Текст книги "Никому не говори (СИ)"

Автор книги: Марина Зимняя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 28

Я уже поняла, что молчание и игнор, это неудачный способ избавиться от навязчивого внимания Колхозника. Я решила поговорить с ним, поэтому избегать его сегодня не буду. В конце концов он неплохой парень. Я попытаюсь объяснить ему, что он мне совершенно неинтересен и безразличен.

– Джерри, ты проснулась? – слышу протяжный голос бабушки, раздающийся на весь дом.

– Да! Я в ванной! – отвечаю молниеносно, испугавшись, что бабушка решит заглянуть в мою комнату.

Я совершенно не переживаю по поводу беспорядка, который я устроила вывалив из шкафа всю одежду, но не хочу, чтобы она увидела цветы. Я не убрала за занавеску букет, который поставила в трехлитровую банку, предварительно вылив из нее остатки вишневого компота. Надеялась, что бабушка не проснется так рано, но бабушка не изменяет себе. Чуть свет, она уже на ногах. Я встала в начале седьмого, для того, чтобы вымыть голову и привести себя в порядок. Не хочу выглядеть бледной чуханкой. Ни у кого в школе даже мысли возникнуть не должно, что им удалось меня запугать или вывести из равновесия.

Из душа бежит теплая вода. Склонившись над ванной, вспениваю шампунь на волосах, мысленно поскуливая от боли. Гематома под ребрами ныла всю ночь и не позволяла мне улечься на живот. Сейчас я особо ярко чувствую эту боль, но все равно, дважды намыливаю и смываю шампунь с волос и только после этого с облегчением разгибаюсь.

– Что ты будешь на завтрак? – бабушка стоит у двери. – Будешь яичницу? Может оладушек напечь? Ты чего подскочила так рано? – продолжает стоять над душой бабушка.

– Сделай мне пару бутеров и достаточно, – выхожу в коридор, по пути наматывая на голову полотенце. – Мама спит? – вскидываю на нее взгляд.

Бабушка кивает и отворачивается от меня, совершенно не протестуя по поводу бутербродов.

Захожу в комнату и первым делом, убираю букет за занавеску, опустив его со стола на пол. Коричневая портьера слегка топорщится, укладываясь поверх пышных листьев, но в целом цветы заметны, только при внимательном рассмотрении.

Я выгляжу бледной. Разглядываю свое лицо впритык приблизившись к зеркалу. Под глазами пролегли темные круги, скулы заострились, а щеки будто бы впали. Выворачиваю на стол свою косметичку, беру тональный крем, тушь. Спустя минуту возвращаюсь за щипчиками. Я совершенно себя запустила, на мои брови невозможно смотреть. С весны к ним не прикасалась.

– Джерри, я хотела тебя попросить… – бабушка заглядывает в комнату, от чего я дергаюсь и мажу щеточкой от туши по нижнему веку сведя насмарку все мои старания замаскировать тени под глазами. – У вас сегодня фотографирование, что ли? – позабыв, о чем хотела меня попросить, интересуется бабушка, пока я убираю следы туши с кожи ватной палочкой.

– Какое фотографирование? – поворачиваюсь к ней.

– Да, действительно, какое фотографирование, – отмахивается бабушка, – ты ведь еще не выпускница. Я хотела попросить тебя зайти на почту после школы. Сейчас принесу извещение. Там письмо заказное, нужно забрать.

– Хорошо, заберу, – бормочу я, скосив взгляд на занавеску, за которой прячутся цветы.

Перерыв все вещи, я так и не нашла ни одних целых капроновых колготок. У меня точно была новая пачка, но куда она запропастилась, я так не поняла. Те, что я нашла, никуда не годятся, не буду же я ходить в колготках с затяжками. Стараясь не разбудить маму, роюсь в ее комоде.

– Что ты ищешь? – мама приподнимает голову, медленно моргает.

– Ничего, спи… – бормочу себе под нос, продолжая исследовать ящики.

– Джерри! – слегка прикрикивает она, поднимаясь с кровати, пошатываясь на ватных ногах, идет ко мне, не позволяя мне дернуть верхний ящик комода, придержав его ладонью. Смотрит на меня возмущенным взглядом. – Что ты ищешь в моих вещах? – повышает голос.

– Хотела одолжить у тебя колготки, – отвечаю язвительно, меня моментально выводит из себя ее взвинченное настроение.

– Ты могла бы просто попросить! – мама собирается приоткрыть ящик, который не позволила мне вытащить, но я резко толкаю его ладонью, задвигая обратно. – Уже не надо, – выхожу из ее комнаты.

– Джерри! – летит мне в спину. – Возьми!

– Не надо! – повторяю снова.

Мама идет следом за мной, заходит в комнату. Я рассовываю по полкам вещи не реагируя на нее. Она кладет на кровать новую упаковку с черными колготками.

– Забери, я передумала!

Это была плохая идея. Я очень редко ношу юбки. С чего вдруг, сегодняшний день, должен стать исключением. Злюсь не на маму, а на себя, но выходит так, что отыгрываюсь сейчас на ней.

– Что это у тебя? – мама собирается дернуть в сторону занавеску, за которой прячется букет.

– Не трогай! – в два шага пересекаю комнату и отталкиваю ее руку.

– Что ты прячешь⁈ – игнорируя мой протест, мама отдергивает в сторону занавеску. Ткань цепляется за колючки на листьях, банка переворачивается, вода растекается по полу, под снопом завалившихся на бок цветов.

Я подхватываю букет на руки не взирая на шипы и колючки.

– Я сказала не трогай!! – кричу на нее, чувствуя, как кожу прокалывают иглы. Мама смотрит на меня в недоумении, слегка отступает назад. Кидаю цветы на стол, сев на корточки поднимаю банку. – Уйди отсюда!

– Я принесу тряпку.

– Я сама уберу! Выйди и не заходи ко мне в комнату больше! Поняла⁉ – чувствую, как соль начинает щипать глаза.

– Ты чего завелась, дочь? – мамин взгляд бегает по моему лицу.

– Что тут у вас происходит? – в дверном проеме появляется бабушка. – А чертополох откуда?

– По пути из школы нарвала, – проношусь мимо нее, собираясь найти половую тряпку.

Меня трясет мелкой дрожью, сердце неистово колотится, а синяки на теле горят так, словно кто-то поджаривает меня паяльной лампой.

– Джерен, я уберу! Сядь позавтракай, – бабушка снова за моей спиной. – Слышишь меня! – продолжает ходить за мной по пятам.

– Да, оставьте уже меня в покое!! Просто отстаньте от меня! – голошу я, начиная рыдать. – Просто, оставьте меня в покое!! – сажусь на корточки, зарываясь пальцами в еще влажные волосы. Реву белугой. Слезы капают на пол: кап-кап-кап…

– Внуча… – бабушка пытается поднять меня за плечи, – ты чего, внуча?

– Ничего! – сбрасываю с плеч ее руки и шмыгнув за дверь ванной, запираю ее.

Глава 29

Бабушка оставляет свой пост около двери минут через десять. Я слышала, как она тяжело вздыхала стоя за стеной, больше никаких вздохов я не слышу, зато слышу, как она переговаривается с мамой вполголоса, пытаясь убедить ее выяснить, что со мной происходит.

– Что тут выяснять? Она всегда была сложной, а тут еще возраст такой противный и обстоятельства. Сама же видишь, насколько сильно поменялась наша жизнь. Естественно, она бунтует, ей все не нравится!

– У меня предчувствие, Надя… Как бы не случилось никакой беды. Что это за психи? Еще нервного срыва нам не хватало. Поговори с ней по-матерински, может она поделится с тобой. Меня ведь даже слушать не будет, а ты все-таки мать…

– Перебесится, – доносится из дальней комнаты. – Роб, конечно повел себя слишком радикально, но в этом я с ним солидарна. То, что она натворила ни в какие ворота не лезет. А если бы она убила этого мальчишку или покалечила. Мама! Да, я как подумаю, чтобы было если бы…

Включаю холодную воду, ее шум заглушает их разговор.

Я бы не промахнулась, – твержу про себя. – Я даже мысли такой не допускала, что я могу промахнуться, – умываюсь ледяной водой, наконец успокоившись окончательно.

– Я не буду завтракать, – кидаю бабушке выходя из ванной, на ходу собираю высокий хвост из все-еще влажных волос.

– Выйди из моей комнаты, – произношу спокойно и хладнокровно глядя на маму, продолжающую сидеть на моей кровати.

– Как ты со мной разговариваешь? – шепчет она, тяжело вздыхая.

– Выйди! Мне нужно переодеться, – стою на своем.

– Джерри, так больше не может продолжаться, – она опускает взгляд. – Почему ты так себя ведешь? Ты же понимаешь, что мне сейчас очень тяжело. Герман на лечении… – она перемещает взгляд на окно.

– Чего ты от меня хочешь? Что бы я тебя пожалела?

– Чтобы ты меня поддержала, – тут же произносит она. – Ты не разговариваешь со мной. А когда смотришь на меня, я не вижу в твоих глазах ничего кроме упреков. Да! – она подскакивает с кровати. – Я плохая мать! Я знаю! – произносит излишне эмоционально.

Усмехнувшись, покачиваю головой.

Мне больше не десять лет, ма…

Лет до десяти подобная манипуляция срабатывала на ура. Тогда я бросалась ее обнимать и говорила, что она самая лучшая мама.

Мама смотрит на меня укоризненно.

– Не парься, – отворачиваюсь от нее. – Я к тебе без претензий, ты можешь жить как хочешь, делать, что хочешь, работать, где хочешь… – стягиваю через голову футболку, но резко спохватившись, что раздеваюсь лицом к не зашторенному окну, прижимаю футболку к себе поворачиваясь к окну спиной, а лицом к маме. – Не обращай на меня внимания. Я живу с тобой ровно до совершеннолетия.

Мамин взгляд впивается в мой живот. Скомканная ткань прикрыла грудь, но не скрыла синяк размером с крупное яблоко, украшающий мой живот.

– Что это⁈ – вскрикивает она, пытаясь выдернуть из моих рук футболку. Не позволяю ей это сделать. Пальцы срастаются с плотным трикотажем в единое целое. – Что это такое, я тебя спрашиваю⁈ – мама осматривает мои бедра, на которых тоже виднеются синяки, правда не такие яркие и на контрасте с животом почти незаметные.

– Упала, – спокойно произношу я, стараясь вести себя расслабленно, как ни в чем небывало.

– Как можно так упасть? – мамин взгляд продолжает метаться по моему телу.

Отворачиваюсь от нее, задергиваю штору. Отбрасываю футболку в сторону. Быстро надеваю лифчик и заранее приготовленную рубашку.

– Футбольный мяч в живот прилетел, – пожимаю плечами, – удар был настолько сильным, что сбил меня с ног.

Мама молчит.

Я застегиваю пуговички на рубашке.

Неужели поверит?

А я бы поверила в такое, будь я на ее месте? Нет… не поверила бы…

Застегиваю последнюю пуговичку. Иду к кровати, подхватываю с нее упаковку колготок, которые не собиралась надевать. Рву тонкую пленку, извлекая картонку из пачки.

– Ладно, одевайся, – бормочет мама, опуская глаза. – Болит? – спрашивает уже в дверях.

– Не-а, – поворачиваюсь к ней улыбнувшись.

– Нужно быть аккуратней, а если бы он прилетел тебе в лицо.

– То сломал бы мне нос, – улыбка сама растягивается на губах.

В том, что по спортивной площадке летают мячи, тоже я виновата. Не тот человек, который его пнул, не случай, из-за которого это могло произойти, а я… Я должна быть аккуратней.

– Ну хоть пару раз укуси, – бабушка топчется рядом со мной, пока я набираю в банку воду, подсовывает мне бутерброд на блюдце.

– Я же сказала, не буду, – ухожу к себе, ощущая, как на бедрах колышутся складки юбки-тенниски. Я носила ее в восьмом классе и сейчас явно выросла из нее, но я все равно решила остаться в ней. В конце концов, если меня не пустят в школу из-за неподобающей длины мне же лучше. Вернусь домой и больше сегодня в школу не пойду. Устанавливаю банку на стол. Осторожно вставляю в широкое горлышко колючие стебли. Пурпурная бахрома лепестков над колючей шишечкой кажется такой нежной. Осторожно касаюсь ее пальцами, приближаюсь к цветку лицом и вдыхаю тонкий едва заметный аромат. Мне четко слышится запах меда, пудры и подсохшей травы. Вкусный запах. Еще раз глубоко вдыхаю его аромат.

– Джерри! Ты еще не ушла? – кричит бабушка из коридора. – Тут Богдан пришел. Спрашивает, дома ли ты, – бабушка заглядывает ко мне в комнату. Пальцы сильнее чем нужно сжимают последний стебель цветка. Колючки цепляются за рукав.

– Богдан, заходи, она у себя, – бабушка пропускает Колхозника ко мне в комнату.

– Привет! – улыбается мне он, пока я засовываю последний стебель в банку, предварительно оторвав его от рукава.

Колхозник плюхается на мою кровать, откидывается спиной к стене, смотрит в потолок, улыбается.

– Отлично выглядишь, – смотрит на окно, прикрытое занавеской, закусив уголок нижней губы.

Мое лицо моментально вспыхивает огнем.

Я закрашу это долбаное окно краской. Неужели он видел?

– Мог бы подождать меня за двором, – пытаясь унять откуда не возьмись появившуюся дрожь в голосе. Отворачиваюсь. Хватаю расческу, принимаюсь расчесывать хвост.

– Мог бы, – продолжает улыбаться он, смотрит на цветы. – Теперь так и буду делать, – стреляет взглядом в меня.

Он приперся проверить, не выбросила ли я цветы. Вот же…

– Ну что, пойдем? – поднимается с кровати он.

– Ребята, попейте чая? До занятий еще двадцать минут, тут идти то от силы десять быстрым шагом. Я уже налила, – бабушка мнется в дверях.

Колхозник переводит на меня взгляд. Цокаю про себя. Он же вечно голодный, лопает все, что не приколочено.

– Ладно, – бросаю рюкзак на стул. – Пойдем, попьем, – выхожу из комнаты, чувствуя спиной его взгляд. Машинально одергиваю юбку. Зря я, наверное, ее надела, но переодеваться теперь как-то глупо…

Глава 30

– Почему ты плакала? – Колхозник склоняется над моим ухом, в тот момент, когда я подношу кружку с чаем к губам.

– Я не плакала, – поворачиваю голову, смотрю на него в упор.

Между нашими лицами не больше двадцати сантиметров. Его взгляд мечется между моими глазами и губами. Сердце подскакивает к горлу. Горло перехватывает спазмом, а дыхание становится рваным… то учащается, то замирает.

Отклоняюсь назад, откидываясь спиной на спинку дивана. Колхозник отстраняется на секунду позже, отводит взгляд в сторону.

– Ешь, – киваю на тарелку с бутербродами.

Сама подхватываю бутер с маслом и сыром, откусываю крошечный кусочек. Делаю вид, что жую.

– Я не голодный, – Колхозник подпирает ладонью подбородок, смотрит на меня. – Просто решил составить тебе компанию.

– Жуй, давай, неголодный! – закатываю глаза.

Не буду же я ему признаваться, что согласилась на завтрак из-за него. Колхозник улыбается и протягивает руку к тарелке. Взгляд цепляется за его длинные пальцы и идеально ровные ногти. Мне становится даже немного стыдно за отсутствие маникюра на своих руках. Откуда у него такие ногти? И ресницы? И волосы? Это вообще нормально, когда у какого-то Колхозника такая грива? У меня по сравнению с ним три пера на голове…

– У нас сегодня совместная физ-ра, – произносит прежде чем откусить от бутерброда.

– Я не иду, – отпиваю чай, кладу свой недоеденный бутер обратно на тарелку. Я даже есть при нем не могу. Мне кусок в горло не лезет. Боюсь поперхнуться.

Колхозник в два укуса расправляется с хлебом с маслом и сыром. Делает большой глоток чая. Отпивая сразу полкружки.

– Давай, не пойдем вместе?

– Вместе вряд ли получится. Но мы можем не идти по отдельности, – поднимаюсь из-за стола, смахиваю с подола невидимые крошки.

– Тебя отпустят погулять вечером? – словно не понимая моего посыла произносит он.

– Я ни у кого не спрашиваю, – направляюсь к двери. Руки сами придерживают колыхающиеся складки юбки сзади.

– Вот и отлично, – нагоняет меня. – Значит отпрашивать у мамы тебя не придется.

– Вот этого точно делать не надо, – цежу сквозь зубы.

– Понял, не дурак, – улыбается он. – Ты ни у кого не отпрашиваешься, – улыбается.

Что меня дернуло надеть эту юбку? Скрючившись в три погибели, пытаюсь обуться и не засветить трусами. Хорошо, что колготки плотные, но все равно они полупрозрачные. Кое-как изловчившись тянусь к рюкзаку, который держит Колхозник в правой руке. Он заводит руку за спину и снова растягивается в улыбке.

– Ты серьезно? – пытаюсь скривить недовольную гримасу, но внутри снова щекотно. Я до сих пор так и не поняла, приятна мне эта щекотка или нет. Скорее нет. Я чувствую себя не в своей тарелке, когда просыпается это ощущение.

– Позволь мне побыть джентльменом, – медленно растягивая слова изрекает Колхозник и открывает передо мной дверь.

Хорошо, что мама меня не провожает. А бабушка уже копается в огороде.

– С тебя такой же джентльмен, как с меня благородная дама, – пытаюсь забрать у него свой рюкзак, но он ловко отводит руку, не позволяя мне за него схватиться. – Ну мы же не в первом классе, – цокаю недовольно.

– Да? А мне иногда кажется, что в первом, – бросает мне обернувшись, отворяет калитку.

– На что ты намекаешь?

– Подумай, – пожимает плечами.

– Хочешь сказать, я веду себя как ребенок.

Он снова пожимает плечами, слегка обогнав меня, идет спиной вперед, закидывает на плечо мой рюкзак вторым слоем на свой.

– Говори, о чем сейчас думаешь!

– Какая разница, – снова эта коварная улыбочка, и он разворачивается лицом в одно направление со мной. Под ногами скользит вымокшая от ночного дождя земля. Стараюсь ступать как можно осторожней, чтобы не испачкать обувь.

– Чего ты улыбаешься? – останавливаюсь перед широкой лужей, преградившей нам путь.

Он не спрашивая обхватывает меня за талию и в три шага преодолевает узкую бровку суши, пронеся меня над водой, ставит на землю. Его рука отпускает меня не сразу. На несколько секунд задерживается на моих ребрах, прямо под грудью. Ахаю от резко прострелившей боли, похоже он принимает этот «ах» на свой счет. Его глаза загораются еще более ярким блеском, лицо подается ко мне. Резко отпрянув, разрываю наш зрительный контакт.

– Ты и сегодня собираешься опоздать на первый урок?

– Почему нет? – цепляет мою руку, сплетая наши пальцы.

– Да ладно! Ты же отличник. На медаль идешь.

– Откуда ты знаешь?

– Слышала… – не знаю куда деть глаза, дергаю руку, но он крепко в меня вцепился, не отпускает.

– Ты мне нравишься.

Ну что со мной происходит? Я топчусь на месте не зная куда себя деть. Я ведь далеко не робкого десятка. Почему не могу отшить его, как отшивала того же Кулака.

– А ты мне… – облизываю вмиг пересохшие губы. – А ты мне нет! – вскрикиваю еще раз, дергая руку.

На этот раз, пальцы беспрепятственно выскальзывают из его ладони. И дело не в том, что они у меня почему-то вспотели. Он отпустил меня. Улыбка на его лице становится грустной, огонь в глазах гаснет.

– Совсем? – переспрашивает тихо, опустив взгляд на землю.

Молчу. Губы онемели и отказываются шевелиться.

– Ты хороший парень, Богдан, – бормочу тихо, так же, как и он уткнувшись взглядом в сырую землю. По телу бежит холодок, синяк под ребрами напоминает о себе ноющей болью. – Я не хочу тебя расстраивать и обижать не хочу. Но мне не нужно твое внимание. Оно меня напрягает и мешает спокойно жить.

– У тебя кто-то есть? – звучит ровно, даже слегка равнодушно.

– Да, – лгу не раздумывая.

Он всегда меня дико бесил. Бесил своим существованием в соседнем дворе. В нашу первую случайную встречу я назвала его про себя Колхозником. Пусть им же он остается и дальше. В моей жизни и так достаточно потрясений и проблем. Еще не хватало поощрять его внимание. Напридумывает себе неизвестно чего… А мне оно надо? Не надо. Мне бы день продержаться, да ночь простоять. Пережить эти паршивые два года и уехать куда-нибудь подальше. Мне никто не нужен, я хочу быть сама по себе и ни от кого не зависить. Не хочу быть такой же, как мама. Я боюсь себя, боюсь своей реакции на него. Мне нужно отключить все чувства и включить голову.

– Жаль, – горько усмехнувшись произносит он и делает шаг в направлении школы.

Иду следом за ним опустив голову. В горле стоит ком, легкие распирают ребра. Сердце бьется в горле, на глаза набегают слезы. Ну почему мне так больно и горько? Это ведь всего лишь Колхозник.

К крыльцу школы мы подходим молча. Я была уверена, что он донесет мой рюкзак до кабинета, но он отдает мне его в раздевалке.

– Пойду… – вздохнув, произносит он.

– Иди, – с трудом выдавливаю из себя и провожаю взглядом его спину.

Глава 31

Смотрю в пол не в силах поднять глаза. Он ушел, на ходу вставляя наушники в уши. Я не смотрела ему вслед, но чувствовала, что он больше не обернется. Я видела, как дрогнул его подбородок, когда я сказала, что он не нравится мне. Все внутри сжалось, съежилось, скрутилось в тугой жгут. В голове закружились мысли: «Может зря я так? Мы ведь могли бы просто дружить… Почему нет? Он ведь мог бы выслушивать иногда меня, как Герман. Я могла бы выгуливать Тома или просто играть с ним изредка. Вовсе необязательно ведь встречаться?». Но тут же внутренний голос холодный и черствый вмешался в монолог моих мыслей: «Он ведь не захочет просто дружить! Что если спустя некоторое время я пойму, что задыхаюсь, что он раздражает меня свей назойливостью и правильностью одновременно.» Я поступила правильно. Ему же лучше. Зачем разбивать сердце хорошему мальчику?

– Почему без сменки? – кто-то гаркнул мне в спину, отчего я вздрогнула и обернулась назад. – И что за внешний вид⁉ Ирина Христофоровна увидит, отправит переодеваться! – крупная женщина в сером халате с красным одутловатым лицом в рытвинах, одной рукой сжимала чиренок швабры, другой упиралась в правый бок. – Я тебя здесь не видела раньше. Новенькая, что ли?

– Ага, новенькая, – попыталась протиснуться мимо нее, чтобы выскользнуть из-за зарешёченного помещения гардероба. Она слегка отклонилась назад, не позволяя мне совершить маневр.

– Ты чья будешь? Или приезжая?

– Пустите! Звонок прозвенел! Я опаздываю на урок.

– Да, что ты говоришь! Деловая! Шастают тут без сменки, голыми задницами сверкают. Здоровые лбы, а никакого уважения к чужому труду.

– Женщина, отойдите! – оглядевшись по сторонам, повысила голос. В гардеробе никого не было, в холле тоже было пусто.

– Какая я тебе женщина! Тамара Егоровна меня называй! Ишь, хабалка! – тетка начала наступать на меня, как огромная серая гора. – На, вот! – всучила мне замызганную, деревянную ручку швабры. – Мой!! – в лицо ударил гнилостный дух перегара. Я отпрянула назад, поборов приступ вмиг подступившей тошноты к горлу.

– Еще чего⁈ – попыталась вернуть ей инструмент. Тетка крепко вцепилась в мое запястье.

– Мой, я сказала! В край охамели уже! На улице грязища, а они как шастали по лужам, так и прутся в помещение. Бессовестные!! – указала взглядом на светлый линолеум в следах от грязной обуви.

– А я здесь причем⁈ – даже не пытаясь говорить тихо, выдала я. – Я одна, что ли без сменки? У меня обувь чистая! А мыть пол, это вообще-то ваша работа!

– Поглядите на нее! – лицо тетки стало багровым и еще более отталкивающим. – Какая-то сикуха, будет мне указывать, что я должна делать! Ты должна носить сменную обувь! Где твоя сменка, где⁈ – она схватилась за лямку моего рюкзака. Липкий страх, окутал меня с головы до самых пяток. Спятившая тетка зачем-то пыталась отнять мой рюкзак. Швабра с грохотом свалилась на пол, я попыталась оттолкнуть ее от себя, но не тут то было.

– Я тебя сейчас, как кошонка поганого мордахой макну в эту грязь, паразитка! – тетка схватила меня за шею и попыталась наклонить. От ее халата несло потом и застарелым запахом прогорклого масла. Она так крепко в меня вцепилась, что возможности выкрутиться практически не представлялось.

– Пусти, чокнутая! – шипела сквозь зубы, объятая диким страхом, оказаться лицом на полу. – Пусти, – нога поползла по скользкому полу, слезы подобрались к глазам. – Пусти! – я дернула ногой, угодив ей в ведро с водой. Емкость с грязной водой опрокинулась, разлившись болотом под ногами.

Тетка отпустила меня, заматерившись сквозь зубы.

– Что здесь происходит? – в дверном проеме отгороженного решеткой помещения, стояла директриса. – Тамара Егоровна, я вас спрашиваю, что здесь происходит? Вебер, ты почему не на уроке? – окинув меня скептическим взглядом, перевела взгляд на уборщицу.

– Да, вот, ходят тут без сменки, бессовестные, – опустив взгляд, тетка елозила тряпкой по разлитой луже.

Меня трясло мелкой дрожью, дыхание сбилось, а шея сзади горела огнем.

– Джерен, быстро на занятия! – еще раз стрельнув в меня взглядом произнесла директор.

– Нет уж, ни на какие занятия я не пойду! Вызывайте полицию!

– Что? – обе женщины впились в меня удивлёнными взглядами.

– Не вызовите… – кивнула. – Я найду к кому обратиться! – кое-как совладав с дыханием, произнесла твердо.

– Вебер, стой! – теперь за запястье меня схватила другая рука. – Объясни, что тут произошло?

– Что произошло? Да, ничего не произошло, – затараторила тетка. – Я спросила, где ее сменная обувь, а она хамить начала!

Глаза сами взметнулись вверх, зачем-то оглядев периметр помещения. В правом углу я заметила глазок камеры. Как я не догадалась, найти его, когда кто-то топтался по моей куртке.

– Посмотрите запись! – указала взглядом в правый угол.

– Да она нерабочая, что там смотреть! – тут же пробормотала уборщица. – Иди уже, нахалка! Устроила тут погром, сколько теперь убирать.

– Нерабочая? – перевела взгляд на директрису. – Я напишу на вас заявление! – пальцем указала на тетку, полностью успокоившись. – Пусть полиция разбирается, что тут рабочее, а что нет.

– Вебер, успокойся. Пойдем со мной, – директриса кивнула в сторону выхода.

– Ирина Христафоровна, да что с ней разговаривать! В какую полицию она пойдет⁉ На юбку ее гляньте, прости…

– Тамара Егоровна! – голос директрисы эхом разнесся по пустому безлюдному помещению. – Вы тоже идете с нами.

– А кто порядок здесь наводить будет? Сейчас мальцы прибегут с физкультуры, поубиваются ведь на мокром полу.

– Тамара Егоровна, – процедила директор повелительно и зацокала каблуками в направлении приемной.

Я не чувствую никакого удовлетворения. Шея до сих пор горит, отвратительное ощущение унижения стискивает горло стальным обручем, даже не смотря на то, что уборщицу заставили передо мной извиниться. Директор обещала ее наказать, но просила не выносить эту ситуацию на всеобщее обозрение. Я набралась наглости и попросила прокрутить в ускоренном темпе запись трехдневной давности. Так я узнала, кто сорвал мою ветровку с крючка и потоптался по ней ногами. Об этом тоже меня просили не распространяться. Обещали наказать виновного и привлечь к ответственности, только бы я молчала.

Директор изменилась в лице, увидев Сорокину топчущую мою куртку. А я почему-то совсем не удивилась. Не могу сказать, что я подозревала ее, но шоком, как для директора, для меня это не стало. Наши разборки растянулись почти на целый час. Поэтому я стою в коридоре второго этажа и наблюдаю в окно урок физкультуры, который вопреки ненастной погоде проходит на улице. На заасфальтированной баскетбольной площадке десятый и одиннадцатый класс. Я не свожу взгляда с Колхозника. Он классно играет и сильно выделяется на фоне остальных пацанов. Так же хорошо сложен разве что один парень из одиннадцатого, но у него совершенно несимпатичное лицо, даже некрасивое, пожалуй. Парни играю на улице, а девок не видно. Значит они занимаются в зале. У меня нет никакого желания спускаться в спортзал, но Сорокину выцепить все-таки хочется. Я не могу проглотить это. Может я и спишу ее поведение на то, что она шизичка, но поговорить с ней хочу.

Скользя гладкой подошвой кед по слизанным полукруглым краям ступеней, замираю на лестничном пролете, наткнувшись взглядом на занимательнейшую картину в окне. На шее Колхозника висит какая-то девка. Он делает оборот вокруг своей оси, придерживая ее за талию, ставит на землю. Она стоит ко мне полубоком и говорит что-то очень эмоционально, параллельно жестикулируя руками. А он стоит, слушает и… улыбается ей.