Текст книги "Марина Цветаева. Письма. 1928-1932"
Автор книги: Марина Цветаева
Жанр:
Эпистолярная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Ко́люшка, целый вечер вчера (31-го, пятница) я, не зная почему, одна в комнате, впрочем был уже 3-ий час ночи, и следовательно 1-ое – напевала припев старинной немецкой песенки):
Behüt’ Dich Gott! es wär zu schön gewesen —
Behüt’ Dich Gott! es hat nicht sollen sein [394].
(Que Dieu te garde! Cela aurait été trop beau.
Que Dieu te garde! cela n’a pas dû être.) [395]
Ах, Ко́люшка, Ко́люшка, как я нынче (креплюсь с 2 ч<асов>, сейчас 7 ч<асов>) одна – наконец, даже не с тобой, ибо письмо дописано, одна с собой, одна без тебя! буду плакать наконец! (Уложив Мура, – который тебя ждет, – дошив Але лифчик, проявив вчерашние снимки.) Прости мне эту правду, но иначе, боюсь, ты меня примешь за совсем не-человека. Ко́люшка, я тебя люблю не меньше любой любовницы, но я не любовница, а любящая, любящее <подчеркнуто дважды>, и поэтому не могу не думать о тебе (думать о себе!) Мне больно, как зверю – понимаешь? И – знаю себя! – это только начало. Завтра (слава Богу, сплю одна в комнате) проснусь в слезах, опережающих сознание. Из них – узнаю. После твоего письма, с ним в сумке, сразу ринулась к Муру – «мы сейчас идем в S
Это – 1-ое сентября и первый день, а всех до отъезда – 29. (Алино рождение без тебя, от этого одного готова плакать!) Для Мура и Али должна желать и желаю их чудными, «для себя» – в расчет не идет.
Позволь мне тебе еще одно сказать на прощание (с тобой – моим, с тобой – здесь, с теми песками, помнишь? С СЕГОДНЯШНИМ полнолунием! Господи, как я радовалась, что приедешь в самое. NB! Гомерический отлив сентября, – версты!) – на прощание: Ахилл, любя Патрокла больше жизни, непреложно предпочел бы ему – Пелея [396]. Для того, чтобы тебя не заела совесть, нужно поступать та́к, как велит – честь.
_____
Волосы? Дружочек, только что стриглась в S
<На полях:>
Запечатай письмо кольцом! Теперь я прошу. Обнимаю тебя за головочку, прижимаю к груди, раздвигаю твои губы своими, пью, пою. М.
Пиши – как отец? Как – дни? Не уехать ли тебе с ним куда-н<и>б<удь>? Или он не может?
Впервые – Несколько ударов сердца. С. 82–88. Печ. по тексту первой публикации.
80-28. Н.П. Гронскому
Понтайяк, 3-го сентября 1928 г., понедельник
Мой сыночек родной! Что ДЕЛАТЬ? Читать Рол<л>ана. Jean-Christophe [397]. Жаль, если уже читал – значит, читал не во́-время. Р<ильке> для тебя, 19-ти лет, еще слишком косвенен, 19-ти годам, даже твоим! Даже самого Р<ильке>! нужна прямая речь. Она в наши дни есть только у Рол<л>ана. Еще – у Конрада [398], но Рол<л>ан – родней. На билетные 100 фр<анков> купи себе всего Жана-Кристофа – сразу – и дома, над Парижем, над деревьями, под небом, по ночам – читай. Если бы я сейчас была – хотя бы в Медоне! тебе бы не нужно было Рол<л>ана. Дороже прямой речи – прямая живая речь. Но меня весь этот месяц не будет, доверяю тебя Рол<л>ану.
Мне весь день хочется писать тебе, верней я в непрерывном состоянии письма к тебе, из к<оторо>го, когда сажусь, выхватываю. «Сколько мыслей!» говоришь ты (твой трехстенный дом – хрустальный дом Тристана – «если бы я сошел с ума» – Tristan fou [399] —) мой родной мальчик, как люблю тебя за такой возглас в самой гуще горя. «Сознание своей юности есть уже бессмертная юность», так сказала одна молодая девушка, любившая старого Гёте и по-детски равнявшаяся с ним возрастом [400]. Сознание своего горя есть уже бессмертное горе, т. е. ГОРЕ БЕССМЕРТНОГО, – так скажу я. Ко́люшка, я не шучу и не преувеличиваю, у тебя все данные для полубога, что́ собственно рознит тебя от Ахилла или Тезея? Века, протекшие, – только. А ведь какой это вздор – даже с точки зрения геологии! У меня совершенно ясное сознание, что я люблю существо божественное, которое всё может. Предела можения своего ты мне еще не показал.
Такого сына как ты я бы хотела. Понимаешь? это я говорю.
_____
И С<ережа> породы божественной, только старше тебя в довременном. С<ережа> из чистых сынов Божьих, меньше герой, чем святой. (В тебе совсем нет святости, другое ответвление божества). Для ГЕРОЯ, даже звука этого, С<ережа> слишком – внутри себя и вещей. Он – праведник, а в жизни – мученик. Ты ни то, ни другое, ты – Heroïca [401] чистейшей воды: чистейшего мрамора. Ты все то же сделаешь, что и С<ережа>, но по-другому, из-за другого. У тебя – честь, у него – любовь (совесть, жалость: Христос). И Ваши костры разные: твой веселый. Помнишь, я тебе говорила о веселии, – взываю к нему в тебе. А вчера к Р<ильке> в тебе: боли. Бетховенское: «Durch Leiden – Freuden» [402]. Потому не хочу, чтобы ты пил, не хочу, чтобы ты таскался по знакомым, все это меньше тебя.
Но – возвращаясь к С<ереже>: иного не ждала. Во всех больших случаях жизни – божественен. (Ни тени жеста! т. е. осознания поступка.) А ты думаешь я за другим могла бы быть 15 лет замужем, – я, которую ты знаешь? Это мое роковое чудо.
Рада, что увидел его помимо меня.
_____
Ты не пишешь о матери. Ты на нее сердишься? Судишь? Вспомни, какая она всегда была отдельная среди вас. Все вы – и она. И воздух ее комнаты – другой. Разве она, по существу, могла быть замужем? Женой? Не знаю другого, но знаю, что и он – не тот. Я бы больше поняла ее, если бы она ушла – на свободу. «Хочу жить одна». ОТ, а не К —
Где будет жить? В Париже? (Тогда у тебя – два дома). Я сразу поверила тебе на́-слово, но может быть это – вспышка? И все уляжется. (Не верится.)
Ко́люшка, давай считать дни. Нынче 3-ье, в сентябре 30 дней. Еще 27. (Боюсь, что уже отгорю, как ты бы меня любил – такой!) Погода адова, т. е. самый блаженный сентябрь.
А вот стихи, все откладывала, (все лето было – канун приезда!) – накануне не стоило. —
Пиши мне каждый день, пиши мне много, иди домой, чтобы писать мне письмо.
До свидания, мой обожаемый мальчик.
Не на высоте событий, а на высоте замыслов.
М
<На полях:>
Днем позже получишь мой запоздавший подарок к рождению, – как раз в срок.
Не пожалей времени, напиши мне все как было и как есть, хочу знать твои дни. А не лучше ли тебе куда-н<и>б<удь> уехать с отцом?
Это – возможно? На волю, в природу. В какой-н<и>б<удь> другой загород.
<На отдельном листе:>
Оползающая глыба,
Из последних сил спасибо
Дубу юному, обвал
Задержавшему как знал.
Издыхающая рыба,
Из последних сил спасибо
Близящемуся (прости!)
Силящемуся спасти
Валу первому прилива.
Иссякающая лира —
Божескому, нелюдску
Бури чудному персту.
Как добры, в час без спасенья,
Силы первые – к последним…
Пока рот не пересох:
Спаси, боги! Спаси Бог!
Иссякающая сила —
Из последних сил – спасибо. [403]
Понтайяк, 12-го июля 1928 г.
_____
Хлябь! Сплошная маслобойня
Света! Быстрое, рябое,
Бьющееся без забрал…
Погляди, как в час прибоя
Бог играет сам с собою. —
Так и ты со мной играл. [404]
МЦ.
Впервые – Несколько ударов сердца. С. 90–92. Печ. по тексту первой публикации.
81-28. Н.П. Гронскому
Понтайяк, 4-го сентября 1928 г., вторник
После ЗЗх кил<ометров> – на Côte Sauvage туда и обратно – загнать тоску. (Загнала, но внутрь.) Ходили втроем – я, Аля и еще одна барышня, одни через огромный лес, как в сказке. На Côte Sauvage была один единственный раз, второй должен был быть с тобой. Это был наш раз (ты приехал 1-го, первые три дня ушли на рощицу, Vaux (деревня в полях, церковь XI в<ека>), S
(Увидала сейчас мысленно твое лицо, то, что я так люблю: румянец под глазами: карее, отблеснувшее алым, и вместе дающее жар: огонь.)
День не прошел, а прошагал, промчался моим шагом. Возвращаюсь (с 8 ч<асов> утра до 8 ч<асов> вечера) – Мур в безумном волнении ждет. Даже смутился: поздоровался сперва с собакой (не гуляла, но вбежала вместе с нами.) Уложила – посидела – простилась – сижу ужинаю – вопль: «Мама! Ма-а-ама!» Прихожу – рыдает (никогда не бывает!) – «Мур, что с тобой?» Все тело ходуном. – «Вы меня обидели: Вы ушли обедать!» (ОБИДЕЛИ: УШЛИ.)
Нет измены мужу. Есть измена сыну. Нет детей – нет измены.
– Но о другом: о тебе. Почему меня нет с тобой в эти адовы дни? Ты бы забегал ко мне на минуточку, или я бы к тебе – на сколько хочешь, к тебе наверх, в твою чудную комнату, где я была только раз и которую никогда не забуду. Сидели бы с тобой на краешке кровати, м<ожет> б<ыть> молча. (Ах, Ко́люшка, сглазил ты свою поездку: «Жаль, что не будет писем» (последнее – до того) – вот письма и пребыли!) Внизу – что угодно, наверху – ты и я (ты: я). Ты бы у меня набирался сил. Ты бы просто отдыхал. И – может быть – я бы тебя даже не целовала. (Обнимала – наверное.) – Все письмо из сослагательного наклонения. —
А если – безумная надежда! – все «наладится», ты бы не мог ко мне на неделю? Если мать скажет остаюсь. Не сразу – через несколько дней – на несколько дней. Не говори нет
(Дружочек! ради Бога, не бросай моих писем на столе. Либо рви, либо прячь.)
Подумать о тебе 5/18-го? Да разве я о чем-нибудь другом думаю? Не думаю, а льну к тебе всем телом и всей душой, всей мною к всему тебе. Эти дни просто не выпускаю тебя из рук. Ах, Нинона, Нинона [405], пролежавшая трое суток в постели с таким-то и думавшая, что любит!
– От всего, что шлешь, мне больно. Ты что-то добиваешь (наш сентябрь). Так армия, отступая, взрывает мост. Единственное, что я могу, сберечь деньги для той осени, Фонтенбло, пр<огулки?>. Октябрь по-чешски (и по-польски?) ЛИСТОПАД, будем шуршать. Давай утешаться, Ко́люшка, я вернусь в последних числах сентября – через три недели – беспредельности суток не будет (о ней горюю!), но будут часы, «нечислящиеся на часах» [406]. И совсем простая вещь будет: рука в руке.
Не думай о прошлом (настоящем!) минуй Ройян, точно он уже кончился – он все равно бы кончился! – минуй Ройян, как я – жизнь (всю).
Поздняя ночь. Ты мне дорог беспредельно, навсегда. Засыпай и просыпайся со мной, как я с тобой. Не чувствуй себя одиноким, пока я жива у тебя есть дом – РАСТУЩИЙ ВМЕСТЕ С ТОБОЮ. Навсегда, Колюшка, и это я говорю.
Пиши мне каждый день (ты предвосхитил мою просьбу) – как сейчас, хотя бы несколько строк.
Прошу это в первый раз в жизни. Я знаю, что я тебе необходима, знаю это всей необходимостью тебя – мне.
– С<ереже> написала, что не едешь «по каким-то сложным семейным делам», дома сказала, что очевидно твоя мама больна, м<ожет> б<ыть> даже предстоит операция, и ты не хочешь говорить.
У меня волчий страх глаз (соглядатая) и твои дела – мои. Спокойной ночи, сыночек родной! Сажусь к тебе на колени, обнимаю за́-гoлoвy и, баюкая, убаюкиваюсь сама.
М.
– уже 5-ое, третий час утра.
С рыцаря срежь весь белый кант (всю бумагу), иначе будет вещь, а не рыцарь [407]. Срежь белый кант и окантуй, будет вроде missel [408]. – Нравится тебе?
<На полях:>
Пиши подробно про свою жизнь. Впечатление – бредовое. Спишь ли ты, по крайней мере? Боюсь за твое сердце. О тебе, явно, никто не думает. А я – только о тебе.
Мур все тебя ждет.
Впервые – Несколько ударов сердца. С. 94–96. Печ. по тексту первой публикации.
82-28. Н.П. Гронскому
Понтайяк, 5-го сентября 1928 г., среда
Милый друг, пишу Вам со смешанным чувством расстроганности и недоумения. Что за надпись на Алиной книге и что она должна означать? [409]
Во-первых – у всякого человека есть ангел. Ариадна – не Октябрина, и празднуется 18-го сентября. Это формально. Второе: у Ариадны еще особая святая, по чьему имени и названа, – та Ариадна, с двух островов: Крита и Наксоса. (Говори я с другим, я бы настаивала только на христианской великомученице, но я говорю с Вами.) В-третьих: раскройте мою Психею, где нужно, и прочтите:
Ангел! ничего – всё – знающий,
Плоть – былинкою довольная,
Ты отца напоминаешь мне, —
Тоже ангела и воина. [410]
Здесь установлена Алина – более, чем ангело-имущесть, а это – раз навсегда. Кто ангелом был, тот им и пребыл.
В-четвертых: Вы человеку дарите книгу на день рождения. Время ли (день рождения!) и место ли (первая страница такой книги!) считаться обидами?! – Вы поступили – но удерживаю слово, не хочу его закреплять на бумаге и – тем – в Вас. (О, не бойтесь, не бранное, простое определение жеста, иного нет.)
– Странная вещь: если бы везде, вместо Ариадна стояло: Марина, я бы истолковала совершенно иначе. Ты – родоначальница своего имени, – никаких Марин до тебя и – сотни, в честь твою, после. Так бы я прочла. Но Вы меня предупредили: надпись не из примирительных. Скажите мне, дружочек, в чистоте сердца, что Вы хотели сказать? С надписью в таком (моем) толковании во всяком случае не передам. Обида – в день рождения! За кого Вы меня принимаете? Помимо материнского чувства к Але, во мне здесь говорит простая справедливость. Я бы и Вам не передала, если бы надписала – она. Через мои руки не должно идти ничего двусмысленного. А если настаиваете – перешлю Вам обратно, посылайте сами, – дело Ваше и ее.
Очень жду Вашего толкования, ибо задета заживо.
Апулеем умилена. Знала эту сказку с детства, она была у меня в немецкой мифологии [411], как всё в Революцию – утраченной. Не перечитывала давно. В памяти моей слилась с «Аленьким цветочком» [412]. Нынче ночью же прочту и буду спать с ней – в ладони.
Р<ильке> еще не трогала: посмотрела и отложила. Р<ильке> – всегда прямая речь («а вчера – косвенная?») Р<ильке> для меня – всегда прямая речь. В этой книге его живой голос. Скульптура? Все равно. Для меня Родэн – его недостроенный дом [413], мы с Муром, мы с Вами на тех холмах, – вся весна 1928 г. И – больше всего – посвящение Р<ильке> Родэну одной его книги: «A mon grand ami Rodin» [414].
Дружочек, как мне жалко, что мое чувство благодарности к Вам – двоится. Как бы я хотела – писать Вам, как вчера! Но никакая любовь не может погасить во мне костра справедливости, в иные времена кончившегося бы – иным костром!
Мне очень больно делать Вам больно, больней – сейчас, чем Вам – тоже сейчас (в минуту прочтения). Но я бы себя презирала.
М
Впервые – Мир России. С. 164–165. СС-7. С. 202–203. Печ. по СС-7.
83-28. Н.П. Гронскому
Понтайяк, 7-го сентября 1928 г., пятница
Ко́люшка, мне дико жаль твою маму. Как она кивала и кивала… Если бы она ушла, мне было бы жаль ее наперед, та́к мне ее жаль – сейчас. Ей предстоят тяжелые месяцы [415]. Если бы я могла, я бы усыпила ее на всё избывание несбывшегося. У меня над женщинами большая власть, Ко́люшка, – куда большая, чем над – вами. С детства. Из-за меня (не ко мне!) 14-летней ушла от мужа 36-летняя женщина, после 18-ти лет брака [416]. Мою дружбу с женами (не подумай дурного!) плохо переносили мужья, еще хуже – друзья. Эту силу в себе знаю и никогда не употребляла во зло. Я женщин люблю так, как их никогда не полюбит ни один мужчина, я для них l’amant rêve [417], они льнут ко мне (прочти это с задержкой на ль, тогда поймешь!) – вот и сейчас, последнее письмо А<рен>ской… [418]
Они будут любить меня и тогда, когда и твой след простынет, дружочек! Я многое могу для твоей мамы, больше чем кто-либо, и СМОГУ – если захочешь. Не ревнуй, все вернется в тебя.
Люблю ее еще и за то, что она слышала тебя – когда тебя никто не слышал, знала тебя – когда никто не знал. И не такой ли ты потому, что она, нося тебя в себе, сама была – в мире идей.
Я много знала 18-летних, – и сверстников, и младше себя, когда опередила. Такого как ты по чистоте я никогда не встречала. С тобой все чисто, и ты, что бы ни делал, чист во всем. Оттого мне так невозможно – противоестественно – ставить между нами какой-либо предел. Пусть об этом позаботится (и кажется уже заботится!) жизнь.
Странно, я совсем не думаю о том, до того он неважен. Ее глаза так долго глядели в одну точку (отсутствовали) что точка зашевелилась, затуманилась (туманность Ориона) и проступила – лицом. Она просто выглядела его из стены. Мне все равно какой он, его нет, есть она.
Ты возьмешь меня когда-нибудь к ней в гости? На тот верх? [419] И приведешь ее когда-нибудь ко мне? Не бойся «втроем», будет два вдвоем, одно вдвоем: мое с тобою, все остальное – включено.
«Как Вы можете жить среди таких?» спросила я ее однажды, наглотавшись твоей сестры и ее мужа, – при муже и сестре: «Как Вы могли уцелеть такой, какая Вы есть, жизнь проведя – с такими?!» И она, так же тихо, как я громко, так же кротко, как я гневно: «О, не судите их! И не верьте им на слово! В них много такого, о чем они и не знают…»
Скажу по чести, я не люблю твоей сестры [420]. Чистая линия отца, а в женщине это ужасно. У него рассудок, у нее резонерство. Без его мужского размаха. Прости, если больно. Кроме того, все еще может прийти (и уйти!) с ребенком.
– Хочешь правду? Сейчас после твоего письма о перемещении взамен ухода, 3-ем этаже дома взамен – прыжка в неизвестность, я так же, почти так же, рвусь к ней, как к тебе. М<ожет> б<ыть> – схлынет.
Все вспоминаю простую как смерть песенку Лоренцо:
О ché bella giovinezza… [421]
– знаешь конечно? («И на завтра не надейся», – плохой перевод.) А у нее и на сегодня надежды нет. Люби ее до моего приезда.
Об отце думаю меньше. Знаю одно: ему станет тяжелее ровно в тот час, когда ей станет легче – и ровно на столько же. Сейчас он отстоял, она утратила. Потом он увидит малость отстоянного, она – громадность обретенного. – Хорошо бы ей куда-нибудь – на зиму – уехать. Боюсь за ее здоровье.
_____
О другом. О Савве [422]. Не надо. Юбочник. Сластолюбец. Дня не живет без бабы. Пишет страстные письма и бегает за другой – другими. Притирается. Весь потный и плотский. Влюблен в свое тело и преувеличивает ему цену. Итальянец. Сплошная Santa Lucia. Для меня Савва явно нечто низкое. («Как Савва»…) Дружи со всеми, я же никогда не ревновала! – только не с ним. Я им брезгую. Улыбка до ушей, того гляди вывалится язык. – «Такая хорошенькая! Какая фигурка!» (про очередную). Грязи, если хочешь, в этом нет, ибо природа его (NB! его!), но есть – слизь. Так и вижу его, лежащим и дышащим. У него здесь был роман с прелестной девочкой, француженкой, Франсуазой, она уехала, он хотел вслед, был в отчаянии, я было поверила, переводила ему его (и ее!) письма, и – в итоге – т. е. через неделю – другая француженочка, а за ней – младшая дочка Карсавина [423], та уехала – еще какая-то… Физическая потребность в губах. Разве это – любовь? Никогда не забуду его расплывшейся физиономии – конверт в руке – «Какие она чудесные письма пишет!» а у самого вечером свидание с «Марьяшей». Я была оскорблена за ту девочку, поверившую. («О, Sava! Sava!»)
(Рисует отлично. Если портрет – у них – напиши мне впечатление от дома. При встрече расскажу. В этом доме ты должен был быть, когда я читала Федру.) [424]
Ты скажешь: Казанова. Но Казанова – КОЛИЧЕСТВО СТАВШЕЕ КАЧЕСТВОМ. Не говоря уже об уме (Савва – 0) о жизни по всем фронтам (Савва по двум: спорт и «барышни», рисованье не в счет: не любит), об эпохе, воплощенной в Казанове. Ты прав, переправив «подружились» на «ехали вместе в купэ». Если бы ты мог быть другом Саввы, ты бы никогда не мог – другом моим.
_____
Спасибо за деньги. Грустно. Сберегу на нашу осень, – отрывочную, всю из «который час?» и «домой». («Домой» – но значит: «по домам». – Будешь писать, держись просторечья. Об этом – подробнее – в другой раз, есть что сказать.)
Возвращаюсь к самому тебе. Эта осень – какая проба сил! Кто-то торопит тебя с ростом. Нынче днем, идя по слепящей и известковой дороге (жара – июльская, заново загораем) я подумала: «когда маленькие дети чихают, им говорят: «будь здоров – расти большой – будь счастливый», когда большие дети чихают им говорят только «расти большой».
Кончаю ночью, черной, со всеми звездами. Океан совсем у дома – огромный прилив. Мы бы с тобой сейчас продирались сквозь какую-нибудь рощу (гущу), или – лучше – шли бы полями: КАКИЕ ЗДЕСЬ ПОЛЯ! Местами – Россия. Но не думай, что я тебя люблю только в большие часы жизни, на больших фонах, – нет! обожаю тебя в быту, завтра, напр<имер>, на имянинах Нат<алии> Матвеевны, на которых ты не будешь.
И подумать, что мы с тобой полгода прожили бок-о́-бок, в одном саду, не зная, не чуя.
_____
Прочла Психею [425]. Как – по-латински! Сказано всё без остачи. Почему Апулей – ты? [426] И зачем отождествлять себя с таким бесконечномилым – и малым? Хорошая сказка – и прекрасный символ (Психея (Душа) соперница Венеры. Психеей (Душой) плененный Амур. Душа на Красоту: коса на камень). Но – как весомо, как осязаемо, как земно. Сказка, которую нужно написать за́ново: одухотворить – Душу. Недаром я люблю немцев и греков.
Но с книжечкой сплю и буду спать.
(По-моему «Аленький цветочек» – помимо эпизода с Венерой – точь-в-точь то же. Но – насколько лучше!)
_____
Р<ильке> еще не читаю, именно потому что очень хочу. Страх радости и – может быть – страдания. Чего-то жду, это не книга, нельзя просто. А ту́ – тебе дарю.
Высылаю тебе завтра две книжки, пока без надписи, прочти и напиши. Одну из них ты, верно, знаешь, прочти еще. Одну из них любил Гёте, другую – Р<ильке>. Не считайся с моим мнимым мнением, пиши свое. До моего приезда осталось 3 недели. Радуюсь кольцу, печать чудная, вожатый – либо Эрос, либо Вакх. – Пиши о маме. —
Прилив у самой двери. Впущу тебя – впущу его.
<На полях и между абзацами:>
Что С<ергей> М<ихайлович>? Давно у него не был? (Я – давно не писала). Пойди, окунись в родное. Обнимаю тебя. М.
Когда-нибудь – когда ты будешь большой, а я старая, ты приедешь сюда, в Понтайяк, пойдешь – один – лесом на Côte Sauvage? Ты же меня здесь – не терял! Только тогда – потеряешь.
Впервые – Несколько ударов сердца. С. 101–104. Печ. по тексту первой публикации.
84-28. Н.П. Гронскому
Понтайяк, 7-го сент<ября> 1928 г.
Ко́люшка родной! Простите мне вчерашнее письмо, но – «за птенца дралась наседка» [427] (еще Слоним обиделся за амазонку [428], не поняв, что в том-то и вся соль!) – не могу несправедливости. У меня не по́-милу хорош, а по-хорошему – мил, особенно с тобой.
Только что твое письмо о перемещении матери [429]. А ты где теперь будешь? Чуяло мое сердце, что на том верху я буду только раз! (бывший).
– Ты сберег мать от большого ужаса, но – может быть – и от большого счастья. Думал ли ты о последнем часе – в ней – женщины? Любить, это иногда и – целовать. Не только «совпадать душою». Из-за сродства душ не уходят из дому, к душам не ревнуют, душа – дружба.
Но – ты дал ей чистую рану (того она, конечно, вознесет превыше облаков, и ТАМ – с ним будет!) – сейчас в ней огромная пустота не-сбывшегося, – заполнит работой.
Я рада за нее – и мне больно за нее. А боль всегда слышней радости.
– Когда ты когда-нибудь захочешь уйти из дому, тебя твой сын так же удержит, как ты – сейчас – мать. La justice des choses [430].
О, Ко́люшка, такой уход гораздо сложнее, чем даже ты можешь понять. Может быть ей с первого разу было плохо с твоим отцом (не самозабвенно – плохо) и она осталась, как 90 или 100 остаются – оставались – как будет оставаться 1 на 100 – из стыда, из презрения к телу, из высоты души.
И вот – молодость кончается. Ей за-сорок, – еще 5 лет… И другой. И мечта души – воплотиться, наконец! Жажда той себя, не мира идей, хаоса рук, губ. Жажда себя, тайной. Себя, последней. Себя, небывалой. Себя – сущей ли? – «Другой»? Средство к самому себе, наш слепой двигатель. Посылаю тебе две книжки, ничего не скажу, скажи – ты. Дошел ли рыцарь? [431] (Заказным, пропасть не может.) Сейчас ухожу в Ройян, обрываю письмо, вечером буду писать еще, люблю и обнимаю тебя, спасибо за все.
М.
Чудесная печать.
До чего мне ее жаль!
Как себя. – Дай ей когда-нибудь мою Поэму конца. Всё поймет! (Напишет – изнутри – заново.)
Впервые – Мир России. С. 165. СС-7. 202–203. Печ. по СС-7.
85-28. А.А. Тесковой
Понтайяк, 9-го сентября 1928 г.
Дорогая Анна Антоновна! Получила Ваше письмо из чешских лесов, где Вас уже нет (и где я – еще есть!). Мой океан тоже приходит к концу, доживаю. Впереди угроза отъезда: перевозка вещей, сдача утвари – хозяйке, непредвиденные траты, финальный аккорд (диссонанс!). Боюсь этих вещей, томлюсь, тоскую. Зачем деньги? Чтобы не мучиться – душевно – из-за разбитого кувшина.
В сентябре должен был приехать сюда ко мне один мой молодой (18 л<ет>) друг, чудесный собеседник и ходок [432]. Сентябрь – месяц беседы и ходьбы: беседы на ходу! я так радовалась – и вот – как всегда – что́? – несвершение. В последнюю минуту оказалось, что ехать не может, действительно не может, и я бы не поехала. Остался по доброй воле, т. е. долгу, – как я всю жизнь, как Вы всю жизнь – оставались, останемся, оставаться – будем. Так же не поехал на океан, как я не поеду к Вам в Прагу. – Порядок вещей. – Не удивилась совсем и только день горевала, но внутренно – опустошена, ни радости, ни горя, тупость. Ведь я в нем теряю не только его – его-то совсем не теряю! – а себя – с ним, его – со мной, данную констелляцию в данный месяц вечности, на данной точке земного шара.
Хороший юноша. Понимает всё. Странно (не странно!) что я целый вечер и глубоко в ночь до его приезда (должен был приехать 1-го, ходила на вокзал встречать, возвращаюсь – письмо) напевала:
Behüt Dich Gott – es wär zu schön gewesen —
Behüt Dich Gott – es hat nicht sollen sein! [433]
Я все лето мечтала о себе-с-ним, я даже мало писала ему, до того знала, что все это увидит, исходит, присвоит. И вот —
«Милый друг, я понадеялась на Вашу линию – пересилила моя. Вы просто оказались в моей колее. Если бы Вы ехали не ко мне, Вы бы приехали.
Вы теряете весь внешний мир, любя меня».
А внешний мир – это и рельсы, и тропинки вдоль виноградников, – и мы на них…
В Медоне мы с ним часто видимся, но – отрывочно, на́ людях, считаясь с местами и сроками. Здесь бы он увидел меня – одну, единственную меня. Второй раз этого не будет, жизнь не повторяет своих даров – особенно та́к принимаемых.
Будь я другой – я бы звала его, «либо – либо», и он бы приехал, бросив семью, которая в данный час только им и держится (не денежно, хуже), и был бы у меня сентябрь – только не мой, ибо у той, которая может рвать душу 18-летнего на части, не может быть моего сентября. Был бы чужой сентябрь. – Бог с ним! – Так у меня все-таки – мой.
A celle qu’un jour je vis sur la grève
Et dont le regard est mieux qu’andalou —
Donne un coeur d’enfant pour qu’elle le crève:
– II faut à chaqun donner son joujou… [434]
(Баллада Ростана [435]. NB! Юношеская.)
Я знаю, что таких любят, о таких поют, за таких умирают. (Я всю жизнь – с старыми и малыми – поступаю как мать.)
Что ж! любви, песни и смерти – во имя – у меня достаточно!
Я – die Liebende, nicht – die Geliebte. [436]
Читали ли Вы, дорогая Анна Антоновна, когда-нибудь письма M
…То мой любовник лавролобый
Поворотил коней
С ристалища. То ревность Бога
К любимице своей. [438]
_____
Нынче 8-ое, Вы ещё успеете написать мне сюда, тронемся 27-го (7 – любимая цифра Рильке) [439]. А не успеете —
2, Avenue Jeanne d'Arc
Meudon
(Seine et Oise)
_____
Вам хочется что-нибудь подарить Муру? Подарите ему башмаки, самые простые, для улицы, – его №-31.
В Чехии чудная обувь, куда лучше чем в Париже. – Лучше коричневые, это наряднее. Я сдуру купила ему 32 №, сваливаются с ног, дорастет только через год. А № 31 – как раз на всю эту зиму.
Простите, ради Бога, за нескромную просьбу.
_____
Пишите об осенней Праге. Господи, до чего мне хочется постоять над Влтавой! В том месте, где она как руками обнимает острова!
Я еще когда-нибудь напишу о Праге – как никто не писал – но для этого мне нужно увидеть ее за́ново – гостем.
На приезд не надеюсь ich hab’es schon verschmerzt [440].
Целую Вас нежно, о Муре подробно напишу в следующем письме (с фотографиями). Аля напишет сама.
Сердечный привет Вашим.
МЦ.
Зовите меня просто Марина.
_____
Але на днях (5/18) исполняется 15 лет. Правда, не верится? В Чехию приехала 9-ти.
А мне – тоже скоро (26-го сент<ября> – 9-го окт<ября>) [441] – 34, в Чехию приехала 28-ми.
А Муру 1-го авг<уста> исполнилось 3½ года. В Чехию приехал О дня.
Выиграл, в общем, только Мур.
_____
– «Мур, молись: «Святый Боже» – «Святый Боже»… – «Святый крепкий» (Мур, уже с сомнением:) – «Святый… крепкий?» «Святый бессмертный»… «Как – бессмертный? Это Кащей бессмертный!» – «Помилуй нас!»
Впервые – Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 65–67 (с купюрами). СС-6. С. 369–371. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 90–93.
86-28. Н.П. Гронскому
Понтайяк, 11-го сентября 1928 г.
Дружочек! Посылаю Вам морской подарок, какой не скажу, чтобы ждали и не знали. Надеюсь, что Вам понравится [442]. (Я это соединение люблю, и символически, и та́к.)
Дома можете сказать, что я Вам проиграла пари и что Вы попросили «что-нибудь с моря», а это – морское. Пари придумайте. Чтобы не увидели – показывайте, не спрашивали – говорите сами.
