Текст книги "Никому не говори (СИ)"
Автор книги: Марина Зимняя
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
Глава 35
Делаю крошечный шаг к будке и два назад. От частого дыхания начинает покалывать легкие. Кончики пальцев немеют, затылок наливается свинцом. Стою в паре метров от будки, Том трется об мои ноги. В ушах стоит гул, поначалу мне кажется, что это шум пульсирующей крови в моей голове, но спустя несколько секунд я понимаю, что эти звуки, ни что иное, как рев двигателей каких-то машин. Оборачиваюсь назад с ужасом отмечая, что по накатанной к пруду колее несутся два квадроцикла. Ноги сами срываются в сторону леса, когда я понимаю, кто управляет первым квадриком. Я мгновенно узнаю Мирослава. Круглая, подстриженная почти под ноль башка Мамая мелькает позади Мира. С ними еще двое парней и судя по крикам и громкому смеху им очень весело. Не проходит и минуты, как я начинаю жалеть, что побежала. Нужно было вломиться в будку. Убила бы двух зайцев сразу: испортила бы Колхознику всю малину и точно избежала бы преследования четырех отморозков. Они видели меня и очевидно узнали. Под ногами хрустят сухие ветки, за спиной раздается свист и приближающееся рычание моторов. Толку бежать от них в лес. Они ведь на вездеходах. Останавливаюсь добежав до невысокого овражка, по левую и по правую сторону от меня заросли колючей ежевики. С досадой смотрю на сбавивших скорость парней, ищу глазами Тома, но его нет. Испугался, наверное.
– А кто это у нас тут по лесу гуляет? – Мир спрыгивает с перепачканного в грязи квадроцикла, сидящий позади него Мамай остается на месте. Два взрослых парня, явно не школьники, переглядываются переговариваясь вполголоса.
Сказать, что я испытываю сейчас дикий ужас – ничего не сказать. Я в панике. Внутри все трясется и вибрирует.
– Пацаны, познакомьтесь это Джерри! – Мирослав оборачивается назад. Два здоровенных лба начинают ржать, Мамай давится ухмылкой.
– Кто? – похабно хмыкнув, выдает один из незнакомцев.
– Джерри! – продолжая лыбиться как идиот, Мир подходит ко мне, нависает надо мной, заставляя слегка отступить назад. – Имя такое, придурки! Сокращенно от Джерен. Джерен у нас наполовину немка, верно? – подается еще ближе ко мне.
Толкаю его в грудь. Пытаюсь собраться, но тело все равно бьет мелкой дрожью. «Они ничего не сделают мне, ничего не сделают…» – повторяю, как мантру.
– Прокатимся? – Мир пытается зацепить пальцами прядь моих волос, отбиваю ладонью его руку. – Строптивая кобылка, – снова хмыкает Мир, оборачиваясь к своей компании.
– Отойди от меня, – шиплю, стараясь не выдавать своего страха.
Сделаю хотя бы мизерный шаг назад и сорвусь в овраг. Этот урод этим пользуется и похабно улыбаясь, снова тянется к моему лицу.
– Еще раз коснешься меня, и я сломаю тебе руку.
– Вай, какая грозная! Боюсь, боюсь! – ржет он, поднимая ладони вверх. – Ты забыла, что у меня есть на тебя компромат.
– Засунь его себе в задницу!
– Я бы на твоем месте был поосторожней в высказываниях, – довольный своим положением, оборачивается к парням.
Сердце неистово колотится, губы немеют, бросаю взгляд на землю, в метре от меня лежит толстая сухая ветка, но она вряд ли сможет послужить мне средством защиты. Один из взрослых парней спрыгивает с квадра и вальяжной походкой направляется к нам.
– Лошара ты, Мир… Кто так девушек на прогулку приглашает? – по мере того, как он приближается к нам, я понимаю, что он достаточно взрослый. Ему явно больше двадцати лет. – Поехали с нами, мы тебе такое место покажем, всю жизнь вспоминать будешь, – оглядывая меня с головы до ног, замирает взглядом на розовых, домашних тапках. Поднимает глаза, смотрит мне в лицо не комментируя увиденное.
– Мы тебя не обидим, – к первому присоединяется второй, он на голову ниже своего друга, но более коренастый и крепкий.
Парни переглядываются, наслаждаясь моим смятением.
Делаю шаг вперед, пытаясь проскользнуть между ними, но кто-то хватает меня за руку выше локтя.
– Пусти! – начинаю брыкаться я. Захват становится крепче, кто-то из них перехватывает мою талию, бьюсь и брыкаюсь, мне хочется закричать, но голоса нет. – Пустите! Пустите! – пытаюсь кричать громко, но в итоге из горла вырывается лишь невнятное сипение. Волосы падают на лицо, зубы вгрызаются в грубую грязную ладонь. Слезы застилают глаза.
Громкий лай Тома…
Чей-то крик…
Вопли в перемешу с матом…
Мое тело летит на землю, голова ударяется об выступающий из земли узловатый корень старого дерева.
– Бл… ть! А-а-а-аа! Сука! Тварь! А-ааа-аа-а! – вопит Мир, катаясь по земле. Пес таскает его за руку, вцепившись зубами в куртку. – Да что вы смотрите, уроды! – Мирослав в одиночку пытается отбиться от собаки, пока его друзья вертят головами по сторонам и не решаются подойти к разъяренному псу. Один Мамай носится вокруг, то замахиваясь на пса веткой, то опуская руку.
– Том! Том! – кричу я, хватая собаку за ошейник, тяну его на себя.
Парни, которые только, что пытались затащить меня на квадрик, прыгают на свой транспорт и дают по газам.
– Твоя собака⁉ – с ненавистью шипит Мир, полулежа буксуя ногами по земле отползает назад, держится за прокушенную руку.
– Мир, в больницу надо! – Мамай помогает ему подняться, ведет к квадроциклу.
– Ты мне за это ответишь, Вебер, – Мирослав сплёвывает на землю.
Крепко обнимаю Тома, носом утыкаясь в его шею. Рыдаю.
Глава 36
Домой я неслась сломя голову, не оглядываясь назад. Том не захотел идти со мной. А тащить его за ошейник, оказалось не так уж и просто. Посидев со мной несколько минут и позволив выплакаться, в его густую, жесткую шерсть, Том потянул меня назад к водоему. Я была не готова встречаться лицом к лицу с Колхозником, особенно теперь…
Уговоры и обещания накормить его чем-нибудь вкусным не сработали. Пса так и тянуло к лодочной станции, а мне хотелось убраться отсюда как можно скорее.
Меня не было дома около полутора часов. Никому из моих домашних даже в голову не пришло поинтересоваться где меня носило. Бабушка, по своему обыкновению, занималась садом и огородом на заднем дворе. Мама была занята телефонным разговором в своей комнате. Меня все еще колотил озноб, и я была рада, что мне не пришлось объяснять своего состояния. Хотя думать, что кого-то оно действительно интересует, на самом деле наивно.
Даже находясь в собственной комнате не могу найти себе места. Как заведенная хожу по комнате, отдернув в сторону занавеску, смотрю в окно.
Мамин бубнеж за стеной невероятно раздражает. Я слышу лишь отголоски, но складывается впечатление, что я знаю, о чем она говорит. Она снова донимает звонками отца. Мне хочется закрыть ладонями уши, сесть на корточки, а лучше забиться куда-нибудь в угол или как в детстве, залезть под кровать.
– Ненавижу тебя… – доносится из-за стены. – Это ты во всем виноват! Ты…
Если я сейчас соберу вещи и уйду… Интересно, как быстро они обратят внимание на мое отсутствие? В один момент я даже делаю несколько шагов к шкафу, с намерением вытащить из него свою большую спортивную сумку. Распахиваю дверцы шкафа, замирая взглядом на полках с одеждой.
А разве мне есть куда идти?
Руки опускаются вдоль тела безжизненными плетьми. Смежная комната наполняется тишиной. Из соседского двора доносится лай. Том вернулся… Сердце подскакивает к горлу как попрыгунчик. Спешу к окну, чтобы задернуть ночные шторы, но вместо того, чтобы закрыть окно от посторонних глаз, я приоткрываю створку, сконцентрировав слух на разговорах доносящихся с улицы.
Дед Колхозника разговаривает с бабушкой. Они перебрасываются короткими фразами. Обоняние улавливает, тонкий, пока что едва уловимый запах костра. Приоткрываю окно чуть по шире.
– Не сгорит, Наташ… Слишком сыро. Подождала бы пока проветрится, пообсохнет бурьян.
Что отвечает ему бабушка, я не слышу. Ветер уносит ее негромкий голос, не позволяя мне расслышать, что она говорит.
– А внучка, что ж? Городская…
Слов бабушки я снова не слышу.
– Ладно, скажу Богдану. Он искал подработку. Если погода даст, то на выходные… В субботу он вроде чинит твой курятник, – дед почему-то смеется. – Тогда огород будет копать в воскресенье…
Захлопываю окно, нервно задергивая занавеску. В субботу и в воскресенье меня здесь быть не должно. От того, что мне совершенно некуда податься у меня сводит скулы, словно я только что съела самый кислый в мире лимон.
– Джерен, – мама приоткрывает дверь, но в комнату не заходит. – Ты дома?
Да неужели⁉
– Завтра у меня первый рабочий день. Как у тебя дела с успеваемостью? К чему мне готовиться? – звучит так, словно говорит не человек, а умирающий лебедь.
– Тебя волнует моя успеваемость⁈ – едва не прыснув от истерического смеха, выдаю я. – А больше тебя ничего не волнует⁈
– Джерен, мне не до твоих претензий.
– Не волнуйся, мама. Я не буду тебя позорить. Я учусь только на четыре и пять. Каждый урок тяну руку, но учителя в курсе, что я все знаю на отлично, поэтому совсем не спрашивают меня, – выпячиваю нижнюю губу, изображая обиду.
– Ты никогда не изменишься, – уголки маминых губ ползут вниз.
Я подхожу к двери, кладу на ручку ладонь.
– Что-то еще?
Мама отрицательно качает головой, я дергаю дверь на себя, но тут же распахиваю ее.
– Давай сделаем вид, что мы не знаем друг друга? Я не буду позорить тебя, а ты меня? – Мамины глаза начинают быстро моргать.
Вот только слез опять не надо. Ты ведь предпочитаешь не видеть мои, а я твои тоже видеть не желаю.
– Джерри, – шепчет мама одними губами.
– Не разговаривай со мной в школе. Я упрощу тебе эту задачу, не буду приходить в столовую. Нам обоим так будет проще.
По маминой правой щеке сползает одинокая, крошечная слезинка.
Ком образовавшийся в горле душит. Но я борюсь с собой, не позволяя глазам намокнуть.
С минуту мы молча смотрим друг на друга, в итоге мама отворачивается и уходит опустив голову. Только увидев ее ссутулившуюся спину, я позволяю себе еле слышно шмыгнуть носом и закрыть дверь.
Потолок кажется таким низким, мне чудится, что он вот-вот раздавит меня, поэтому я отворачиваюсь к стене и смотрю на потертые бумажные обои в мелкий розовый цветочек. Смотреть на эту столетнюю дешёвку, не менее отвратительно, чем на низкий потолок в тонких трещинках. Поэтому я, в который раз закрываю глаза, стараясь вспомнить хоть что-нибудь приятное из своей жизни.
Как стереть из памяти этот день? Каждый раз мне кажется, что хуже быть уже не может, но каждый новый день приносит мне все новые и новые проблемы. О том, что со мной могло случиться в лесу, стараюсь не думать, о том, что происходило на лодочной станции не думать не получается.
Чертов Колхозник, как же я тебя ненавижу!
Переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в подушку. Скулю, прикусив изнутри щеку. Рука нащупывает под подушкой крошечную канарейку Твити из Луни Тюнз. Я вытащила ее из шоколадного яйца, которое подсунул мне этот козлина. Кулак до боли сжимает головастую птичку, вздрагиваю от тихого скрежета по стеклу. Быстро вытираю лицо ладонями, подрываюсь с кровати.
– Чего тебе? – резко выпаливаю, глядя на улыбающуюся морду Колхозника, стоящего за окном.
– Да так… соскучился, – пожимает плечами он и кладет на подоконник шоколадку.
Перевожу взгляд с его лица на яркую сиреневую обертку. К горлу моментально подкатывает тошнота. Чувствую, как начинают неметь, а затем дрожать губы.
– Я тебе уже сказала, что ты не нравишься мне! Чего ты сюда таскаешься⁈ Отвали от меня! – подхватываю с подоконника шоколадку и вышвыриваю ее из окна.
Колхозник пялится на меня удивленно, словно совсем не ждал от меня подобной реакции.
– Какая муха тебя укусила? – он резко запрыгивает на кромку фундамента, не успеваю захлопнуть окно, его рука не позволяет мне этого сделать. – Что случилось⁈
– Ничего не случилось! Проваливай! – пытаюсь разжать его пальцы, крепко вцепившиеся в оконную раму.
– Объясни нормально! Что случилось?
Слезы ручьями бегут по лицу, мне никак не унять их течение. Нос заложило, дышу ртом, наверняка я выгляжу сейчас просто ужасно.
– А-а-а… Понял! – кивает он. – Ну в принципе раз в месяц, я могу потерпеть, – хмыкает снисходительно.
Мне сразу доходит его не слишком завуалированный посыл. Все тело окатывает кипятком.
– Не надо меня терпеть! – отступаю от окна, тянусь к банке, в которой стоят колючки, подаренные им мне накануне. Не чувствуя шипов дергаю их на себя, а затем припечатываю ими его прямо в грудь. – Забери свой веник и больше никогда не подходи ко мне. Понял?
– Хорошо… Больше не подойду, – кивает он и спрыгивает с фундамента.
Цветы падают на землю… В его удаляющуюся спину летит мелкая желтая птичка.
Глава 37
Мокрая от утренней росы трава, холодит голые ступни в бабушкиных шлепанцах. Собираю рассыпавшиеся стебли еще не увядшего чертополоха, валяющегося в траве под моим окном. Колючки впиваются в кожу и цепляются за рукава толстовки, накинутой поверх пижамы. Недалеко от соседской межи бабушка соорудила кучу из сухостоя и бурьяна, убранного с территории заднего двора. Дед Колхозника оказался прав, ничего не сгорело. Слишком сыро… Собираюсь пополнить гору веток и стеблей колючками, бросаю их наверх, один стебель цепляется за рукав, оставаясь при мне. Он отрывается с треском, острые шипы, будто бы цепляются из последних сил за меня, но я слишком решительно настроена. Как от сердца отрываю его от себя и швыряю на самый верх кучи. В груди саднит, глаза снова щиплет от соли. Последняя веточка упорно не хочет со мной расставаться, она не долетает до верхушки, сваливается вниз к моим ногам. Отрываю от нее самый пышный бутон и быстро убираю его в карман, швыряю стебель обратно, на сей раз он приземляется на самый верх.
Руки быстро исследуют пожухшую траву под моим окном. Передвигаюсь гусиным шагом стараясь, рассмотреть каждый сантиметр земли поросшей дерном.
– Да где же ты? – бормочу себе под нос.
Выпрямившись, продолжаю раздвигать траву ногой, но ничего не нахожу.
Она же яркая… Разве можно ее не заметить?
Жалобный скулеж Тома заставляет меня отвлечься от дела. Мне очень хочется подойти к сетке, но я слышу, как кто-то ходит по соседскому двору. Скорее всего это дед Колхозника. Здесь все встают с петухами, и я тоже. Слышу, как позвякивает алюминиевая миска пса. Значит дед его кормит. Голова сама оборачивается в сторону их двора.
По спине пробегает неприятный холодок. Завтрак для Тома вынес не дед, а Колхозник и сейчас он смотрит на гору сухого бурьяна, собранного вчера бабушкой, и на свой букет, который ее венчает.
Отворачиваюсь и ухожу в дом быстрым шагом так и не разыскав Твити. А собственно говоря для чего я ее ищу? Мне ничего от него не нужно! Рука сама нащупывает небольшой бугорок в кармане кофты, будто пытается удостовериться, что бутон при мне.
Его тоже выбросить нужно, – убеждаю себя я, но рука не решается нырнуть в карман.
Пусть лежит, это ведь совершенно ничего не значит…
Первое сообщение прилетает мне на подходе к школе. Это видео файл. Я намеренно его игнорирую, понимая от кого он пришел. Мирослав теперь точно не успокоится. Это запись того представления с арбалетом и это очень плохо. Не думаю, что найдется хотя бы один человек, готовый погладить меня по голове за такие фокусы. Быстро пересекаю школьный двор, ощущая, как в кармане вздрагивает телефон от еще одного смс.
Куртку в гардеробе не оставляю, я теперь ученая. Перекинув ее через предплечье поднимаюсь на второй этаж, иду в кабинет биологии, на ходу вынимая телефон из кармана.
«После первого урока, придешь в мужскую раздевалку», – написано с повелительной интонацией.
Чувствую себя марионеткой в руках маньяка. Руки моментально холодеют, в душу как приведение пробирается страх. Я даже не знаю, что страшнее последствия после обнародования данной записи или больная фантазия этого ублюдка. Даже думать боюсь, какую гадость он задумал.
В кабинет захожу не поднимая головы. Глядя себе под ноги, прохожу между рядами слушая тишину. Когда я подходила к кабинету, из класса доносились голоса. Как только я сделала шаг внутрь, голоса моментально затихли. Эта тишина повисла тяжелой свинцовой тучей под потолком. Тревога намертво въелась в мое сознание. В тот момент, когда я присаживаюсь за стол, звенит звонок. В кабинет тут же залетает биологичка. Плюхает на первую парту стопку тетрадей.
– Люба, раздай! Здравствуйте, ребята! – она тут же поворачивается к доске и начинает размашисто писать мелом тему урока.
Сорокина послушно поднимается с места и начинает расхаживать по классу раздавая одноклассникам тетради для лабораторных работ.
– Так! Внимание на доску! Сейчас я вкратце поясню вам задание. Работа большая, но вы должны управиться за один урок…
К моей парте Сорокина подходит самой последней. Я жду, когда тонкая, зеленая тетрадка опустится на мой стол. Но вместо этого она роняет ее на пол и быстро уходит.
– Люба! – окликаю ее.
– Что? – оборачивается она нервно.
– Подними… – произношу грозным тоном.
– Сама подними, – бросает она через плечо и садится на свое место.
– Нет! Ты подними! Ты специально бросила ее на пол! – поднимаюсь с места.
– Так! В чем дело⁈ – учительница поворачивается к классу, поправляя очки на переносице.
– Джерри уронила тетрадь и хочет, чтобы я ее подняла, – опустив голову произносит Сорокина тихо.
– Вебер, в чем дело?
– Я ее не роняла. Она сама ее бросила и ушла, – стою я на своем.
– Она врет. Люба дала тетрадь ей в руки, я видела, – доносится с соседнего ряда. Виталина смотрит на меня с прищуром.
– Так, Вебер, ты срываешь мне урок! Подними тетрадь и записывай тему, – биологичка смотрит на меня рассерженно.
В горле пересыхает, от напряжения сковывает затылок. Медленно наклоняюсь, продолжая с ненавистью смотреть на Сорокину, поднимаю тетрадь.
Учительница отворачивается к доске, продолжая чертить какую-то схему. По классу расходится шепот.
Зачем я ее подняла! – злюсь на себя, ломая карандаш в пальцах.
Внимательно оглядываю всех присутствующих. Смешки и перешёптывания продолжаются. Мирослава нет. Мамай сидит в одиночестве, косится в мою сторону с ехидной улыбочкой.
– Тишина! – командует преподаватель и положив мел на доску, принимается объяснять задание.
Не знаю, что я получу за эту роботу, но я очень рассчитываю на трояк. Хочу я этого или нет, но учиться я вынуждена. Поэтому приходится поднапрячь мозг. Работа объемная и биологичка позволяет дописать ее на перемене. И все равно я едва успеваю, от спешки даже забываю о приказе Мирослава спуститься в раздевалку.
«Лучше бы ты пришла…»
Следующее сообщение не заставляет себя долго ждать. Я получаю его уже в кабинете русского языка. Преподавателя еще нет, ученики тоже частично отсутствуют, хоть звонок на урок и прозвенел несколько минут назад.
«Подойди к Сорокиной и дай ей пощечину.»
По телу пробегает дрожь. Я не открываю этого сообщения, мне достаточно всплывшего на экране уведомления.
«Я знаю, что ты прочла. Не пытайся сделать вид, что не видишь.»
«Мыша, ауууу!!!»
Сердце грохочет разбиваясь об ребра.
«Кстати, мне наложили четыре шва, и ты мне за это ответишь, сука.»
Вслед за этим сообщением прилетает фото перебинтованной руки.
«Хочешь, чтобы я повторил свой приказ?»
«Ок. Мне не сложно, но имей в виду, если не будешь подчиняться, задания будут становиться объемнее, но на первый, раз так уж и быть, сделаю тебе поблажку. Достаточно всего одного хорошего леща. Только теперь не в классе, а в коридоре, на большой перемене.»
«Я не буду этого делать.» – дрожащие пальцы быстро скользят по дисплею.
«Будешь!» – приходит мгновенно.
«Нет! Можешь показывать запись кому хочешь.»
Мне кажется, он сам побаивается ее демонстрировать.
«Ты передумаешь.»
В кабинет входит учительница и я откладываю телефон в сторону.
Глава 38
Я не слышу ни единого слова учителя. Смотрю на нее, и вижу ее как будто за бронированным, глухим стеклом. Ее губы шевелятся, а звука нет. Меня лихорадит в прямом смысле этого слова. Чувствую себя как при температуре под сорок. Пару раз я была в таком состоянии и оба раза я попадала в больницу. Мама не могла сбить температуру самостоятельно. Я была маленькой, но отлично помню, как мама нервничала глядя на термометр, обтирая меня влажным полотенцем, ожидая скорую помощь. Ладони холодеют, ногти становятся синими, одновременно с этим меня бросает в пот, на лбу и спине проступает испарина. Живот скручивает острым спазмом, тяну носом кислород, но полноценно вдохнуть не выходит. По телу пробегают острые колики, когда дверь в класс приоткрывается и в кабинет заглядывает Мирослав.
– Ольга Сергеевна, извините за опоздание. Был у врача, – он поднимает руку, демонстрируя учительнице перебинтованное предплечье.
– Мирослав, что случилось? – обеспокоенно произносит она. – Входи, конечно!
– Бродячая собака напала, – Мир проходит в класс, садится рядом с Мамаем. – Шесть уколов теперь придется колоть, – произносит страдальческим тоном. – Четыре шва наложили…
– Какой кошмар! – ужасается преподаватель.
Она еще покачивает головой некоторое время, пока по классу проходится гудящая волна голосов.
Мирослав оборачивается и пристально на меня смотрит.
– Привет, мышь… – произносит одними губами, но так выразительно, что я понимаю его не услышав ни звука.
Сердце то ускоряется, то перестает биться. Живот болит просто невыносимо. Из окоченевших пальцев вываливается ручка, падает на парту и катится по ней, пока не сваливается на пол. Звук выходит невероятно громким. Будто упала не тонкая пластиковая трубочка, а увесистый стальной стержень. На этот звук оборачивается весь класс, учительница тоже обращает на меня внимание.
– Вебер, с тобой все хорошо? – она смотрит на меня пытливым взглядом.
– Да… все нормально, – резко наклоняюсь и подхватываю непослушными пальцами ручку с пола.
Но тут же роняю ее, и она прокатываете под партой, отдаляясь от меня. Пытаюсь достать ее ногой, вытягивая ступню, но впереди сидящая девчонка, имя которой я так и не запомнила, приподнимает стул и словно нечаянно ставит на нее металлическую перекладину, соединяющую ножки стула. Пластик хрустит под ее весом, она делает вид, что не замечает этого.
Отлично! Моя единственная ручка раздавлена. В рюкзаке валяются две половинки сломанного карандаша. Больше ничего пишущего у меня с собой нет.
– Вебер, почему ты не пишешь? – обращается ко мне учительница спустя десять минут.
– У меня нет ручки, – пожимаю плечами, понимая насколько глупо звучит такой ответ для старшеклассницы.
– Но язык, то есть. Попроси у кого-нибудь, – останавливается около моей парты.
Молчу. Просить что-либо у этих людей… Нет, это выше моих сил.
– Дайте, кто-нибудь ручку Вебер! – громко говорит учительница, но ни одна живая душа, даже ухом не ведет. – Неужели ни у кого нет запасной ручки? – грузной походкой учительница проходит между рядами. – Люба! – обращается к Сорокиной.
– У меня нет… запасной, – вжав голову в плечи Сорокина смотрит перед собой.
– Возьми! – Ольга Сергеевна громко шлёпает ладонью на стол ручку, вытащенную из сумки.
Приходится встать с места.
Я что, зверушка какая-то⁉ Почему они смотрят на меня, как на какую-нибудь рептилию, с любопытством и отвращением одновременно.
– Живей, Джерен. Что за день сегодня, все какие-то заторможенные?
Дисплей телефона загорается, как только я опускаюсь обратно на стул.
«Я дам тебе право выбора…»
Бросаю взгляд в сторону Мировской парты. Он смотрит вперед. Здоровая рука находится под партой, перебинтованная лежит на столе.
«Выбирай, дать оплеуху Сорокиной или поцеловать Петюна. И то и другое нужно сделать при свидетелях.»
Вижу, как сотрясаются его плечи и плечи Мамая от немого смеха.
Больные…
Отталкиваю телефон от себя. Он вздрагивает очередным сообщением.
«Ну что решила?»
«Пошел на х… й!»
«Думаю, что очень скоро на х… й пойдешь ты! И не на один. Готовься!»
«Оставь меня в покое! Можешь разослать видео всем на свете. Мне плевать,» – ком в горле разрастается до гигантских размеров, чувствую, что задыхаюсь.
Его отец мент. Это инцидент с Волькой мой отец смог замять. Сейчас я понимаю, что если бы Волька написал бы на меня заявление, взял бы в свидетели Кулака, Цыплака и Мухину, то у меня бы были большие проблемы с полицией. Я очень легко отделалась, все могло бы быть гораздо серьезнее. В данном случае меня точно попрут из школы, отец лишит меня содержания, и я пойду работать официанткой в какую-нибудь забегаловку.
А может это выход? Может так будет лучше? Я не хочу находиться среди этих людей. Но все равно мне страшно… Страшно оказаться одной и без финансовой поддержки, сесть на шею пенсионерке, на шее которой и так уже сидит моя инфантильная мать. Она сегодня пошла на работу, ушла из дома на два часа раньше меня, но я уверена, что она долго не продержится. Мама ни дня в жизни не работала, она не потянет тяжелый физический труд, все это дело нескольких дней, максимум пары недель…
Звонок дребезжит настолько громко, что хочется закрыть уши ладонями. Мое тело противится и не хочет вставать с места. От затылка и до самого копчика не позвоночник, а металлический лом. Не двигаясь с места продолжаю сидеть, провожая взглядом выходящих из кабинета одноклассников. Мирослав и Мамай не спешат выходить, когда из кабинета выходит последний человек, Мамай встает из-за парты и идет к двери, выходит в коридор и захлопывает дверь, оставляя меня и Мирослава наедине.
Мир поднимается с места и направляется ко мне. Берет стул и развернув его задом наперёд садится на него, упираясь локтями в спинку. Смотрит на меня ехидным взглядом.
– Что выбрала? – улыбается гадко.
– Я не буду выполнять твои задания. Я тебя не боюсь, – произношу максимально ровным и уверенным голосом, но внутри меня все дрожит и вибрирует.
– Будешь!
– Нет!
Мирослав ухмыляется.
– Ты не в том положении, чтобы вы… ться!
– Травить Сорокину больше неинтересно? Вы нашли новый объект для травли в моем лице?
– Ты сама не захотела вливаться в коллектив. Сейчас бы классно тусила со всеми, но… – он разводит руками, – но ты не захотела становиться частью нашего общества.
– Можно просто оставить меня в покое?
– Нет, ты должна заплатить за это, – он поднимает руку.
– Я заявлю на вас всех. И на девок, и на тебя с дружками. Синяки еще не сошли.
– Не-а, – цокает, – не заявишь. Кстати, как поживает твоя псина? – от его гадкой улыбки сводит скулы.
– У меня нет собаки.
– Я знаю. Я про кобеля твоего соседа. Смотри… как-нибудь проснешься с утра, а его нет.
Внутри все обрывается, сердце снова меня предает, начинает колотиться как заведенное, заставляя меня затаить дыхание.
– Не трогай собаку, – качаю головой из стороны в сторону.
– Я не собираюсь его трогать, но покормить чем-нибудь вкусненьким очень даже могу.
– Пожалуйста, не надо, – голова продолжает совершать отрицательные движения.
– Вот видишь, ты уже говоришь мне пожалуйста, – хмыкает этот урод. – Так кого ты выбрала, Сорокину или Петюна?
