Текст книги "Никому не говори (СИ)"
Автор книги: Марина Зимняя
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
Глава 46
– Джерри, постой! – позади раздался высокий голос Евы, догоняющей меня у входа во двор школы. – Ты одна? – словно пытаясь удостовериться в том, что зрение ее не обманывает произнесла она, повертев головой по сторонам. – Богдан, все-таки разболелся?
Я замедлила шаг.
Он что, болеет? Я даже не предполагала такого варианта. То, что в воскресенье он ни разу не попался мне на глаза было странно конечно, но я решила не демонстрировать своего беспокойства и гуляя по двору старалась делать вид, что не поглядываю на сетку, разделяющую наши огороды. Нет и нет, может уехал куда-нибудь…
– Я звонила ему вчера. Он сказал, что свалился с температурой и скорее всего пропустит несколько дней, – Ева говорила, не обращая внимания на мое молчание. – Могу я попросить тебя передать ему кое-что? Я бы сама занесла, но я сегодня только на первый урок иду. Физичка такая вредная, лучше ее уроки не прогуливать без уважительной причины. Потом сразу домой, а из дома в аэропорт, – широко улыбаясь продолжала она. – Мама горящую путевку урвала, летим в отпуск. Две недели на море! Красота! – Ева вложила мне в руки пакет. – Только не забудь, ладно?
– Хорошо, передам, – скинув с плеча лямку рюкзака, сунула в него мягкий сверток замотанный в черный пакет.
– Спасибо, Джерри! Ты настоящий друг! – еще раз широко улыбнувшись, Ева ускорила шаг, а после звонка зазвеневшего на весь школьный двор и вовсе перешла на бег, на ходу придерживая складки своей короткой юбки.
Колхозник звонил мне дважды, в субботу вечером, примерно через час, после того, как мы вернулись с прогулки, и в воскресенье утром. Оба звонка я проигнорировала, как и сообщение, состоящее из двух слов: «Как дела?».
Ну не присмерти же он в конце концов! Захотел бы узнать, как у меня дела, пришел бы лично. Как бы я не пыталась отрицать это, но я очень хотела, чтобы он пришел.
Зачем? Не знаю! Просто так!
Я ускорила шаг. Не то чтобы я слишком сильно рвалась на урок, но прогуливать алгебру мне не очень хотелось. Каждую энку необходимо отработать дополнительным заданием, а зашедшие в класс после учителя на уроки не допускаются.
Мне повезло, учителя в классе еще не было. На меня уставилось почти двадцать пар глаз, среди которых я сразу выцепила взглядом Сорокину. Она свои бесстыжие глазенки сразу опустила, а потом и вовсе отвернулась к окну. Уже по сложившейся традиции меня встретили молча. Я спокойно прошла между рядов и села за свою парту. Почти в тот же момент в класс забежала математичка и на ходу начала урок, проигнорировав перекличку.
Мирослав отсутствовал. Колхозник прилично разукрасил его морду. Наверно стремно ему ходить с фонарями под глазами, да еще и с перебинтованной рукой от укуса Тома. Мамай сидел один бесцельно малюя ручкой на полях тетради.
– Елисей, где учебник? – учительница остановилась рядом с его партой. Я пыталась вчитаться в задание, данное учителем, но как обычно ничего не понимала.
– У Касьянова, – пробормотал Мамай недовольно, оторвав глаза от своих иероглифов.
– Пересядь к Джерен, – кивнула она в мою сторону.
– Я лучше к Любе сяду, – Мамай подхватил свой рюкзак и поплелся к первой парте. Сорокина съежилась и отодвинулась от соседнего стула.
– Какой ты умный! К Вебер иди садись! Будешь сейчас все списывать у Сорокиной. Деловой! – покачала головой учительница.
– Светлана Юрьевна, извините, но лучше поставьте мне сразу двойку. К Вебер я не сяду!
– В чем дело, Елисей⁉ Чего ты как дите малое? Прекрати срывать мне урок!
Елисей сел обратно на свое место, скривив недовольную мину.
– Сядь к Джерен, я сказала! – Светлана Юрьевна повысила голос, удивленно уставившись на Мамая.
– Пусть Петюнов сядет, – он развернулся и забрал учебник у Петьки, с которым на алгебре сидела Настя. – Настюх, пересаживайся! – похлопал он по соседнему стулу. Ни на одной парте не было двух учебников. Здесь мало кто носил полный комплект книг.
– А что сразу я? Я тоже не хочу с ней сидеть! – Петька аж подорвался с места.
– Вы издеваетесь? Что вы тут устроили?
– С ней никто не сядет, – подала голос Виталина, обернувшись на меня.
– Десятый «А»! – учительница снова повысила голос.
Класс затих, безмолвно уставившись на учителя.
Внутри меня все бурлило и клокотало. Я и сама не села бы за одну парту ни с одним из них.
– Десятый «А»!
Все до одного сидели молча и не двигались с места.
– Я не буду продолжать урок, пока вы не объясните мне свое поведение.
– Может она вшивая, – хихикнул кто-то из девок, я не успела понять кто.
– Или лишайная, – добавили с другого ряда тихо, но достаточно слышно. По классу пробежали смешки.
– Прекратите немедленно! – вытаращив глаза, заголосила учительница. – Что за класс? Нужно было всех до одного выпроводить после девятого!
Внутри все ходило ходуном. Не помня себя я подскочила с места и подхватив рюкзак выскочила из класса. Быстрым шагом пересекла коридор и пулей спустилась вниз по лестнице. Я не знала, куда иду, я просто шла вперед, надеясь, что ни одна живая душа сейчас не возникнет на моем пути.
Уже через пару минут, я пожалела о своей реакции. Они ведь именно этого и добивались. Нужно было игнорировать их. Досада душила меня, наполняя рот горечью, а глаза непрошенными слезами.
Когда я стала такой размазней⁈ Что мне эта кучка насекомых⁈
Юркнув под лестницу, я пыталась выровнять дыхание и привести себя в норму. Мне жутко хотелось пить, а кулер здесь был только в столовой. От перспективы попить прямо из-под крана в замызганном туалете, затошнило…
Шел первый урок, в столовой не было ни души. А рядом с кулером ни одного стакана. Даже буфет еще не начал свою работу, поэтому купить воду возможности не было.
Лучше бы я перетерпела! Лучше бы сдохла от жажды и обезвоживания! Картина, представившаяся моим глазам запомнится мне надолго. Сегодня я начала ненавидеть маму еще больше…
– Я ненавижу тебя! – кричала я в трубку дозвонившись до отца. – Ненавижу, слышишь⁈ – давилась душившими меня слезами.
– Джерри, объясни толком, что случилось? – с наигранным беспокойством интересовался отец.
– Ты знаешь, что сейчас делает мама⁉ Знаешь, что с ней происходит⁉
– Прекрати кричать! Я на работе!
– Мама теперь тоже на работе! А знаешь, где она работает? Посудомойкой в школьной столовке! Слышишь? Посудомойкой! А знаешь, что она еще делает кроме работы? Знаешь? Я тебе скажу, что! Она бухает!! Бухает с уборщицами! – от последнего всхлипа, перехватило дыхание.
Отец молчал. Я тоже замолчала. Перед глазами плыла улица, я шла посреди дороги, не сразу заметив выскочивший из-за поворота автомобиль. Старая, раздолбанная иномарка, почти не сбавляя скорости объехала меня по обочине. Из открытого окна посыпались маты.
– Джерри! Джерри! – из трубки донесся громкий голос отца.
Я отключила телефон, сунула его в карман куртки и сошла на обочину, дабы больше не испытывать судьбу.
Глава 47
– Привет, Джерри! Как у тебя дела? – мерзкий голос Мирослава ударил по барабанным перепонкам.
Придя домой я сразу включила телефон. Дом был заперт на ключ, бабушка куда-то ушла не предупредив. Вероятно, собиралась вернуться домой до моего прихода из школы. Почему я приняла вызов с незнакомого номера? Наверное, потому, что надеялась услышать голос Колхозника и решила, что звонит мне именно он.
– Мне доложили, что ты сбежала с уроков. В чем дело? Тебя кто-то обижает? – продолжил придуриваться он. – Ты не молчи, расскажи обо всем своему дружку. Уверен, он все решит, он же может! – по ту сторону трубки послышался шакалий смех. – А-у-у… Ты меня слышишь?
Я молча сбросила звонок и кинула телефон на кровать.
Выскочившая из-за поворота машина привела меня в чувства. Взяв себя в руки я попыталась проанализировать увиденное в столовке, точнее на кухне. Мама была в компании трех женщин и какого-то деда. Я видела только край накрытого стола, но я не могла ни с чем перепутать звон рюмок и хмельные голоса, ее голос. В прошлой жизни подобная ситуация была бы до абсурда немыслимой, теперь это наша реальность.
С улицы послышался лай Тома, я потянулась к рюкзаку, чтобы достать пакет.
Не заглядывай! Не заглядывай в него, – повторяла как мантру, но в пальцах уже шуршал узел черного целлофанового пакета.
Дрянь! Мелкая, гадкая, дрянь! – я швырнула на пол футболку Колхозника, стиснув зубы, пнула ее в противоположный конец комнаты.
Я знала наверняка, что эта вещь принадлежала ему. Ни один раз видела его в ней.
Меня совершенно не волновал вопрос, когда эта вещь оказалась у нее. Эгоистка, живущая во мне шестнадцать лет, давным-давно присвоила его себе и случилось это не пару недель назад, не месяц назад и даже не полгода. Теперь я осознаю это как никогда.
Зачем он так смотрит на меня? Зачем? Зачем заставляет чувствовать себя такой слабой и беспомощной? Он просто издевается надо мной! Смеется!
Новая волна истерики накрыла меня с головой. Я ненавидела себя за эту слабость. За эти чувства, которые невозможно было в себе подавить. И если вчера во мне зародился крохотный росток сомнения, я решила, что на лодочной станции мог быть кто угодно, а Том просто сбежал, то сегодня эта сука выдрала этот росток с корнем. Он такой же как все. Я для него лишь недоступный трофей, потому он и кружит вокруг меня, пытаясь взять измором.
– Ты заболела? Почему так рано вернулась домой? – развернулась к дверям, опешив от его наглости. Колхозник стоял в дверном проеме моей комнаты, заложив руки в карманы. – Я стучал, – тут же добавил он и зашел, сделал несколько шагов ко мне, бесцеремонно приложив ладонь к моему лбу. Я отшатнулась назад не позволив ему приложиться к моему лбу еще и губами.
– Подруга твоя попросила передать, – наклонилась и подобрав с пола футболку, припечатала ее к его груди. – Я на твоем месте использовала бы эту тряпку по назначению. Мыть пол ей будет не очень удобно, зато подвязывать рассаду самое то.
Колхозник беззвучно рассмеялся, обнажив ряд белых, ровных зубов, задрав подбородок, уставился в потолок.
– Поможешь порвать? – сунул мне ее в руки.
Поморщившись, отшвырнула ее от себя.
Колхозник не стал, поднимать серую тряпку с пола, вместо этого плюхнулся на мою кровать и оперся спиной на стену, вытянув ноги как у себя дома.
– Мы отмечали последний звонок на речке. Ездили на Белую косу. Евкин сарафан унесло течением. Ее не пустили бы в автобус в купальнике, – иронично выгнув брови, Колхозник смотрел на меня со снисхождением.
Его спокойный голос и нарисованная на лице усмешка, действовали на меня как красная тряпка на быка. Внутри крутился настоящий торнадо.
– Ты единственный, кто мог дать ей свою одежду⁉ – взвизгнула я и чуть было не захлопнула ладонью рот, но вовремя одумалась и попыталась состряпать на лице надменное спокойствие. Это было бесполезно. Дурацкий вопрос буквально сочился ревностью. А я выглядела настоящей дурой.
Колхозник оттолкнулся спиной от стены, уперся локтями в колени, потер ладонями лицо:
– Вот нахера мне все это? – пробормотал себе под нос, тяжело вздохнув. – Тебе ведь шестнадцать, верно? – поднял на меня глаза.
Я стояла посреди комнаты и хлопала глазами. Спазм перехвативший горло парализовал меня всю.
– Так какого хера ты ведешь себя как семиклассница? – поднявшись в полный рост, навис надо мной.
– Вали! – толкнула его в грудь. – Выметайся! – снова толкнула его. Он даже не пошатнулся, зато перехватил в воздухе мои кисти.
– Сколько? – он держал мои руки, заставляя меня отклоняться назад. – Сколько тебе нужно времени, чтобы принять тот факт, что я тебе нравлюсь⁉
– Проваливай! – процедила сквозь зубы, истерично втягивая носом воздух, пытаясь не разрыдаться.
– Знаешь, я, пожалуй, подожду… пока ты хоть немного повзрослеешь. Ревность – это прикольно конечно, но не тогда, когда она доходит до абсурда.
– Вали! И не смей приходить сюда. Даже в сторону мою не смотри… – кричала я, закусив губу, содрогаясь от немого рыдания.
Глава 48
Две недели спустя
Безвыходных ситуаций не бывает, так говорит тот, кто никогда не попадал в капкан. Не в тот капкан, в который попадают звери, у них по крайней мере, есть шанс из него выбраться, пусть даже они лишатся из-за этого лап. Судьба уготовила мне другой капкан и мне из него не выбраться никогда. Этот капкан не щелкает сталью, он не оставляет кровавых следов на снегу. Он захлопывается внутри, медленно, как дверь склепа.
Мама сидит на кухне и смотрит в одну точку на обоях. Она уже не спрашивает который час, не собирается за Германом в садик, не вспоминает своего отца, которого уже нет в живых, но она считает иначе. Она не помнит, что я ее дочь. Впрочем, как и через раз узнает свою собственную мать. Иногда она зовет меня именем своей школьной подруги. Иногда просит меня присмотреть за ее маленьким сыном, пока она сбегает в магазин, чтобы купить чего-нибудь к чаю. Она тут же забывает об этой просьбе и подскочив с места, начинает сдирать с окна, кажущиеся ей грязными шторы, порывается перегладить белье, вывалив на пол из шкафа стопы бабушкиных простыней и пододеяльников. Мама не в себе вторую неделю…
– С этим нужно, что-то делать, – осторожно прикрываю дверь в бабушкину комнату. На ней давно нет лица, она похудела, осунулась и состарилась лет не десять.
– Джерри, это просто затянувшаяся депрессия.
– Ба, я боюсь… Я боюсь, что она сделает с собой что-нибудь.
Она совсем не говорит об отце. Может она его забыла? А если вспомнит. Если вспомнит, то нас ждет катастрофа. Информация о том, что у отца недавно родился сын, ранила маму, но не убила. Думаю, она была в курсе наличия у него второй семьи. Контрольный выстрел нас ждал чуть позже, когда отец сообщил, что намерен продать нашу квартиру, отправить Германа в армию, а меня забрать к себе. С последним пунктиком вышла неувязка, его новая жена оказалась сильно против присутствия в ее семье трудного подростка, и папа сразу сменил риторику. Он пообещал купить мне на совершеннолетие маленькую квартиру студию и оплатить обучение в университете, в который я поступлю после окончания школы.
Я стараюсь не думать об этом, отец умер для меня в тот момент, когда я поняла, что у меня больше нет матери. Теперь у меня есть взрослый ребенок и пожилая женщина с давлением, надорванным сердцем и повышенным сахаром.
Герман через пару недель пойдет топтать сапоги. Я виделась с ним один раз, выпросила у бабушки адрес и съездила к нему в лечебницу. На территорию меня не пустили, мы пообщались через забор. Герман совсем не похож на себя прежнего. Он стал очень худым, неестественно длинношеим. Ему никогда не шла короткая стрижка, он был подстрижен почти под ноль, от этого казался совсем не симпатичным, даже отталкивающим и слегка пугающим. Он сделал вид, что рад меня видеть, пытался шутить, спросил, почему я не принесла ему, чего-нибудь вкусного. А я бы принесла, но бабушка сказала, что передачки там запрещены. Мне стало стыдно, что я пришла с пустыми руками, разговор у нас совсем не клеился. Брат делал вид, что он не против пойти послужить, попросил, успокоить по этому поводу маму, не волноваться о нем и больше не приходить. Отец должен сам забрать его из клиники и Герман решил, что родителям лучше не пересекаться.
– Что ты предлагаешь? Я уверена это пройдет… – заламывая руки бабушка смотрит на меня с надеждой. – Ей нужны положительные эмоции. Все будет хорошо, я же присматриваю за ней.
Бабушка наотрез отказалась вести маму в больницу. Я и сама не в восторге от этой перспективы, меньше всего мне хотелось бы, чтобы все узнали, что моя мать шизофреничка. Все считают, что моя мать обыкновенная алкоголичка, пусть считают так дальше.
Я открыла глаза, еще до того, как поняла, что именно не так. Сердце ударилось об грудную клетку тяжелым камнем. Ступни опустились на прикроватный коврик, его мелкий ворс был не мягким, а почему-то колючим и жестким. Пять шагов до двери, тихий скрип петель, семь шагов по коридору, из бабушкиной спальни доносится тихое сопенье, еще пять шагов, холодная ручка маминой двери обжигает пальцы могильным холодом. Одеяло откинуто в сторону, простыня смята. Холодная. Будто ее давно здесь нет. Мамины тапочки стоят у кровати ровно, как по линейке. Махровый халат висит на спинке стула. Сердце ударилось об ребра еще несколько раз и затихло…
Метнулась к прихожей. Дверь на улицу приоткрыта. Глухая и беззвёздная ночь дышит выстуженным октябрьским дыханием. В голове не паника. Паника – это роскошь, которую отныне я не могу себе позволить.
– Мама! Мама! – мой голос звучит приглушенно и хрипло. Волосы ветром рвет в сторону. Они хлещут по лицу как тяжелые, мокрые веревки. – Мама! – голова поворачивается несколько раз, направо, налево.
Куда? В какую сторону она пошла?
Я не бегу по холодной подмёрзшей земле, я лечу, не ощущая под босыми ногами острых граней мелкого гравия.
– Мама! – я кручусь вокруг собственной оси на перекрестке. Срываюсь в улицу, добегаю до тупика и несусь обратно. Ветер раскачивает ветви деревьев. Приглушенный свет редких фонарей плывет, тени бесятся и ломаются. В ушах свист, сквозь этот свист я слышу собственное дыхание – рваное, всхлипывающее, без слез. Слезы придут потом.
– Мама! Мама! – голос срывается, ветер крадет звук, разрывая его в клочья. Сердце бьется в висках, в горле, в кончиках пальцев.
Что если я ее не найду? Что если она ушла в лес, к озеру, к трассе?
Всеобъемлющий ужас заставляет меня бежать еще быстрее. Я чувствую, как кожа на ступнях рвется, но не ощущаю боли.
Мама, найдись! Прошу тебя, умоляю! Только найдись! Не оставляй меня. Я так люблю тебя, мама!
Ее силуэт вдалеке едва заметен, но я его вижу. Я бегу на пределе возможностей, боясь, что он исчезнет во мгле. Мама стоит посреди дороги, ее сорочка развивается на ветру обвивая ее тонкую, хрупкую фигуру.
– Мама! – вскрикиваю в последний раз и едва не сбив ее с ног, обхватываю руками ее тонкие плечи. Плачу. Упираюсь носом в ее холодную, впалую щеку, рыдаю, глажу спину с острыми выпирающими позвонками. – Никогда, больше так не делай! Никогда! Слышишь? – держу в ладонях ее лицо, смотрю в глаза, а в них пустота…
Глава 49
Порой жизнь преподносит нам уроки, которые мы не сможем забыть никогда. И не важно, отличник ты или двоечник, важно то, как ты усвоишь этот урок. Как ты его проживешь. Я считала, что мое наказание за выходки, которые я творила в прошлой жизни это травля в новой школе. Я снова ошиблась, мое наказание, это постоянно присутствующий в моей голове страх, что мама навсегда останется такой, какой она стала. Я постоянно задаю себе один и тот же вопрос: «Что было бы, если бы я не думала лишь только о себе одной?»
Если бы я не пыталась всеми правдами и неправдами доказать всем, что я чего-то стою. Если бы поддержала маму, и попрощалась с дедом, как она хотела. Если бы не смотрела на нее как на врага, а попыталась понять.
Мне всегда казалось, что мама не любит меня. Я и сейчас чувствую это. Ведь о Германе она спрашивает постоянно, а на меня смотрит как на знакомую, с которой она встретилась случайно и решила из вежливости поздороваться с ней. Да, мои ощущения меня не обманывают, мне больно и горько от этих мыслей. Но есть одно, но… Даже если она действительно совсем не любит меня, я все равно ее люблю не смотря ни на что…
Накидываю капюшон на голову и ускоряю шаг, я намеренно вышла из автобуса раньше на две остановки. Сразу заметила его любопытную морду в конце салона.
– Джерен, подожди! – Колхозник нагоняет меня на пешеходном переходе.
– Чего тебе? – останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. – Чего ты за мной увязался? Оставь меня в покое! Отвали! – разворачиваюсь, собираясь продолжить свой путь. – Прекрати меня преследовать! А то…
– А то, что? – хватает меня за руку, разворачивая лицом к себе. – Я знаю куда ты ходишь.
Электрический разряд прошивает меня с головы до пят. Затаив дыхание, жду что он скажет дальше. Но он молчит, сканируя мое лицо тяжелым взглядом.
– Я могу сохранить это в тайне, а могу…
Не позволяя ему договорить, испуганно мотаю головой из стороны в сторону.
– Никому не говори! Пожалуйста…
Мы не общались больше месяца. Первые несколько дней меня буквально съедала обида. Я чувствовала себя тупой истеричкой, понимая, что во многом он был прав на мой счет. И все равно я не готова была признать своей неправоты. Я вела себя так, как чувствовала, так, как подсказывало мне мое сердце. Сейчас, я смотрю в его глаза и не верю, что он сможет так со мной поступить. Это шутка. Глупая, совершенно несмешная, идиотская шутка. Колхозник никому не расскажет. Это ведь Колхозник… Разве может он поступить со мной так жестоко?
– Не расскажу, но при одном условии, – его глаза моргают несколько раз, он отводит взгляд, вдыхает носом холодной воздух и выдыхает его ртом. Нервничает…
Я и вовсе забыла, как дышать. От меня только отстали в школе, им надоело отсутствие реакции с моей стороны. Тупые издевки, пошлые шутки, только-только почти что сошли на нет. Никто больше не рискнул причинять мне физический вред. После того как Колхозник избил Мирослава, никто не осмелился даже подойти ко мне близко. Но морально меня продолжали травить. Причем все, даже ущербный Петюнов, над которым потешались ничуть ни меньше, чем над Сорокиной и тот, периодически вставлял свои пять копеек. Возможно, у меня выработался иммунитет к одноклассникам, которых можно сравнить, разве что, с бактериями живущими под ободком унитаза. То, что случилось с мамой для меня подобно взрыву ядерного реактора. Неприятности в школе по сравнению с ним, жалкий пшик газировки. И тем не менее, мне страшно даже думать о том, как эта информация повлияет на мою дальнейшую жизнь. Ведь я прекрасно осознаю, что я не в том положении, чтобы спорить сейчас с отцом и бросать школу, только потому, что я считаю, что она мне не нужна.
– Чего ты хочешь? – повторять свою просьбу, кажется совсем унизительным. Поэтому я сразу перехожу к делу. Я не хочу еще раз, демонстрировать ему свою растерянность и свой страх, поэтому концентрируюсь и беру себя в руки. Само собой, это лишь моя внешняя оболочка. Внутри себя я трясусь, как трусливый заяц. Я понимаю, что рано или поздно все узнают, где находится моя мама, но лучше пусть это случится как можно позже. Я просто не вынесу сейчас новой волны прессинга.
Колхозник мешкает, отводит взгляд в сторону.
– Ты никому ничего не расскажешь, – я собираюсь сделать шаг, но он снова перехватывает мой локоть, не позволяя мне сдвинуться с места.
– Думаешь? – его глаза бегают по моему лицу, не позволяя мне поймать его взгляд.
– Уверена. Пусти, – дергаю локтем.
Его губы вздрагивают от едва заметной улыбки. Почему-то мне становится жутко.
Что… если я ошибаюсь?
