Текст книги "Марина Цветаева. Письма. 1928-1932"
Автор книги: Марина Цветаева
Жанр:
Эпистолярная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
А в С<анта->Маргерите я была девочкой, один из самых счастливых дней моей жизни [1154], при встрече расскажу. Пусть она будет! Обнимаю Вас
М. Цветаева.
PS. Имейте в виду – к нам в Медон pneu (городск<ая> воздушн<ая> почта) не ходят, – мы уже banlieue [1155]. Лучше всего известите телеграммой.
Впервые – Минувшее. С. 231–232. СС-7. С. 322–323. Печ. по СС-7.
43-30. Н.П. Гронскому
Здравствуйте, Милый Николай Павлович!
Буду рада повидаться. Не забудьте ключ.
Лучше всего к 3 ч<асам>, когда выходим на прогулку с Муром.
До скорого свидания!
МЦ.
14-го Окт<ября> 1930 г.
Впервые – СС-7. С. 217. Печ. по СС-7.
44-30. А.А. Тесковой
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d’Arc
17-го Окт<ября> 1930 г.
Дорогая Анна Антоновна! Булгакова [1156] не при чем, ее в Савойе не было, и я с ней не переписывалась. Просто – урвала у жизни какой-то час и написала Вам. Я Вас всегда помню, т. е. Вы всегда во мне присутствуете. Свидание с Вами было бы одной из огромных радостей моей жизни. Жаль, что меня никак не пристегнешь к Достоевскому, а то бы – чудный повод к встрече [1157]. Если бы Лескова чествовали – встретились бы. Из русских писателей это мой самый любимый, родная сила, родные истоки. Мне, чтобы о человеке сказать, нужно его любить пуще всего. И о Лагерлёф [1158] сказала бы. И о Сигрид Унсет [1159] – читали ли Вы ее? Замечательная книга. Норвежский эпос. Трилогия: Der Kranz – Die Frau – Das Kreuz [1160]. Лучшее что написано о женской доле. Перед ней – Анна Каренина – эпизод. Вся вещь называется: Kristin Laurinstochter [1161]. Когда-нибудь да эту книгу приобрету. После нее долго ничего не хотелось читать.
9-го мы вернулись из Савойи. Жизнь трудная: С<ергей> Я<ковлевич> без работы – Евразия кончилась, а ни на какой завод его не примут, – да и речи быть не может о заводе, когда за 8 мес<яцев> прибавил всего 5 кило, из к<отор>ых уже сбавил два. Это больной человек. – Сейчас поступил на курсы кинематографической техники, по окончании которых сможет быть оператором. – Кончала Мо́лодца, это моя единственная надежда на заработок, но нужно ждать, зря отдавать нельзя, —
6 месяцев работы. Живем в долг в лавочке, и часто нет 1 фр<анка> 15 с<антимов>, чтобы ехать в Париж.
Иногда я думаю, что такая жизнь, при моей непрестанной работе, все-таки – незаслужена. Погубило меня – терпение, моя семижильная гордость, якобы – всё могущая: и поднять, и сбросить, и нести, и снести. Если бы я была как все женщины моего круга (NB! а есть ли у меня круг?!) – или как все писатели (моего круга, которого уже заведомо нет!), за меня бы всё делали, а я бы глядела. Женщина бы глядела, а писатель бы писал. Если буду жить в другой раз – буду знать.
Очень огорчена, дорогая Анна Антоновна, Вашим неудачным летом, погода и у нас была ужасная, но была – тишина. Удивляюсь, что богатые так дорого оплачивают шум, которого так много на улице.
_____
Оставила в Савойе – в квартире запрещено – безумно-любимую собаку, которую в память Чехии я окрестила: Подсэм (поди сюда?). Это был chien-berger-quatre-yeux [1162], черная, с вторыми желтыми глазами над глазами-бровями. Никого за последние годы так не любила [1163].
_____
Мо́лодца кончила совсем (рифма: Подсэм!), на днях повидаю Гончарову, будем думать – что дальше? Сейчас продолжаю большую вещь о Царской Семье, начатую еще прошлой зимой. Писать некогда, но все-таки пишу. Жизнь, из-за безденежья, еще не налажена. Никого, кроме Гончаровой, из парижских, не хочется видеть: у всех настолько другая жизнь – и внешняя и внутренняя. – Распродаю вещи, прекрасные шелковые платья, которые когда-то подарили – за грош.
Да! Совсем о другом: подружилась – издалека – со старой (годами, а не сердцем) приятельницей Рильке [1164], живет в Швейцарии, на чудном Bodensee [1165], там у нее старый дом в старом саду. Шлет мне все его книги, вчера получила второй том его писем, чудное издание Insel-Verlag’a [1166]. Большая радость.
_____
Помните ли Вы, дорогая Анна Антоновна, некоего Владика Иванова [1167], племянника Завадского. Он сейчас служит в какой-то американской компании транспорта, и за полгода уже два раза был в Чехии – на сутки. Много и с любовью рассказывал о Праге.
Был и во Вшенорах, где все изменилось – застроилось. Разыскивал там свою собаку, которую кому-то передал, уезжая – ни человека, ни пса!
_____
Спасибо, что переводите, или думаете переводить, Гончарову. Можно было бы предложить журналу поместить с иллюстрациями – снимками ее картин – как сделали сербы (в Русском Архиве – видали?) [1168]. Вещь бы оживилась, – и чехи ведь очень любят графику?
Как мне бы хотелось сходить с Вами в ее мастерскую. Сделаемте так, чтобы увидеться! На чествование Достоевского у меня мало надежды. Кстати – прекрасную тему Вы выбрали! [1169] Мало живой природы, но когда есть – незабвенная. Я бы сказала о Д<остоевском>, что у него все как во сне – без цвета, неокрашенное, в ровном условном свете ф<отографи>ческой пленки, только очертания. Помню Ипполита где-то на даче, «клейкие листочки» Ивана [1170], – а еще?
_____
Кончаю. Сейчас Аля с Муром приходят с прогулки, надо всех кормить завтраком. – Когда же я Вас угощу? Аля в шато, где С<ережа>, лечился, научилась чудным блюдам. Сделали бы парижский обед.
Аля чудно вяжет, связала куртку Муру, две куртки на заказ (50 фр<анков> за minimum 2 недели работы!), сейчас вяжет себе. Мечтает связать Вам. Скоро опять будет ездить на лекции Луврской школы. 5-18-го сент<ября> ей исполнилось 17 лет [1171].
Все наши Вас приветствуют. Обнимаю Вас.
МЦ.
Впервые – Письма к Анне Тесковой, 1969. С. (с купюрами). СС-6. С. 387–389. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 132–135.
45-30. Н. Вундерли-Фолькарт
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d’Arc
17-го октября 1930 г.
Милостивая государыня!
Как странно получается иной раз: когда я писала Вам о русской секретарше, я должна была сразу взять другой лист, ибо не успела опомниться, как на бумаге появились слова: чересчур здоровая. Теперь я Вам это все же скажу.
«Светловолосая девушка» (Черносвитова – украинское имя, означает: та что носит черную рубашку) обращалась с последним Р<ильке> примерно как с отпечатками его последних фотографий – ее собственностью: это мое, и я даю их когда хочу и сколько хочу, и кому хочу. Случайно оказавшись возле него (как могла она расстаться с ним за несколько дней до его ухода, полагаясь на его «nous nous reverrons» [1172], означавшее совсем другое!), она принимала и даровала эту случайность как судьбу.
Я встретилась с ней лишь раз и отпустила ее от себя – не тоскуя.
_____
Сегодня, 17-го, я получила Ваше письмо и письма [1173] – всё переслали мне из Савойи.
Письмо Ваше пенится и плещется, и сверкает – Бодензее [1174] – слово из моего детства, я жила тогда во Фрейбурге (Брейсгау), и у меня была подруга – Брунхильда – девочка из тех мест, похожая на русалку. Я так ее полюбила, что нам вовсе запретили встречаться. Как будто я была озером (а то и целым морем!), желающим ее умчать домой – со школьной скамьи или песчаной отмели.
(Знаете ли, что Марина и Афродита [1175] – одно, я знала это всегда, теперь это знают ученые – Марина, морская [1176]).
_____
Милая госпожа Нанни, Вы так долго не писали, что я подумала: госпоже стало боязно, она не желает полноты чувства, она переполнена, и я не прерывала Вашего молчания и не написала бы, если бы не Ваш оклик.
_____
Грядет холодная зима, уже холодно, хотя зимы еще нет – последние прекрасные дни, как в июне, которым совсем не радуешься, ибо: незаслуженная радость! – мужу пришлось покинуть санаторию, так как русский Красный Крест не мог больше платить, он по-прежнему болен (болезнь легких и – <…>), работать не может, в эмиграции не найти «интеллигентной» работы, разве что шофером в такси или на заводе Рено, это ему не по силам, у него все время усталость, с самого утра, его не возьмут – уже по тому, как он выглядит, – ни на какую фабрику.
Изнурительная, удушающая нищета, распродаю вещи, что были мне подарены, вырученные 20–30 франков тут же улетучиваются, дочь вяжет, но за свитер с длинными рукавами – две недели труда, не меньше, ибо есть еще множество других дел! – дают всего лишь 50 франков. Я умею только писать, только хорошо писать, иначе давно бы разбогатела. Целых шесть месяцев я работала, переводя на французский мою большую поэму «Мо́лодец», теперь она готова, выйдет в свет с рисунками Натальи Гончаровой, великой русской художницы, но когда, где? [1177] Придется ждать, чтобы не обесценить вещь.
С русской эмиграцией лажу плохо, ибо – к ней не принадлежу. Собственно говоря, я вовсе не эмигрант, мне дали уехать потому, что моя дочь (трехлетняя девочка) умерла от голода и еще потому, что во мне, по словам одного коммуниста, «мелкобуржуазности меньше, чем в любом из нас». – «А Вы знали хоть одного мелкобуржуазного поэта?» – ответила я. «Мелкобуржуазных нет, только феодальных», – заявил коммунист – и выдал мне паспорт [1178], – хотя прекрасно знал, что мой муж с самого первого дня был в Белой армии.
Я взяла с собой моего другого ребенка, восьмилетнего (сейчас ему семнадцать), и уехала.
Итак: с русской эмиграцией лажу плохо, живу лишь в моих тетрадях – и долгах – и если изредка раздается мой голос, то это всегда правда, без всякого расчета, как совсем недавно, когда наш великий советский поэт Владимир Маяковский (Вы, наверное, читали о его самоубийстве? Прекрасная смерть!) выступал здесь, в Париже, вернее, просто читал свои стихи. На другой день появилось мое открытое письмо к нему – ликующий зов! [1179] – Россия еще жива! А на другой день меня выкинули из всех эмигрантских газет (где изредка печатались мои стихи) – дескать, «советская, опасная»… не помню, что еще. Меня, которая в разгар революции, в 1919-м, самом страшном году, перед залом в 2000 человек вещала с эстрады о своей любви к последнему царю [1180].
Я совсем одинока, и в жизни, и в работе – как во всех школах моего детства: за границей – «русская», в России – «иностранка» – со многими друзьями, которых никогда не видела и не увижу. Совсем одна – с моим голосом.
_____
Милая госпожа в красном парке (моя мать, что умерла молодой, всегда писала roth [1181], Thor [1182] и That [1183], хотя ее поколение уже низвергло владычество буквы «h»), милая госпожа в красном парке, великое Вам спасибо за Ваш великий подарок. В поздний час, когда все окна вокруг черны, лишь в одном – свет: в моем, я открываю книгу, и это снова я: опальная, как написано в старых немецких законах – вольная, словно душа.
Марина
О, мне очень хотелось бы получить копию завещания Р<ильке>, я лишь бегло прочитала его однажды, из рук Черносвитовой, она сказала, что не может предоставить мне копию, и была, пожалуй, права.
_____
Сегодня (18-го) я уже читала книгу Р<ильке>. Дойдя до места, где он рассказывает о встрече с Эллен Кей [1184], я невольно улыбнулась, почти – засмеялась. Р<ильке> – и скупость, Р<ильке> – и франки, Р<ильке> – и автобус. И как он не желает этого понять (принять) – и пытается объяснить, почти – прояснить – и в конце концов все-таки понимает (принимает!).
(Р<ильке> – и «идеалы»!) [1185]
Тяжко ему приходилось, среди множества друзей и подруг, что всегда стремились к нему, как он сам – к самому себе. Голос, уставший от благородства и – жалости.
Вел ли он когда-нибудь дневник? [1186] Это была бы самая подлинная его книга: Р<ильке> и он [1187].
Обнимаю Вас.
Поклонитесь от меня самому старому Вашему дереву.
Впервые – Небесная арка. С. 193–196. СС-7. С. 358–361. Печ. по СС-7. В черновой тетради сохранились наброски к этому письму. (См.: НСТ. С. 425–426, пер. с нем. 600–601). Имеются незначительные разночтения.
46-30. Н.П. Гронскому
Медон, 18-го окт<ября> 1930 г.
Милый Н<иколай> П<авлович!>
(Так Царица писала Саблину) [1188]
Вот листок для France et Monde [1189]. Если думаете зайти ко мне в понедельник, заходите не позже 6-ти, ибо уезжаю.
Если же не можете – во вторник утром.
Сердечный привет.
МЦ.
Впервые – СС-7. С. 218. Печ. по СС-7.
47-30. Н.П. Гронскому
<20 октября 1930 г.> [1190]
Милый Н<иколай> П<авлович>,
Только что письмо от Фохта [1191], где он пишет, что денег в Редакции нет, что он сам мне передаст деньги и т. д., – словом обычная морока.
Но Вы все-таки поезжайте. 1) м<ожет> б<ыть> и сказки, т. е. все-таки заплатят (мое положение ужасно) 2) если скажут, что платежами заведует Фохт, Вы им вручите прилагаемое письмо, к<отор>ое Вас уполномачиваю прочесть [1192].
Спасибо заранее. Если сможете – зайдите рассказать до шести, не сможете – завтра утром.
М<ожет> б<ыть> они Вам сразу передадут несколько номеров журнала для меня, попросите.
МЦ.
Понедельник
Впервые – СС-7. С. 218. Печ. по СС-7 (с уточнением даты).
48-30. Н.П. Гронскому
<Конец октября 1930 г.> [1193]
Милый Н<иколай> П<авлович>,
Сейчас получила вторичную повестку на кв<артирный> налог – 450 фр<анков> – saisie en huit jours [1194], т. е. 7-го нас будут описывать.
Нужно во что бы то ни стало выдрать фохтовские деньги, т. е. —
Заходите за мной завтра, чтобы вместе отправиться в Humanités Contemp
Приходите та́к, чтобы вернее застать кого-н<ибу>д<ь> в редакции. Итак жду.
МЦ.
Впервые – СС-7. С. 218. Печ. по СС-7.
49-30. В.Б. Сосинскому
Дорогой Володя!
Большая просьба: отпечатайте мне несколько (если возможно – ) [1196] оттисков Маяковского, очень нужно, – в первую голову для Пастернака и близких. Есть возможность переслать.
Вторая большая: очень внимательно проверьте, это не простые стихи, и достаточно меня будут ругать по существу, чтобы я еще отвечала за опечатки.
Выписываю отдельно [1197].
(Оцените: вместо:
Будь, младенец – Володимир!
Будь, младенцем Володимир!)
Да! Чудо! С Фохта [1198] деньги взыскала, но ка-ак! При встрече изображу в лицах.
Сердечный привет Вам и вашим.
МЦ.
Пятница <7 или 14 ноября 1930 г.> [1199]
Впервые – ВРХД. 1974. № 114. С. 211 (публ В.Б. Сосинского). СС-7. С. 90. Печ. по СС-7 (с уточнением датировки).
50-30. Ю.П. Иваску
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d’Arc
7-го ноября 1930 г.
Многоуважаемый Г<осподи>н Иваск,
Письмо и «Русский Магазин» [1200] получила. Участвовать согласна. Условия (2 фр<анка> строка) подходят. Прилагаю стихи.
Большая просьба: так как я сейчас крайне нуждаюсь (это говорят все – всегда – но есть разные степени этой крайности, говорю о крайней) сделайте все, что можете, чтобы немедленно выслать мне гонорар, этим Вы меня не только выручите, а – спасете.
О стихах. Если можно – пришлите корректуру, вышлю обратной почтой, если никак не возможно – правьте сами, очень прошу, сохраняя все мои знаки, особенно в последнем стихотворении, где всё на знаках.
А вот это > обозначает промежуток между строками. (Когда нет – в строчку). В двух первых стихотворениях – легко, ибо идут четверостишьями. Словом, мой текст очень ясен, все дело в корректуре.
Итак, еще раз – горячая просьба о срочном гонораре и, по возможности, корректуре [1201].
Всего лучшего
Марина Цветаева
<Приписка на полях:>
Журнал приветствую.
Впервые – СС-7. С. 380. Печ. по СС-7.
51-30. Р.Н. Ломоносовой
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d’Arc
15-го ноября 1930 г.
Дорогая Раиса Николаевна! Ваша помощь – чудо: мы совсем погибали. Налоги: octroi [1202] и квартирный, газ, электричество, долг в лавку, плата за Сережино (школа кинематографич<еской> техники) и Алино (Arts et Publicité) [1203] учение, – все это вырастало в гору и под этой горой была – я.
Теперь – свобода, ощущение небывалой легкости, всё как по взмаху дирижерской палочки – или моцартовской (Zauberflöte) [1204]. Самые вопиющие долговые гло́тки – заткнуты.
Чем – когда – Вам воздам??
– Так странно все сошлось: перед письмом Г<оспо>жи Крыловой [1205], просившей заехать – письмо от Бориса, первое после нескольких месяцев молчания. О моем французском Мо́лодце (Gars), выписки из к<оторо>го я в конце лета посылала ему в письме. Вещью восхищен и – Боже, какая тоска по отъезду в каждой строке, из каждой строки.
…«Как еще сказать тебе о действии твоих столбцов и всей этой новости? Прими во внимание, что тут у нас свирепейшая проза, и я стараюсь, и мне не до преувеличений. Так вот, утрачивая чувство концов и начал в этом бесплотно-капканном времени…» и дальше: «Пишу и чувствую, что издалека ты, в особенности же мужчины (инициалы мужа и Св<ятополк>-Мирск<ого> должны меня за этот замогильный тон презирать. Что же делать? Сейчас из-под Москвы от Б<ориса> Н<иколаевича> Б<угаева> (Андр<ея> Белого [1206]) получено письмо как из Сахары в Сахару».
И еще:
– О себе не пишу не случайно. (NB! все письмо, кроме приведенных строк, о моем Мо́лодце.) Это – не тема, пока лучше не надо.
_____
Борис, Борис. За что ему, западнику всем строем (– лиры!) так расплачиваться за Россию: приемную страну.
_____
Моя сестра из Москвы пишет: «П<астернак>ов видаю редко. Женя грустная и трудная» [1207].
_____
О себе. Летом к нам в Савойю приезжала переводчица Извольская, чудный человек, редкостный [1208]. Я ее мало знала. Близко сошлись.
Это первый, нет – единственный человек, который помог мне в осуществлении, верней – в овеществлении Мо́лодца: подарила мне православную службу на франц<узском> яз<ыке>, – ОТЫСКАЛА! – и, теперь, переписывает на машинке всю вещь – длинную – 105 страниц. Если что выйдет – только благодаря ей. Забыла я Вам сказать, что она работает – без преувеличения – 16 часов в сутки, иногда и 18. И вот, отрывая от сна – помогает мне двигать мою вещь.
_____
С моим английским «Мо́лодцем» произошла странная вещь, а именно: вещь переведена, а переводчик (Алек Броун, живет в Сербии) – скрылся, просто – канул – кстати с четырьмя иллюстрациями Н. Гончаровой, которые, в бытность свою в Париже, месяцев восемь <а то и девять?> назад, захватил с собой на показ лондонским издателям. С тех пор – ничего ни Гончаровой ни мне. (Брал на неделю, хотел взять все, слава Богу, Гончарова в последнюю минуту дала только четыре.)
Недавно писала Мирскому с просьбой воздействовать на странного переводчика. Писала и непосредственно последнему. Пока ответа нет. Мирский, присутствовавший при встрече, говорил, что перевод – чудесный.
Огромное спасибо за адрес издателя, как только Броун оживет – сообщу ему.
– Посылаю Вам первую главу своего франц<узского> Мо́лодца, чтобы Вы приблизительно могли судить об общем тоне вещи. Кстати, журнал до сих пор – т. е. почти год прошел – не заплатил мне за нее ни копейки. А всего-то – 200 фр<анков>! [1209]
_____
Дорогая Раиса Николаевна, один вопрос, может быть нескромный: не по поручению ли Б<ориса> Л<еонидовича> то, что Вы мне послали с Г<оспо>жой Крыловой? Мне это необходимо знать, чтобы каким-нибудь образом выяснить одно тёмное место в его письме – и как-то отозваться [1210]. Кстати, жалуется, бедный, что за последнее время, с тоски, все пишет за границу, отлично сознавая подозрительность такого поведения. – Чем не времена Николая I, когда не иначе выпускали за границу за 500 р<ублей> серебром (паспорт) – чтобы меньше ездили, и все письма читали? Читали ли Вы, кстати, очень любопытную книгу – Мемуары Панаевой (гражданской жены Некрасова) в советском издании Academia. Там о цензуре – как будто вырезка из нас [1211].
_____
С большим горем слушала от Г<оспо>жи Крыловой подробности о несчастном случае с Вашим сыном. Но, не скрою, в связи с предстоящей (не дай Бог!) войной, о которой говорят все, шевельнулась мысль: «а ведь, в случае чего – не возьмут!» Изнутри собственной материнской сущности.
Г<оспо>жа Крылова говорила мне о трудности Вашего выбора: либо с мужем в Америку, либо с сыном в Лондоне. Как это ужасно. В таких случаях помогает только одно: СЛУХ. (Wer ist dein nächster? – Der Dich am notwendigsten braucht [1212] – толкование ближнего на протестантском уроке Закона Божьего в моем детстве [1213]. Видите – не забыла, хотя с этого уже больше двадцати лет прошло.) Я в жизни всегда выбирала та́к.
_____
Еще раз спасибо за всё. Напишите как понравились «Fiançailles» [1214]. Я тогда совсем еще не знала франц<узского> стихосложения, выяснилось в порядке работы, со второй главки уже правильные стихи. А это – как хотите – ритмическая проза или неправильные стихи.
Обнимаю Вас и жду весточки о всём.
МЦ.
Г<оспо>жа Крылова показывала мне чудные виды Кембриджа. Пошлите такую стопочку Б<орису> Л<еонидовичу> – он будет счастлив: Англия его детская любовь.
Впервые – Минувшее. С. 234–237. СС-7. С. 323–325. Печ. по СС-7.
52-30. А.А. Тесковой
Meudon (S. et О ),
2, Avenue Jeanne d'Arc
17-го ноября 1930 г.
Дорогая Анна Антоновна!
Сердечное спасибо за помощь. Простите, что не отозвалась раньше, хотелось написать Вам большое письмо, но жизнь все не давала – и сейчас не дает. Проводы Мура в детский сад туда и обратно – 4 конца – 12 километр<ов> (детский сад в соседнем городке, сообщения нет) —устройство Али в школу Arts et Publicité [1215] (для заработка) – начавшиеся холода и вызванное ими усиленное шитье: все из всего выросли, даже я – из-за новой длинной моды – всего не перечтешь: все две страницы уйдут! – вот и опять отчет вместо письма.
Вчера видалась с Г<оспо>жой Лебедевой [1216], очень расспрашивала меня: какой именно съезд русских писателей [1217], специально ли правый, кто – председатель, имеют ли эсеры вес, ибо – если да́ – мое дело устроено. Сейчас в Праге М<арк> Л<ьвович>, Г<оспо>жа Лебедева уверена, что он все сделает для моего приезда, зная как я люблю Вас и Прагу.
Милая Анна Антоновна, повидайтеся, посоветуйтесь с ним! Кроме того: проездом из Сербии в Праге на днях будет Лебедев [1218]. Если бы Вы сразу мне ответили (что́ за съезд и от кого зависит) Г<оспо>жа Лебедева отсюда бы написала ему, чтобы все сделал, чтобы утвердить мой приезд. И – сделает.
Верю в свое любимое число 32 (ведь съезд в феврале 1932 г.?) —которого нет в месяце, но который есть в жизни (миновало) и в столетии – наступает.
Итак: что за съезд и от кого зависит? (Мне же важна не честь приглашения, а оплаченный проезд!)
М<ожет> б<ыть> к тому времени уже выйдет мой франц<узский> Мо́лодец с иллюстр<ациями> Гончаровой – чехи ведь любят Францию? – можно будет устроить вечер с отрывками из него. М<ожет> б<ыть> и заработаю немножко.
Я вдруг поверила, что в этом году мы свидимся. Погощу у Вас, если разрешите, вместе посетим мою любимую Прагу – и Вшеноры – былые места.
Итак: очень, очень прошу Вас 1) повидаться с М<арком> Л<ьвовичем> 2) поскорей и поподробней оповестить меня про съезд, чтобы Г<оспо>жа Л<ебеде>ва успела попросить мужа еще в его бытность в Праге. Он ко мне чудно относится и все сделает. И, в конце концов, я ведь все-таки русский писатель! Все дело в проездных деньгах. Слава мне не нужна. Мне нужны Вы и Прага: Вы, т.е. Прага, Прага, т.е., Вы.
Обнимаю Вас от всей души.
МЦ.
Впервые – Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 135-137. Печ. по тексту первой публикации.
53-30. Р.Н. Ломоносовой
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
29-го ноября 1930 г.
Дорогая Раиса Николаевна! Пишу Вам в 6 ч<асов> утра, в темноте, то есть при свете, – сейчас везу Мура в город, в детскую клинику, на показ врачу – жесточайший бронхит, который у него, по примеру прошлых лет, затягивается обычно до весны. Коварный неопределенный здешний климат.
Вернувшись напишу Вам по-настоящему. Пока же: самое горячее – и смущенное – спасибо за присланное [1219]. Это меня растравляет, именно от Вас я бы не хотела ничего, именно потому, что Вы так относитесь.
Сейчас иду будить – и одевать – и кормить – и увозить Мура. Для него поездка на метро – счастье. Нынче же постараюсь найти какую-нибудь его похожую карточку из Савойи. Обнимаю Вас. До письма!
МЦ.
<Приписка на полях:>
Как страшно по утрам воют фабричные трубы!
Впервые – Минувшее. С. 239. СС-7. С. 325. Печ. по СС-7.
54-30. Р.Н. Ломоносовой
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
4-го дек<абря> 1930 г.
Дорогая Раиса Николаевна!
У нас первые морозные дни, совпавшие с первыми рождественскими витринами. Нынче я целый день провела в Париже, в погоне угадайте за чем? – частью центрального отопления, а именно ручки для протрясания пепла, без которой надо ежечасно печь выгребать руками, что я уже и делаю целый месяц. Ручка эта, оказывается, называется ключом (хотя ничего не открывает), а ключа этого нигде нету. Вот я и пропутешествовала из одного «Grand magasin» в другой, с тем же припевом.
Но дело не в этом – по́ходя увидела предрождественский Париж, а главное, в перерыве между 12 ч<асами> и 2 ч<асом>, когда все завтракают, побродила по знаменитым «quais» [1220] с их книжными ларями. Продавцы обдували и обметали особенно ценные книги, или просто дули себе на руки от мороза. Чего только в этих ларях нет: и какая-то ржавчина, бывшая оружием, и сомнительные миниатюры, и несомненно-поддельные подписи великих людей, и несомненно-достоверный хлам, которому имени (и применения) нету! За 2 ч<аса>, которые я там прогуляла, дожидаясь открытия печных лавок, никто ничего не купил. Эти продавцы, неизбежно – философы.
Были чудные гравюры: какие-то девушки с овечками, и Дианы с ланями [1221], и старый Париж – и старый Лондон. Унесла их всех мысленно с собой, даже не их, а их время – когда они были последним словом новизны и даже моды. (Тогда они были хуже.)
А последнее слово парижской моды: гвозди, по которым надо переходить перекрестки. С 1-го января – за неповиновение – штраф. Шоферы ругаются, пешеходы ругаются, полицейские ругаются. Вспоминаю спокойные лондонские обычаи, – в Лондоне я совсем не боялась машин. Память у меня о Лондоне – была раз в жизни, 5 лет назад – самая волшебная: король, туман, студенты с факелами, река идущая вспять, мохнатые собаки в Hyde Park'e… [1222]
_____
Жизнь идет. Мои учатся, только Мур дома, в обычной простуде. Сдала стихи к Маяковскому, когда выйдут (в декабрьском № Воли России) вышлю. О Числах помню. Они у меня даром выпросили 5 автографов для вклейки в 1 тысячефр<анковые> (!!!) нумера, посмотрим, дадут ли даром две книги [1223]. Пошла на хитрость, играя на их славолюбии: дескать для отправки, с оказией, в Сов<етскую> Россию. А пойдут в Оксфорд! [1224]
Сейчас надо бежать в аптеку за лекарством Муру, через четверть часа закрывается.
Пойдите, если не были, на потрясающий фильм по роману Ремарка: «На Западном фронте без перемен». Американский. Гениальный [1225]. Знаю, что в Лондоне уже давно идет.
Обнимаю Вас, спасибо за все, скоро вышлю русского Мо́лодца. Пишите о себе и здоровье Чуба [1226].
МЦ.
P.S. Забыла добавить, что ключ от печки все-таки нашла. Теперь буду беречь «пуще ока».
Мой Броун молчит упорно: думаю, что потерял иллюстрации Гончаровой.
Впервые – Минувшее. С. 239-240. СС-7. С. 325-326. Печ. по СС-7.
55-30. Р.Н. Ломоносовой
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
8-го декабря 1930 г.
Дорогая Раиса Николаевна! Представьте себе: мой Броун – нашелся! И, представьте себе: один его издатель прогорел, а другой обокраден своим компаньоном, после чего уединился в деревню – со всеми рукописями и иллюстрациями. Там его навестил Броун – который сейчас в Норфольке – и, посочувствовав, извлек у него свой перевод и гончаровские картинки. Броун утешает, что через годик-другой…
И – мысль: нет ли у Юрия Владимировича знакомого издательства в Америке? Американцы, когда платят, чудесно платят (NB! не всегда платят, особенно если это русские американцы).
Не может быть, чтобы все американские из<дательст>ва прогорели?!
В книге сто с чем-то страниц текста (стихотворного) и 16 отдельных иллюстраций, не считая заставок и концовок. Мирский (знаток) броуновским переводом очень доволен, говорит: замечательно.
Нынче своего Мо́лодца (французского) несу к пастернаковскому другу, писателю Шарлю Вильдраку, пьеса которого на днях пойдет в Comédie Française [1227].
Как будто – все козыри: Гончарова сейчас (декорации к «Petite Catherine» [1228]) ГРЕМИТ, Вильдрак (предстоящая постановка в Comédie) ГРЕМИТ, – на таких двух выездных конях – ужели мне не выехать?? Меня французы не знают, но это ничего.
У нас опять дивная погода: весна. Солнце, сквозь окна, жжет. Как иногда хочется, бросив всё (рукопись Мо́лодца, штопку чулок, варку бараньей головы (сегодня, например!) – СТРАШНОЙ – С ЗУБА-АМИ! – С ГЛАЗА-АМИМ!) бросив всё с утра поехать в Версаль, который от нас – рядом.
Жизнь, это то место, где ничего нельзя [1229].
Читаю сейчас жизнь Кромвеля. Человека этого ненавижу [1230].
Просыпается Мур от дневного сна. Бегу будить.
Целую
МЦ.
Пишите про сына. Как, должно быть, нестерпимо ему так долго лежать!
– Что Вы думаете про американского Мо́лодца?
Впервые – Минувшее. С. 241-242. СС-7. С. 327. Печ. по СС-7.
56-30. А.А. Тесковой
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
<23 декабря 1930 г.> [1231]
Дорогая Анна Антоновна!
Только два слова приветствия к наступающим праздникам – таким чудесным и таким вечным.
В Париже Рождество – витрины. Нынче видела вывеску игрушечного магазина: «А Jésus adolescent» [1232]. Если бы не наивность – было бы кощунством.
К новому Году напишу еще.
А пока – нежно целую.
МЦ.
Впервые – Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 137. Печ. по тексту первой публикации.
57-30. Жану Шюзевилю
Дорогой Жан Шюзвиль! [1233]
Вы еще помните обо мне? Вы были так молоды, мы оба были молоды. Это было в Москве. Было Рождество. Шел снег. Вы писали стихи. Я писала стихи. Мы читали их мадемуазель Hélène Guedwillo [1234].
Вы любили Франсиса Жамма, я любила Эдмона Ростана [1235]. Но мы хорошо понимали друг друга. Мадемуазель Guedwillo любила стихи и молодость.
Приехав в 1925 г. в Париж, я уже не возобновила связей ни с кем из моего детства. Прошлое всегда в прошлом, а это прошлое (война, революция) было абсолютно прошлым, никогда не существовавшим.
Но я все же никогда не могла услышать Ваше имя без того, чтобы в моем воображении не возникли Москва – снег – Рождество – очки —молодость – это видение тотчас вызывало улыбку, которая устанавливала между моим собеседником и мной большую дистанцию, чем та, что отделяет 1909 г. от 1930 г. Вас я впускала в свое детство, а мой собеседник оставался за его пределами.
