Текст книги "Никому не говори (СИ)"

Автор книги: Марина Зимняя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18

Ноги гудели и просили покоя, но я не могла остановиться. Бесцельно шагая по темным улицам, я не спешила домой. Я бродила по безлюдному, словно вымершему поселку, в трех кварталах от бабушкиного дома, намеренно не переходя условную черту. Я не хотела возвращаться домой.

Вокруг тишина. Вечер темный. Воздух плотный и ватный. Беззвездное небо похоже на старое стеганое одеяло. Оно висит очень низко и давит на голову.

Музыка, гремящая на весь поселок стихла. Легкая усмешка коснулась моих губ, когда я вспомнила охреневшее лицо Виталины. Ее реакция была вполне ожидаемой, но я все равно не без удовольствия буду вспоминать ее квадратные глаза и дикие вопли. Болт вылетевший из арбалета всего лишь снес алюминиевую банку с какой-то бурдой, стоящую на столе рядом с ней. А воплей было столько, словно я выбила эту банку из ее руки.

Я потеряла счет времени и если бы не легкий озноб, холодящий меня под слегка влажной одеждой, я готова была бы бродить так до утра.

Где-то вдалеке залаяла собака. Слух напрягся сам собой, и я расслышала отдаленный шум трассы.

Из куста сирени, растущего по-над покосившимся забором заброшенного двора донесся шорох. Треснула старая ветка и этот треск заставил меня остановиться. Сердце глухо стукнуло где-то в горле. Воздух вырвался из груди рваными толчками. Перед глазами возникла скорая помощь, пронесшаяся около часа назад вдаль по улице.

Первая мысль – мама! Ноги сами сорвались с места.

«Быстрее! Быстрей!» – приказывала сама себе, чувствуя, как новая порция холода ползет по позвоночнику. В голове клубилась тысяча мыслей. Одна из них, самая здравая и логичная заставила меня сбавить темп. Если бы плохо стало маме или бабушке одна из них обязательно бы мне позвонила.

Быстрые шаги пульсом отдавались в висках. Я шла быстрым шагом, пытаясь унять разбушевавшееся сознание. С ними все нормально, помощь могла понадобиться кому угодно.

Уже на повороте в наш проулок мне почудились шаги за спиной. Инстинктивно обернулась, поймав взглядом тень старого тополя похожую на сгорбившуюся старуху. Взгляд просканировал темноту улицы. Никого, только серое полотно дороги, лужи, тускло отражающие далекий фонарь, да безмолвные силуэты деревьев.

Заржавевшая металлическая задвижка калитки почему-то не поддалась мне. Пошарила ладонью за калиткой попытавшись нащупать крючок служивший дополнительным запором. Крючок бесполезно болтался в своей петле издавая легкое бряцание ударяясь об металл. Пришлось навалиться на шершавую поверхность и снова дернуть задвижку. Калитка отворилась сопровождая это действие противным скрипом. За забором послышался злобный рык собаки. Соседский двор тонул в кромешной тьме. Под козырьком низко нависавшим над крыльцом дома, тускло горела лампочка.

– Джерри, это ты? – из-за приоткрывшейся двери послышался голос бабушки. – Ребята тебя проводили? – не дожидаясь ответа продолжила она, придерживая рукой пошатывающиеся перила, спустилась с крыльца сделав несколько шагов ко мне навстречу. – Как погуляла? – словно не замечая моей немоты сыпала вопросами бабушка, снимая с колышка перевернутый горлом вниз трехлитровый баллон. – Совсем памяти нет, – покачала головой, – сегодня же суббота. А у меня из головы вылетело, что по субботам Людмила мне молоко оставляет. Мирона Иваныча в больницу увезли, давление у него подскочило. У меня все и вылетело из головы, думала с ним ехать придется, но Богдан сам поехал. Ему еще днем нехорошо было, – не переставала вещать бабушка.

На душе отлегло. Скорая приезжала к соседям. Значит мама в порядке.

– Не хочешь со мной пройтись? – бабушка кивнула в сторону калитки.

– Ба, я нагулялась. А мама, где?

– Мама спит. Ты ее не буди только.

Показалось, что в ее глазах проскользнула тревога.

– Ладно. Не буду, – пожала плечами я.

Я быстро приняла душ, забросив свои взмокшие вещи в стирку. От голода сосало под ложечкой, ноги сами повели меня на кухню. Распахнув холодильник, поняла, что не смогу ничего съесть, тошнота подступила к горлу, как только я мысленно вернулась на пару часов назад. Я пыталась убедить себя, что ничего не произошло, что мне просто нужно лечь и дождаться, когда сон сморит меня, но сон не шел, и сердце все равно было не на месте.

К этому невозможно привыкнуть за неделю.

Распахиваю глаза, пялюсь в белый потолок. Повторный крик петуха раздается с новой силой, заставляя пространство вокруг содрогаться от этого звука. Самое обидное, что это не бабушкин петух. Наш, наверное, немой, я ни разу не слышала, как он поет. Самый горластый петух на деревне живет во дворе Колхозника, он начинает орать чуть свет каждый божий день. Похоже он просится в суп. Я бы только ради этого разок улыбнулась Колхознику, только бы не просыпаться каждый раз под эти вопли.

Закутываюсь в одеяло накинув его на голову. Шлепаю босыми ногами по холодному деревянному полу. Слегка сдвигаю занавеску, выглядываю на улицу. За окном удивительно прозрачно. Осень уже тронула траву первой сединой. От влажной перекопанной земли в огороде, поднимается легкий парок. Приоткрываю створку окна, тяну носом запах. Кажется, я начинаю к нему привыкать.

Петух смолк.

Прислушиваюсь к тишине раннего утра. На кухне начинает бормотать телевизор. Бабушка или мама уже готовят завтрак, мой желудок отзывается на эти мысли легким урчанием.

В голову снова лезут события вчерашнего вечера, но я гоню их прочь. Теперь я знаю, что из себя представляют люди с которыми мне предстоит видеться каждый день. Не буду думать о них хотя бы в выходной.

– Доброе утро, – забираюсь с ногами на кухонный уголок, приветствуя бабушку забалтывающую тесто на блины.

– Доброе… Выспалась? – улыбается мне бабушка, не отвлекаясь от дела.

– У мамы все нормально? – ломаю в ладони сушку, закидываю четвертинку в рот. – Я вчера заглянула к ней, у нее пахло успокоительными каплями.

– Ей нужно свыкнуться, Джерри, – не поднимая глаз произносит бабушка, начиная интенсивнее работать венчиком. – Не поможешь мне? Ты умеешь? – кивает на тонкую сковороду блинницу.

Поддев зубочисткой край зарумянившегося блина, переворачиваю его подхватив отошедший от сковороды край пальцами.

– Надо же, – улыбается бабушка. – А, я так и не научилась руками переворачивать. Всю жизнь лопаткой, – бабушка режет зелень. Она уже натерла сыр и нарезала ветчину. Сегодня на завтрак у нас будет не каша.

– Я недавно научилась, – наливаю на сковороду следующую порцию жидкого теста. – Герман любит блины с творогом. Когда мама жила здесь, я пекла пару раз, только он не поверил, что они домашние, – усмехаюсь, вспоминая реакцию брата.

Он и правда решил, что я их заказала. Интересно, как он? Нужно узнать можно ли его навестить. Я бы напекла для него блинов с творогом и сказала бы, что купила их по пути.

Бабушка заворачивает начинку в блины, я допекаю последний.

– Накинь халат. А лучше оденься.

– Зачем?

– Отнеси Богдану. Он вчера в первом часу домой на такси вернулся. Узнай, как там Иваныч.

Бабушка говорит, а у меня ни с того ни с сего начинает частить пульс. Во рту пересыхает. Язык прилипает к небу.

Мне вообще не нравится эта затея. Но в голову не приходит ни одной адекватной причины, чтобы отказать бабушке в ее просьбе.

– Давай! Давай! Отнеси пока горячие. Пусть позавтракает парнишка.

Понятия не имею, что со мной происходит, но я послушно плетусь в свою комнату переодеваться.

– Ба! А собака⁈ – возвращаюсь обрадовавшись, что идти не придется.

– Том не покусает. Хороший пес, – не отвлекаясь от дела произносит она. – Если боишься, покричи. Богдан рано встает.

Глава 19

Том значит…

Да уж. Кто вообще так называет собак? Гром, Зевс, Рекс, Джек… Да этих кличек миллион! Причем вообще тут Том⁈

Стою напротив соседский калитки не решаясь толкнуть ее. Она не заперта и войти во двор не составит никакого труда, но я не могу сделать этого шага. И дело даже не в собаке, наблюдающей за мной, дело в каком-то внутреннем тормозе, не позволяющем мне сдвинуться с места.

Я смотрю на молодую немецкую овчарку, а она смотрит на меня. Пес лежит на крыльце охраняя вход в дом. Смотрит на меня своими умными, грустными глазами и молчит.

Ну! Залай уже что ли… или хотя бы порычи, – мысленно умоляю пса подать голос. Но он как на зло не собирается мне помогать.

Мой язык отказывается называть Колхозника по имени. Может попробовать фамилию?

Так и мнусь у калитки. Кручу в голове фразу, которую нужно будет произнести в момент, когда я всучу ему тарелку. Ну до чего же дурацкая затея посетила бабушкину голову!

С неба начинает накрапывать дождик.

Замечательно! Просто прекрасно!

Злюсь на себя. Ну, что сложного то?

Толкают калитку, делаю шаг во двор. Одновременно с этим пес поднимается. Уши Тома напрягаются и чуть подаются вперед, золотисто-карие глаза впиваются в меня мертвой хваткой. Наверное, именно так работает закон подлости, вот если бы мне нужно было незаметно проникнуть в дом, собака бы сразу подняла шум, и хозяин бы тот час высунулся бы на ее лай.

Дождь уже не накрапывает, а срывается с довольно приличный силой. Нехотя плетусь по дорожке, собираясь нырнуть под козырек над дверью.

Ну что, будем знакомы… Том, – улыбаюсь песелю и протягиваю руку к его морде.

Конечно же я его не боюсь. Ну разве может такой добряк покусать?

Осторожно касаюсь его влажного носа. Его поза становится еще более сосредоточенный. Мои пальцы все еще пахнут блинами, но я уверена, что он учуял этот запах едва я переступила порог бабушкиного дома. Плюхаю тарелку с румяными конвертиками на широкую перекладину перил. Ныряю рукой под полотенце, вытаскиваю один блинчик.

Пес берет еду удивительно бережно. Теплые, влажные губы едва касаются кожи, мягко подхватывая блинчик. Чувствую его горячее дыхание и сильный, частый стук сердца. Он жует, довольно прикрывая глаза, а потом снова переводит взгляд на мои руки. Следом за первым блинчиком исчезает второй, третий, четвертый… Том лижет шершавым языком мою ладонь, захватывая промежутки между пальцами. Мне становится щекотно, но я все равно не убираю руку, наслаждаясь моментом чистой, искренней благодарности.

– Давай, хоть пару штук оставим твоему хозяину? – с нескрываемым удовольствием произношу я.

– А я уже успел расстроиться, что мне не достанется, – слышу позади себя и резко оборачиваясь на насмешливый голос.

Колхозник стоит у крыльца опираясь рукой на перила. На нем костюм цвета хаки и высокие резиновые сапоги. Отец обычно в таком виде ездил на рыбалку, хотя скорее всего рыбалка была лишь предлогом свалить из дома. Ему совершенно не шел такой прикид. А вот Колхозник смотрится в этой одежде вполне гармонично. Именно сейчас я подмечаю цвет его глаз. Карие с легкой зеленцой. Взгляд цепляется за самодельную корзину, сплетенную из алюминиевой проволоки. Она на треть заполнена раками.

– Видишь, он славный пес… А ты боялась, – Колхозник обходит крыльцо и высыпает содержимое корзины в глубокий эмалированный таз. Включает колонку и наполняет таз водой. – Я думал, не решишься войти, – вскидывает на меня насмешливый взгляд, моет руки под садовым краном.

– Бабушка тебе передала, – стреляю взглядом в почти опустевшую тарелку.

Полотенце больше не накрывает горку, а лежит вровень с бортиком невысокой тарелки.

– Спасибо! – продолжает улыбаться как идиот.

Чтобы занять себя чем-то, чешу Тома за ухом, прижимая собачью морду к ноге. От него веет теплом и надежностью. Вот от какого бы подарка я никогда не отказалась, так это от собаки. Но у отца аллергия на шерсть, по крайней мере он всегда так говорил.

Колхозник вытирает ладони прямо об куртку и шагает к крыльцу, продолжая улыбаться и бесить меня еще больше. Заглядывает под полотенце. Подхватывает один из двух оставшихся блинов и откусывает от него половину. Жует.

– Сама готовила?

Игнорирую его вопрос. Я ведь должна была, что-то спросить у него…

Бегаю глазами по его физиономии, пытаясь вспомнить о просьбе бабушки.

– Бабушка интересовалась самочувствием твоего деда. С ним все нормально? – выдаю на одном дыхании.

– Нормально. Полежит пару дней и выпишется. Его в больнице не удержать. Вон, закидки меня проверять отправил, – кивает на таз с раками. – Так что долго болеть он не намерен. – Никогда бы не подумал, что ты умеешь готовить, – Колхозник принимается за второй блинчик.

– Так я и не умею, – фыркаю и спускаюсь с крыльца. – Бабушка приготовила, – бросаю уже через плечо, замечая, как Колхозник, перестав живать вытягивает изо рта длинный волос.

«Подвяжи волосы! Подвяжи волосы…», – звучит в моей голове бабушкиным голосом.

Последние блины наполняла начинкой я. Потому они и оказалась сверху.

– Спасибо, Джерен! Очень вкусно! – кивает он мне.

Чувствую, как краска заливает лицо, мне кажется, что даже уши у меня сейчас вишневого цвета. Ускоряю шаг желая быстрее покинуть этот двор. Неожиданно он обгоняет меня и преграждает мне путь.

Мое лицо горит адовым пламенем, и даже дождь разошедшийся не на шутку не остужает моих щек.

Я никогда не краснею. Что за напасть⁈ Мне чуждо любое проявление стыда и смущения. Но в его компании, я имя своё забываю и боюсь рот открыть, потому что не хочу проблеять какую-нибудь несуразицу, как овца, а потом крутить в голове ситуацию и думать, о том, как бы повела себя нормальная Джерри. Что бы сказала, как бы посмотрела…

Ну ведь это же просто Колхозник! Деревенщина в резиновых сапогах.

Беру себя в руки, стряпаю на лице надменное равнодушие.

– Ты занята вечером? – спрашивает беззаботно, но мой слух улавливает едва заметную дрожь в голосе, а взгляд легкое смятение в его глазах.

– Занята, – отрезаю коротко, и словно почувствовав под ногами почву, от того, что уловила его уязвимые эмоции, обхожу его.

– А днем? – кричит он мне в спину уже куда более уверенно. Руку дам на отсечение, он снова лыбится.

Захлопнув калитку Колхозника, марширую к своей. Но и в своем дворе мне от него никуда не деться.

– Может сходим куда-нибудь? – кричит мне из-за забора, а я молюсь, только бы это не расслышала бабушка. Мне за глаза хватило вчерашней принудительной прогулки.

Вихрем проношусь по двору, стараясь как можно скорее зайти в дом.

Хлопаю дверью и падаю на нее спиной. Мне настолько досадно, что хочется что-нибудь грохнуть об пол. Окидываю взглядом прихожую и понимаю, что здесь я не могу этого сделать.

– Это ты, Джерри? – из глубин дома доносится голос бабушки.

А кто ж еще⁈ – хочется выкрикнуть грубо, но и здесь я себя сдерживаю.

– С Мироном Ивановичем все нормально, через пару дней планирует выписаться из больницы. Колх… Богдан, – его имя звучит очень странно, язык словно пружинит об нёбо на букве «н», – передал тебе большое спасибо, – говорю нарочито вежливо и скинув обувь скрываюсь за дверью своей комнаты.

Ноги сами несут меня к окну. Острожно отодвигаю портьеру, пытаясь разглядеть часть соседского двора. Глаза не находят Колхозника. Вздохнув, раздвигаю шторы.

Глава 20

– Ба, а где мама? – смотрю на бабушку, задремавшую на диване в гостиной. Бабушка не спеша перемещается в сидячее положение, моргает, пытаясь прогнать сонливость.

Весь день я не высовывала носа из своей комнаты и только ощущение непреходящей внутренней тревоги заставило меня вылезти из укрытия, в котором я сидела под предлогом подготовки домашнего задания к завтрашнему дню. К слову сказать, я не записала ни одной домашки в школе и не добавилась в классный чат. Весь день я тупо пропялилась в учебник биологии не прочитав ни строчки, периодически переводя взгляд на окно, из которого была видна часть соседского огорода.

– Нужно ей позвонить, – бабушка вынимает телефон из кармана халата. – Она в город решила смотаться, да вот задерживается что-то.

– Она поехала к Герману⁈ – выходит слишком возмущенно, досада и без того точившая мое нутро ощущается еще сильнее. – Почему она не сказала? Я бы съездила с ней.

Мама выглядела уставшей и словно приболевшей. Я не думала, что она могла бы сегодня пойти куда-то, а тем более поехать в город.

– И к Герману тоже, – бабушка поднимается, ковыляет к двери. – Может чаю попьем?

Следую за ней, продолжая возмущаться внутри себя. Адрес она мне не говорит. Все время увиливает от ответа. Подозреваю, что на сей раз отец упек Гера не в больницу, а в какой-нибудь рехаб, и находится он явно не в часе езды, а гораздо дальше.

Кто-то стучит в дверь и мое сердце делает сальто подпрыгнув до самого горла. Руки сами собой начинают одергивать шорты, суетливо сдергивают резинку с растрепавшегося хвоста, приглаживаю волосы. Стреляю глазами по углам комнаты, подмечая легкий беспорядок. Смахиваю на ладонь валяющиеся на столе крошки. Закидываю в раковину грязную чашку, она звякает об лежащие в мойке тарелки. Открыв кран, мою посуду. Вода шумит и не позволяет мне толком расслышать голоса пришедшего, но я и так знаю, кто явился. Чувство того, что сосед теперь не оставит меня в покое окатывает мое тело кипятком.

– Джерри, ты поставила чайник? – кричит бабушка из прихожей.

– И правда занята, – слышу за спиной насмешливый голос Колхозника и выключаю воду. Оборачиваюсь. – Хозяйка, соли не найдется? – басит он, окидывая меня взглядом.

Широкая длинная футболка почти полностью скрывает мои шорты. Чувствую себя полуголой и от этого чувства мне становится зябко. До такой степени зябко, что я ощущаю, как мои предплечья и голые ноги покрываются гусиной кожей.

Из ванной доносится шум воды и бабушкин голос.

– Спасибо, Богдан! Только зачем так много? – бабушка заходит на кухню, вытирает руки об полотенце висящее на крючке при входе. – Богдан рыбу принес, – зачем-то поясняет мне она. – Ты присаживайся, присаживайся, – бабушка подталкивает Колхозника к столу. Тот скосив на меня взгляд протискивается между столом и диванчиком, усаживается.

На нем черная футболка и серые спортивные штаны. Волосы взъерошены, словно он только проснулся. Если бы я не знала его, то, пожалуй, сочла бы симпатичным. Мухина бы точно отнесла бы его к первой категории. У ней все парни делились на четыре категории. Первая – высокие, спортивные, с красивой улыбкой и нагловатым взглядом. Вторая – все тоже самое, но менее симпатичные, как правило, в силу возраста. Всем им, по ее мнению, для перехода в первую категорию, нужно было всего лишь на всего повзрослеть. Третья – это обыкновенные пацаны вроде Цыпы и Голика. И четвертая – это все остальные: пухлые, мелкие, прыщавые, кривозубые те, у которых просто нет шансов добиться ее расположения. Кулак в ее рейтинге занимал место в категории под номером два, но она обещала отправить его на повышение, как только он немного повзрослеет и малость подкачается. Почему я думаю сейчас об этих предателях?

– Джерри, поухаживай за гостем. Давай, давай, наливай чай! Погрей блинчики. Может суп разогреть? – бабушка суетится у распахнутого холодильника.

– Не, я только чай. Спасибо! – Богдан улыбается бабушке. Она ставит контейнер с блинами на стол.

С недовольным лицом плюхаю перед ним тарелку и кружку с кипятком. Ставлю на середину стола сахарницу и коробку с чайными пакетиками.

– Джерри… – осуждающе смотрит на меня бабушка. – Завари чай, – продолжает смотреть на меня с осуждением.

– Мне некогда. Тебе сколько сахара? – спрашиваю у бабушки, собираясь закинуть в ее кружку чайный пакет.

– Я не буду. Себе сделай. У меня теперь работы на весь вечер, – кивает головой в сторону ванной, улыбаясь. – А ты посиди, поболтай с Богданом. Занятая… – покачав головой, произносит она.

Колхозник уже закинул чайный пакет в свою кружку, телепает его в кипятке, дергая за ниточку. Смотрит на стол и лыбится, поджав губы.

Так и треснула бы по его лохматой башке. Приперся тут!!

– Блины погрей!

Собираюсь сунуть контейнер в микроволновку.

– На сковороде обжарь! Что с тобой? – произносит в полголоса.

Мне хочется провалиться под пол. Зачем она его пригласила? Ну принес он эту рыбу. Ну и что⁈ Я вон блины ему утром носила. Считай, что честный обмен.

– Богдан не хочет блины, – неожиданно для себя выдаю я и чувствую, что начинаю покрываться пятнами. Ладони начинает чесаться, прядь волос, упавшая на лицо, щекочет щеку.

– Хочу! – выкрикивает Колхозник и поворачивает голову к бабушке. – Мне ваши блины очень нравятся. В этот раз они даже вкуснее чем обычно, – произносит он, скашивая на меня взгляд.

– Это потому что их Джерри пекла, – бабушка расплывается в довольной улыбке.

Ни с того ни с сего у меня начинает подрагивать правое веко. Никогда такого не было. Клянусь! В первый раз я нервничаю так сильно, что в буквальном смысле не узнаю себя. Я потею, бледню, краснею… И все из-за чего? Точней из-за кого⁉ Уму не постижимо. Даже когда я шла в школу под конвоем отца, я не чувствовала ничего подобного. Мне конечно было ужасно досадно, обидно, больно и противно. Я была настолько зла, что казалось, что я ненавижу весь мир, а он ненавидит меня. Но даже тогда мне удалось сохранить на лице непробиваемую, равнодушную маску и ни словом, ни взглядом, ни движением не выдать своего внутреннего состояния. Сейчас же я чувствую себя натуральной лохушкой, а самое отвратительное, что я вижу, как он читает мое состояние. Потому и лыбится постоянно, чувствуя мою уязвимость перед собой.

– Ладно ребята, чаевничайте, – с усмешкой говорит бабушка и уходит из кухни с таким лицом, словно она, только что узнала, какой-то секрет и ей резко стало весело.

– Пойдем завтра в кино после школы? – Колхозник наваливается на стол, слегка подавшись вперед.

– Надя, что случилось⁈ – из прихожей доносится взволнованный голос бабушки, и я покидаю кухню, радуясь, что у меня появилась возможность сбежать.