекватно.
– Вас всех нужно изолировать, – выплевываю я раздражённо.
Мамай усмехается.
– Мне жаль тебя, Вебер, не приживешься ты здесь. Забрала бы ты документы пока не поздно, – перекатываясь с носков на пятки, с пяток на носки произносить он, оттопыривая кулаками карманы брюк. – Не хочешь лупить Сорокину, осчастливь Петюна, – едва не хрюкнув от смеха, выдает он. – Прикинь, как он офигеет!
– Я в ваши игры не играю, – отворачиваюсь от него, становясь к нему спиной.
В коридоре очень шумно, пытаюсь абстрагироваться от собственных мыслей вслушиваясь в окружающий меня шум.
– А он ведь тебя спас, – как змей шипит мне на ухо Мамай. – Только подумай, чтобы было если бы не Полунинская шавка. – По спине бежит холод. Чувствую, как начинают дрожать конечности. – Рассказать тебе одну историю? – Отрицательно кручу головой, цепенея от омерзительного чувства страха. – У Мира есть старший брат, лет пять назад он с друзьями вляпался в одну историю. Не буду вдаваться в подробности, чтобы сильно тебя не пугать, но накосячил он прилично. Короче его батя все вывернул так, что он вообще оказался не приделах, а девчонку… ну ту, с которой произошёл весь сыр бор, так ославили, что ей уехать пришлось. Короче, ты очень легко отделалась. Мир отбитый, – качает головой. – Не забывай о том, кто протянул тебе лапу помощи, – шепчет мне на ухо. Меня передергивает от его противного дыхания, обдавшего мою щеку. Инстинктивно вытираю ладонью щеку, словно на кожу попало что-то ядовитое. Мамай хмыкает и отстраняется. – У тебя есть еще десять минут. На третьем этаже в левой рекреации пацаны играют в настольный теннис. Там сейчас почти весь класс. Приходи и ты.
От шума крови стучащей в висках кружится голова. Не проходящая тошнота стоит в горле. Мои движения резкие и дерганные. Мне кажется я наблюдаю за собой со стороны, потому что я больше не чувствую себя собой. У меня раздвоение личности. Та личность, в которой меня большая часть, наблюдает за той, в которой меня почти не осталось.
Мимо меня снуют ученики, шум перемены заполняет пространство, до обоняния доносятся ароматы столовой, и моя тошнота усиливается еще больше. Проскальзываю мимо входа в столовку стараясь не оборачиваться.
Сухое, звонкое «цок, цок… цок», как трель похожая на дробь пулемёта или начинающийся град, стучащий по крыше. За столом стоят двое, я не всматриваюсь в их лица, оглядываю пространство коридора отмечая своих одноклассников. Здесь не носятся и не стоят на головах, как на первом и втором этаже. Здесь хозяйничают старшеклассники. Шумно так же, как и во всей остальной школе, но резких движений не наблюдается. Основная часть собравшихся наблюдает за игрой, остальные рассредоточились небольшими группками по всему пространству. Мир стоит у подоконника, обняв за плечи и притянув к себе хохочущую Виталину. Ее подружки крутятся рядом, Мамай сидит на лавке в углу рядом с кадкой, в которой чахнет полуживой фикус. Уложив голень правой ноги на колено левой, пялится в телефон, не обращая ни на кого внимания. Сорокина что-то зубрит, уткнувшись носом в учебник и забившись в угол. Петюнова нахожу не сразу. Он так же, как и Сорокина стоит в гордом одиночестве, но в противоположном углу. Как будто бы прячется за толпой девчонок то ли восьмиклассниц, то ли девятиклассниц, не знаю… Он мелкий, тощий и самое отвратительное – прыщавый. Желудок каменеет, по пищеводу ползет горечь…
Только бы не блевануть! Только бы не блевануть… – не перестаю повторять про себя, резкими движениями рассекая тяжелый и плотный воздух.
Каждый последующий шаг в его сторону короче предыдущего, стопорюсь в паре метров от ничего не подозревающего Петьки. Глаз цепляется за знакомую фигуру. Колхозник подпирает плечом стену, склонив голову над телефоном. Буквально на секунду он поднимает взгляд на меня и тут же опускает его. Замираю на месте на несколько секунд, разворачиваюсь и несусь, как метеор в сторону Любы.
Глава 40
– Пойдем! – я резко хватаю за руку Сорокину, вытягиваю ее из угла, волоком тащу за собой. Она упирается и кричит:
– Куда ты меня тащишь, дура! Пусти!
Волоку ее к лестнице. Кровь продолжает шуметь в ушах заглушая все шумы вокруг нас.
– К директору! Сейчас расскажешь ей все, – оборачиваюсь назад на секунду. Взгляд мельком улавливает несколько любопытных лиц, включая Настю, идущую вслед за нами.
– Что расскажу? Отвяжись! – пытается разжать мои пальцы, но я крепко вцепилась в ее запястье и не намерена его отпускать.
– О том, что было на вечеринке… Расскажешь, кто подстрекает тебя пакостить мне.
– Не буду я ничего рассказывать, отстань от меня! – Сорокина выглядит немного крупнее меня, но физически сопротивляться мне ей не удается. Едва не спускаю ее с лестницы, сама дважды поскальзываюсь на скользких ступенях. Снова голова поворачивается назад. Позади никого, только мелкие пацанята снуют по лестнице как мышата, играя в какую-то игру.
– Отстань от меня, больная! – взвизгивает она и останавливается посреди коридора как вкопанная.
Моя ладонь встречается с ее щекой раньше, чем мой мозг успевает это осознать. Звук выходит сухим и резким. Внутри меня кипяток. В моем движении нет силы тяжелого молота, есть хлесткость плети. Острая вибрация, бегущая от подушечек пальцев к запястью, заставляет меня разжать пальцы на ее запястье. Я оборачиваюсь назад и сразу встречаюсь с растерянным взглядом Колхозника. Он медленно идет по коридору, его лицо непривычно серьёзное и угрюмое. Я не вижу, но чувствую присутствие других людей, Настя не единственная, кто решил прогуляться вслед за нами, но я вижу только его, от чего кипяток внутри меня мгновенно меняет температуру превращаясь в лед так быстро, что у меня перехватывает дыхание, словно я только что вдохнула морозный воздух выйдя на улицу из теплого помещения.
Сорокина прижимает к щеке ладонь, смотрит на меня ошеломлённым взглядом. Ее губы дрожат, глаза блестят, мгновенно становясь влажными.
Я теряюсь буквально на несколько секунд, но тут же беру себя в руки.
– Иди! – толкаю ее в плечо.
Шокированная Люба слушается меня беспрекословно.
Колхозник проходит мимо нас, его взгляд иглами впивается в мое лицо.
– Люба! Постой! – кричит Виталина нам вслед. – Куда это вы? – за ней словно из неоткуда возникает еще несколько человек из нашего класса, включая гадко улыбающегося Мирослава.
– К директору, – Люба отнимает от покрасневшей щеки ладонь.
Оборачиваюсь назад, неосознанно ищу взглядом Колхозника, но его нигде нет.
– А пойдемте! Пойдемте, пойдемте к директору, – язвительным тоном скрипит Виталина. – Все видели, как Вебер ударила Любу?
Люба мгновенно приободряется, расправляет плечи, чувствуя за собой поддержку кивающих и галдящих одноклассников.
Лед внутри меня трескается и рассыпаться на острые осколки.
– Ну… чего ждем? – изогнув бровь Виталина смотрит на меня с прищуром.
– А пойдемте!
По коридору проскальзывают смешки.
– Откуда в тебе столько самоуверенности? – хмыкает Мирослав.
– Приготовь свой компромат, сейчас будешь демонстрировать его директрисе, – произношу твердым голосом глядя на Мирослава и уверенно шагаю по коридору в сторону приемной.
За спиной слышатся шепотки. Сорокина получает новые инструкции, но мне плевать. Плевать ровно до того момента, пока ко мне не приходит осознание того, что в школе находится моя мама и в случае, если разборки наберут обороты ее явно поставят в известность, но понимаю я это ровно в тот момент, когда открываю дверь приемной и спрашиваю у секретаря на месте ли Ирина Христофоровна.
Всякий раз, когда я думаю, что хуже случившегося ничего быть не может, я должна вспоминать этот день. Ни мои извинения перед Волькой и Мурзой, ни пьяная выходка мамы, опозорившая меня перед Колхозником, ни избиение на заброшке и даже не случай в лесу неподалеку от лодочной станции, никогда не станет в один ряд с тем, что я пережила сегодня. В этом отвратном дне есть только один положительный момент. Я могу больше не волноваться за Тома. Я рассказала директору, чем угрожал мне Мирослав, рассказала при всем классе и теперь есть надежда, что он не решится, на то, чем пытался меня шантажировать. Он все отрицал и называл меня чокнутой, называя мои обвинения бурной фантазией. Свои сообщения он удалил. Как я и предполагала, Мир и сам не горел желанием обнародовать видео со своей вечеринки. Достаточно было сегодняшнего инцидента, чтобы на меня ополчился весь класс включая директора. Все мои слова моментально подвергались сомнению. Все были против меня. Клейменная моей ладонью щека Любы была главным моим обвинением. Мое весеннее преступление, так же не добавляло мне баллов в глазах директора. Она была уверена, что эта пощечина всего лишь месть за случай в гардеробной, которому сама оказалась свидетелем при просмотре видеозаписей. Думаю, даже в историю с Томом она не поверила и хоть показательно не приняла чьей либо стороны, по ней было видно, что она гораздо больше склонна верить лживому Миру, чем новенькой ученице с сомнительным прошлым и бурной фантазией. Это был невыносимо тяжелый день. Мне приходилось в одиночку отстаивать себя, не надеясь на чью либо поддержку. Но самое ужасное… и невыносимо обидное случилось позже. Потратив целый урок на разбирательства и полностью сорвав нам химию, директриса все-таки вызвала к себе маму. Теперь весь класс в курсе, что она работает в столовой, но и это не самое плохое, что случилось со мной сегодня… Мама не приняла мою сторону, вместо этого она прилюдно начала на меня кричать, попутно сокрушаясь своей тяжелой долей. Я и раньше слышала от нее фразу: «Ты мое наказание, только за какие грехи?» Слышать это не дома, а среди посторонних людей не просто больно, это мучительно больно, так словно меня исхлестали розгами, а потом швырнули в мою строну горсть соли.
Я больше не пойду в школу. Все… хватит с меня этих унижений. Утром я позвоню отцу и объявлю о своем решении. Жить здесь я тоже не буду. Пусть мама выпроваживает квартирантов, я буду жить в своем доме хотят они этого или нет. Поищу вариант поступить в какой-нибудь колледж второй волной, если не получится, пойду работать официанткой. Попрошу у бабушки Фриды денег на первое время, она мне не откажет. А если откажет, продам что-нибудь. Я все решила и менять своего решения не собираюсь. Лежу свернувшись калачиком и вздрагиваю от каждого шороха. Прислушиваюсь к вою соседского пса, к бряцанию цепи, к его короткому лаю.
Сажусь в кровати.
Он ничего не сделает ему, побоится.
Том всегда ведет себя так по ночам.
Ложусь снова. Прикрываю веки.
Слышу скрип двери и мягкие шаги по дощатому полу. Я не хочу разговаривать с ней. Я вообще не уверена, что прощу ей когда-нибудь сегодняшний день. Смыкаю веки плотнее.
– Джерри, – мама осторожно касается моего плеча. – Джерри, ты спишь? – ее голос звучит очень обеспокоенно. – Джерри, проснись, – пытается меня разбудить. – Дочь, ты не знаешь где Герман?
Резко распахиваю глаза, сквозь сумрак смотрю в стеклянные глаза мамы. Она комкает на груди халат, смотрит на меня испуганно.
– Третий час ночи, а его все еще нет. У него выключен телефон. У тебя нет номера девочки, с которой он встречается?
Глава 41
– Ба, она ночью искала Германа! – хожу по пятам за бабушкой, пытаюсь убедить ее в том, что маме не нужно идти сегодня на работу.
Я очень боюсь, что у нее снова начнутся приступы эпилепсии. Мне кажется она перестала принимать лекарства. Я не слежу за этим. Мама взрослый человек и привыкла сама заботиться о своем здоровье, но то, что произошло сегодня ночью, это не просто звоночек, это звенящий в набат колокол. У нее серьезные проблемы и у нас вместе с ней, хоть сейчас она и ведет себя, как ни в чем не бывало. Мама продолжает хмуро смотреть на меня, но о Германе даже не вспоминает.
– Джерри, у нее был просто тяжелый день, – шепчет бабушка. – Сейчас ведь все нормально. Надя, не забудь зонт, – бабушка выглядывает в окно, – вон как тучами небо заволокло.
Ночью я отвела ее в постель, попутно объясняя, что Герман сейчас живет в другом месте. Я не стала уточнять где именно, взгляд у нее и так был испуганный, пришлось немного приврать. Спустя пару часов мама проснулась и теперь ведет себя так словно этого разговора не было. Удивительно, как ей вообще удалось уснуть, она отключилась минут через пятнадцать, после того как ее голова коснулась подушки, а я так и просидела рядом с ней почти до рассвета, борясь с жуткими мыслями, кружащими в моей голове.
– Она пьет таблетки? – зужу на ухо бабушке.
– Пьет – нервно произносит она.
– Ты уверена?
– Ты ищешь проблему не там, где следует. Лучше бы за голову взялась. Что ты там вчера учинила? Довела мать, теперь ходишь умничаешь.
– Ну конечно! Кто во всем виноват⁉ Я виновата! – раздражённо всплескиваю руками.
Слышу, как затворяется входная дверь. Мама ушла… Ну и пусть идет! Я ей не нянька!
– Я смотрю, ты в школу сегодня не собираешься? – язвительным тоном произносит бабушка.
– Я в нее не собираюсь в принципе, – забираюсь на диван с ногами. Щелкаю пультом, чтобы чем-то занять руки.
– Ты издеваешься?
– Это вы все надо мной издеваетесь! Я же сказала, что не хочу в нее ходить! Все равно мне не сдать экзамены и не поступить в вуз!
– И что планируешь делать?
– Работать пойду, – отворачиваюсь от бабушки.
– Кем, позволь спросить?
– Придумаю что-нибудь. Не волнуйся на твоей шее сидеть не собираюсь!
Бабушка накрывает ладонью лицо.
– Может хватит? Возьмись уже за голову наконец, потом будешь жалеть об упущенном времени. Ну не сложилось у тебя со споротом, – бабушка присаживается рядом со мной, – жизнь же на этом не закончилась. Без образования никак, Джерри, – бабушка качает головой.
– У мамы есть образование… А толку?
– Мама доверилась не тому человеку, – отворачивается, смотрит в окно. – Полжизни ему посвятила и осталась ни с чем. Ты тоже, как она хочешь?
– Ба, я не пойду туда больше… – отрицательно качаю головой. – Мне плохо там, тяжело…
– Джерри, пусть это будут самые большие трудности в твоей жизни, – скептически произносит она. – Ты ведь сама не подарок. Может нужно быть поприветливее с новыми одноклассниками. Они же вроде пытались с тобой подружиться, разве нет? А что касается этой девочки… Сорокиной. Ты поступила очень плохо. Зачем ты ударила ее, все ведь знают, что она болеет.
Молча смотрю на бабушкино усталое лицо. Рассказать обо всем? Нет, не хочу. Разве она поверит? Перевернет все так, словно я сама зачинщик всех своих неприятностей. Я почти уверена в этом.
– Давай глазунью тебе поджарю?
Так же молча отвожу взгляд от ее лица. Смотрю в пол.
Сомнения по поводу того, что самостоятельная жизнь мне пока не по зубам не перестают одолевать меня. К ним теперь добавилось волнение по поводу состояния мамы. Вот как сейчас уйти? Если бы еще бабушка восприняла мои слова всерьез. Нужно было разбудить ее. Почему я ее не разбудила?
Выглядываю в окно, пытаясь разглядеть Тома за сеткой рабицей, разделяющей наш и соседский двор. Как на зло пса не видно. Ночью он подвывал и поскуливал, а сейчас молчит. На душе тревожно.
Набрасываю на плечи толстовку, попутно нащупывая в кармане увядшее соцветие чертополоха. Сую ноги в бабушкины резиновые тапки. Шлепаю по мокрой траве, останавливаюсь под своим окном. В паре метров от межи так и лежит несожжённая куча бурьяна с рассыпавшимся по верху чертополохом, похоже ее не скоро удастся спалить. С неба начинает накрапывать дождь. Голые ноги в коротких пижамных шортах, моментально покрываются гусиной кожей. Подходить к сетке не спешу. Ногами раздвигаю кустистый дерн, заодно пытаясь высмотреть желтенькую фигурку канарейки.
Делаю несколько шагов к меже.
– Том, – зову шёпотом, с досадой вспоминаю, что не прихватила с собой угощение. – Том, отзовись! – произношу чуть громче продолжая подкрадываться к сетке. – Тооом, – зову еще раз. Мое сердце обрывается и падает в пятки. Том лежит за будкой, я вижу только кусочек его хвоста. Меня вмиг охватывает дикая паника, оцарапывая ладони об проволочную сетку, перебираюсь через забор. – Том! – подбегаю к нему.
Пес лениво поворачивает голову в мою сторону. Нехотя поднимается, смотрит на меня грустными глазами. Рядом с ним перевернутая миска с сухим кормом. Ощупываю его морду. Пытаюсь вспомнить каким должен быть нос у больной собаки. Его нос слегка влажный. Что это значит, он здоров или нет? Пес пару раз проходится шершавым языком по моей ладони, глажу его голову, всматриваюсь в грустные глаза.
– Богдан! – кричу на весь двор. Хотя, чего я его зову, можно ведь позвать деда. – Мирон Иваныч! – кричу и стучу кулаком в дверь. Мне никто не спешит открывать, волнение нарастает с новой и новой силой, оборачиваюсь назад. Том снова лежит, уложив грустную морду на передние лапы.
Решительно жму на ручку и дергаю дверь на себя, она легко поддается мне. Внутри все сотрясается мелкой дрожью, делаю осторожный шаг внутрь.
– Мирон Иваныч! – произношу достаточно громко, застыв на пороге тесной прихожки. Передо мной возникает Колхозник, он трет устало глаза и щурится, смотрит на меня примерно так же, как его пес: хмурым, печальным и слегка болезненным взглядом.
– Том заболел… кажется, его отравили, – начинаю без предисловий и тут же делаю шаг назад, разворачиваюсь и бегу к будке. Колхозник выбегает следом за мной.
– С ним все нормально, – он слегка замедляет шаг, останавливается в паре метров от нас, не спеша подходить ближе.
– Посмотри на него! Он выглядит больным и от еды отказался.
Колхозник очень удивляет меня. Как можно так равнодушно себя вести?
– Он отличный манипулятор. Просто он протестует. Не хочет сидеть на цепи.
Его голос звучит так безразлично, что мне становится не по себе.
– Мне кажется тебе не нужна собака, – подцепив пальцами тугой ошейник, пытаюсь отцепить от него карабин. – Пожалуй, я заберу его себе.
Брови колхозника взметаются вверх, он подходит ближе и скрестив на груди руки, смотрит на нас удивленно. Карабин очень тугой, и мне не сразу удается с ним справиться.
– Больше ничего прихватить с собой не хочешь? – продолжает пялиться на меня круглыми глазами. Том от моих действий заметно оживился и даже весело размахался хвостом. – По-моему он выздоровел… – хмыкает Колхозник, как только я освобождаю пса от цепи, он рвется в сторону и начинает гарцевать по огороду как заведенный.
– Не сажайте его на цепь! – возмущаюсь громко. – Неужели не видно, что он страдает. Зачем вообще заводить собаку если не можешь создать для нее нормальные условия! – продолжаю выкрикивать направляясь к сетке. Перемахнуть через забор одним махом мне не удается, толстовка цепляется за торчащую проволоку. Колхозник подходит и помогает мне отцепить зацепившуюся ткань. Мой взгляд падает на землю, за забором валяется увядший бутончик выпавший из кармана. Колхозник нагибается раньше, чем моя рука проскальзывает сквозь звенья сетки. Он сжимает в пальцах цветок, оборачивается назад. Том продолжает носиться по двору.
– Ты сказала, что его отравили, – произносит настороженно.
Вытащить кисть из крошечного звена оказывается сложнее чем проскользнуть ей вперед. Кручу ладонь, выпрямляя пальцы. Колхозник хватает мою руку и крепко сжав мои пальцы в своей ладони, не отпускает меня.
– Попалась, – посмеивается ехидно. – Почему ты решила, что Тома отравили? Почему пришла его проверять?
– Пусти, – шиплю сквозь зубы.
Я просто в ужасном, просто в отвратительном положении. Я угодила в капкан и самостоятельно выбраться из него не смогу.
– Не отпущу пока не скажешь, что тебя заставило заявиться ко мне во двор с утра пораньше.
– Мирослав обещал отравить твою собаку, если я не ударю Сорокину.
Какой смысл скрывать, я вчера объявила об этом директору.
Колхозник меняется в лице, но вместо того, чтобы отпустить мою ладонь, он сжимает ее еще крепче.
