Текст книги "Бывший, которого невозможно заблокировать (СИ)"

Автор книги: Мариэль Сальвия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18. Приём у психолога

Это не было похоже на спокойное пробуждение. Миру будто выкинули из темноты на свет, ещё и пинком в дорогу наградили. Она открыла глаза, и тут же пожалела об этом. Голова загудела, комната перед глазами покачивалась туда-сюда, как маятник.

Но без всяких сомнений Мира лежала в своей комнате на кровати, укрытая не своим пледом с котятами, который она видела дома у Сони.

Рядом было же белое и встревоженное лицо подруги. Она нависала над Мирой с мокрым полотенцем в руках.

– Слава богу. – Соня отшвырнула полотенце на тумбочку. – Ты как? Я чуть с ума не сошла, когда мне позвонили и сказали, что тебя нашли без сознания. На улице, Мира! Как кошку бездомную. Зимой! Ты же замёрзнуть могла и умереть! Что бы я делала? Ты подумала?! Так, тебе нельзя волноваться. Я потом тебе всё скажу.

Мира попыталась сесть, голова закружилась сильнее, и ей пришлось со стоном вновь опуститься на подушку. Теперь ещё покачивалась и Соня. Вправо-влево. Вправо-влево.

– Что случилось? Как я оказалась дома? – Мира прикрыла глаза и поднесла руку ко рту, чтобы её не вырвало.

– Прохожий нашёл тебя на тротуаре, вызвал скорую. – Соня присела на край кровати и вцепилась в её руку так, будто боялась, что Мира снова куда-то исчезнет. – Врачи осмотрели тебя, говорят показатели в норме, травм нет. Просто обморок на нервной почве. И питаться, нужно не забывать. Я там на кухне бульон куриный сварила. Хочешь?

– Нет, – произнести слово оказалось проще, чем качать головой.

– Ты в больнице вроде бы в себя пришла, и я тебя забрала. А как домой приехали, ты снова в сон, потом опять в себя приходишь, и вновь засыпаешь. И так уже несколько часов.

Мира не помнила ни больницу, ни дорогу домой. Память возвращалась не плавно, а рывками, как старый диафильм. Она была на улице, потом встроила его, он стоял, как и прежде в чёрном пальто, он подошёл. Он назвал себя Смертью, а её своей женой.

– Марк. – Мира приподнялась на локтях, не обращая внимания на новый приступ тошноты. – Где Марк? Он там был. Когда вырос чёрный дворец прямо по середине улицы, я упала, и он подхватил.

Соня напряглась так заметно, будто в комнату вошёл кто-то третий.

– Прохожий сказал скорой, что ты была одна, лежала там на тротуаре, – осторожно произнесла она. – Никакого мужчины рядом.

– Я помню всё, – Мира сглотнула, – а как выглядел прохожий? Может это Марк?

– Подруга. – Соня взяла её ладони в свои и посмотрела прямо в глаза, не мигая, как смотрят, когда собираются сказать что-то неприятное. – Мне кажется, тебе нужна профессиональная помощь. Не потому, что я считаю тебя сумасшедшей, а потому что стресс, недосып и плохое питание требуют специалиста. Я уже договорилась о срочной консультации с психологом на сегодня. Если ты согласна, конечно. Хорошая женщина, она была свидетелем на свадьбе Светловых-Алексеевых прошлым летом.

Вот и подруга, уже в прямую говорит, что она сошла с ума. И получается, что это действительно так. Она упала на улице, потому что, если на завтрак есть только пустой кофе, и долго держать организм на голодном пайке, он может отказать в самый неподходящий момент. Немудрено, что Смерть привиделась. Какие всё-таки яркие и сказочные галлюцинации у замерзающего сознания. Но откуда же тогда взялась эта абсолютная, физически ощутимая уверенность в реальности разговора с Марком?

– Хорошо, – произнесла наконец Мира. – Я пойду. Может, это правда поможет во всём разобраться.

* * *

Кабинет психолога оказался маленьким и подчёркнуто уютным. Приглушенный свет, мягкое кресло, цветущий сад на подоконнике. Зеленый цвет живых растений должен был создавать атмосферу спокойствия.

Ирина Витальевна, совсем юная девушка, встретила её с профессиональной, но искренней теплотой и предложила чай.

– Расскажите, что привело вас сюда, – сказала психолог, устроившись напротив с блокнотом, который открывать не спешила. Ирина давала время Мире собраться с мыслями и не подгоняла клиентку.

Мира, не знала, о чём она имеет право говорить с психологом, а о чём нет. Выложить всё как есть со всеми невозможными подробностями, казалось невероятно глупой затеей. Ведь тогда шанс укатить в сумасшедший дом прямо с приёма существенно возрастал. Может всё же лучше представить слегка отредактированную версию событий, которая не будет звучать как диагноз из медицинского справочника и устроит обе стороны?

– Последние недели со мной происходят очень странные вещи. – Мира решила быть по возможности честной. А иначе зачем вообще было соглашаться с Соней и приходить сюда. – Мне звонят и молчат в трубку. Появляется загадочный мужчина, который вроде бы спасает меня, но исчезает без следа, стоит мне задать вопрос. Я нашла работы в своём старом альбоме, которые я не помню, как рисовала. Меня преследуют странные надписи. Даже моё имя, оно появляется там, где не должно было быть. Например, на кладбище. А сегодня утром я потеряла сознание после разговора с этим загадочным человеком. И он рассказал мне то, что кажется невозможным.

– Расскажите о характере этих откровений. – попросила Ирина и сделала первую пометку.

Произносить это вслух Мире было абсурдно до тошноты, но она заставила себя продолжить беседу:

– Он утверждает, что он – Смерть. А я – женщина, которая тысячу лет назад была его женой. Мою же память о прошлом кто-то нарочно стирает. И так каждый раз при моём новом рождении.

Лицо психолога было безупречно невозмутимым, будто подобные признания были обычной частью её практики, как дождь за окном. Ирина лишь сделала ещё пару пометок в блокноте и подняла внимательный взгляд на клиентку.

– Мира, а как вы сами к этому относитесь? Верите ли, что это правда или сомневаетесь?

– Я не знаю. – Слёзы подступили к глазам от осознания собственного бессилия. – Часть меня прекрасно понимает, насколько это всё странно звучит. И это противоречит любой логике. Но есть рисунок в моём альбоме, а на нём его лицо и надпись «Муж». Надгробие с моим именем на старом кладбище. Символы, которые оказались настоящей древней письменностью жреческих культов. Я не могу заставить себя думать, что это всего лишь совпадение. Слишком много и странно.

– Понимаю, – кивнула Ирина. – Подобные переживания, при всей их необычности, встречаются в практике куда чаще, чем можно подумать. Наш разум умеет и не такое. Символы, увиденные когда-то мельком. Совпадения имён, которые перегруженный тревогой мозг читает как мистику, хотя, как правило, это обычная случайность.

– Вы считаете, что я всё это выдумала?

– Я не говорю о выдумке как о сознательном обмане с вашей стороны, – мягко возразила психолог. – Бывает, что сознание временно отделяется от привычного восприятия и начинает создавать альтернативные, порой очень убедительные объяснения происходящему.

– А реальные покушения? – спросила Мира. – Грузовик, леса на стройке, яд в кофе? Это же не моё воображение. Есть даже экспертиза и свидетели.

Про то, что на видеозаписях загадочного Марка так никто и не увидел, Мира добавлять не стала.

– И это действительно тревожная часть вашей ситуации. Ею должна заниматься полиция, а не только психолог. Вполне возможно, реальный преследователь существует. Это некий человек, который желает вам зла по вполне земным причинам. А есть ваш личный спаситель. Так сработал защитный механизм вашего бессознательного, который придаёт всему пугающему хоть какой-то смысл.

Мира молчала, обдумывая услышанное. Противоречие внутри неё никуда не девалось, оно просто становилось тяжелее и очевиднее с каждой минутой.

Телефон в сумке зазвонил. Извинившись, Мира вытащила его, чтобы отключить звук и обнаружила сообщение от Шаховского. Лучшая подруга Соня успела рассказать ему и про обморок, и про консультацию у психолога.

«И вот чья она подруга после этого? Эх, Соня-Соня»

Мира пробежала глазами сообщение:

«Добрый день! Мне очень жаль слышать о произошедшем. Соня написала, что вы у психолога. Очень мудрое решение. Берегите себя. Я на связи в любое время. Лев».

Мира отложила телефон и с удивлением обнаружила в себе раздражение, вопреки всей очевидной заботе текста сообщения.

– Кто это был? – Ирина, видимо, заметила перемену в её лице.

– Знакомый, – коротко ответила Мира, не желая вдаваться в подробности. – Видно тоже считает, что это всё результат стресса. Поддерживает меня.

– Не отвергайте помощь близких людей. Мы не отрицаем реальную угрозу вашей безопасности, лишь допускаем, что образ загадочного мужчины и вся связанная с ним мистика может быть защитным механизмом.

Они проговорили с Ириной ещё около получаса. Техники управления тревогой, важность сна и сбалансированного питания, необходимость снижения нагрузки на время кризиса. И Мира, слушая взвешенные, разумные советы, чувствовала, как понемногу склоняется к рациональной версии психолога, что истощение и защитные механизмы порождают иллюзорные конструкции поверх реальных событий.

– Хотела бы обсудить ещё один момент, – сказала Ирина, взглянув на часы, сессия подходила к концу. – Вы говорили, что этот человек, разговаривал с вами прямо перед обмороком. Не могли бы вы пересказать разговор подробнее? Очень важна точность формулировок, насколько сможете вспомнить.

Мира слегка растерялась, но согласилась, ведь подробный пересказ мог помочь и ей самой. Ведь пора было давно отделить наконец рациональное от иррационального.

– Он сказал, что я была его женой. Тысячу лет назад. И мы с ним жили в городе, которого больше не существует на карте, и видимо он был там, где сейчас стоит Петербург. Наш счастливый брак разрушили. И это человек или существо наш враг, его и мой. И он появляется в моей жизни снова и снова. Всегда притворяется тем, кому можно довериться. Марк, хотел сказать, что… Марк…

Свет в кабинете погас. Раз и комната провалилась в непроницаемую темноту без всякого мигания лампочек

Мира вздрогнула так, что чашка звякнула о блюдце. Из темноты донёсся голос психолога:

– Не волнуйтесь. У нас такое часто бывает. Наверное, перебои с электричеством. Сейчас проверю пробки...

Психолог включила несколько электрических свечей на столе, и поднялась, взяв одну из них в руки.

Мира сидела неподвижно в кресле, и тени от свечей, разбежавшиеся по стенам и потолку, пустились танцевать по кабинету. Они, казались, невероятно осязаемыми, как ткань, которую можно коснуться.

Но Миру не привлекал этот теневой спектакль, она никак не могла отделаться от одной, совершенно иррациональной мысли.

«Свет погас не случайно».

Он погас ровно в ту секунду, когда Мира собиралась договорить, сказать что-то очень важное, что не могла сейчас вспомнить сама. В тот самый момент, когда она назвала его имя. Будто окружающая её реальность вздрогнула от попытки раскрыть чужой секрет постороннему человеку. И нечто невидимое, всё это время, слушавшее разговор из темноты, наконец решило вмешаться, прежде чем Мира натворила бы глупостей, и беседа свернула на опасный путь. Туда, где не пощадили бы никого.

Глава 19. Первый сон

Свет вернулся в кабинет спустя целую вечность. На деле же, меньше, чем через пятнадцать минут. Во всём была виновата, как объяснила Мире психолог, стоматология, обустроенная в соседнем помещении и энергоёмкое оборудование современной клиники.

– Простите за неудобство. Здание старое. Так на чём мы остановились?

Но Мира не смогла заставить себя продолжить прерванный рассказ, и сославшись на усталость и уже закончившееся время сеанса, попрощалась и поспешно накинула пальто.

Ирина не настаивала, хотя должно быть реакция клиентки на техническую неполадку показалась ей весьма странной, ещё необычней был только отказ от дополнительного времени встречи, которым психолог хотела компенсировать досадное выключение света.

Уже в дверях они договорились о повторном приёме, и психолог вручила визитку с номером для экстренной связи.

– В любое время. Не стесняйтесь!

* * *

На вторую сессию к психологу Мира всё-таки пошла, причём следующим же вечером. Отчасти, желая сдержать данное Соне слово, и пройти терапию. А отчасти от того, что она хотела проверить собственные ощущения, которые обрушились на неё в кабинете в момент отключения света.

Мира зашла, силясь почуять подвох, но ничего не происходило, и никто здесь кроме психолога не скрывался на фоне пастельно-оливковых стен. Мягкое кресло для клиентов, на котором Мира вчера и сидела, чай с чабрецом и на этот раз с печеньем на столике.

– Как вы спали после нашей встречи? – Ирина села напротив с блокнотом.

– Никак. Но мне часто снятся сны, одно и то же место, и с каждым разом я вижу его… дальше. Глубже. Как будто иду по коридору, который достраивается впереди меня. Кирпичи формируются из тени и кладутся один на другой, создавая стены чёрного дворца. А потом… потом я летаю между шпилей.

– А опишите ваши ощущения после таких сновидений, сразу после пробуждения.

– Не как после сна, – Мира честно задумалась. – После сна остаётся невесомая дымка, и она тает. Или же ты не можешь вспомнить, что тебе снилось. А это остаётся, как… – Мира поискала сравнение в единственном языке, которому доверяла, своей работе, – как слепок. Когда снимаю форму с лица, и она хранит его точно, даже когда оригинала уже нет перед глазами. Вот так и мои сны с поразительной точностью замирают и скульптурой отправляются в музей воспоминаний.

Ирина записала что-то и подняла глаза.

– Тогда дам вам работающий инструмент. Заведите тетрадь, и после каждого такого сна записывайте в неё все детали. Слова, имена, если прозвучат. Предметы, пусть даже фрагментарно. Лица. Всё что в них будет. Сюжет наше сознание охотно дорисовывает, оно ведь у нас тот ещё выдумщик. А детали, они либо есть, либо их нет. Если ваши сны лишь фантазия на почве стресса, то детали из снов начнут противоречить друг другу, и вы сами это увидите, уже через неделю. Как только ошибка будет найдена, вы вернёте себе контроль. И поверьте, это успокаивает гораздо лучше любых моих слов.

– А если не начнут? – тихо спросила Мира. – Если детали будут сходиться? Сон ко сну, запись к записи?

– Тогда приходите, и будем думать вместе, Мира. Я уже пять лет работаю с человеческой памятью и узнала лишь то, что она глубже и выше, чем все наши теории о ней.

* * *

Обычную клетчатую тетрадь с рыжим позитивным псом, в сорок восемь листов, Мира купила в киоске у метро. Корги на обложке ей подмигивал. А Мира ещё не знала, что уже скоро эта тетрадь будет исписана до последней страницы, а детали в ней не разойдутся ни разу.

В окнах квартиры Миры горел свет, её там ждали. Соня приготовила вкусный и питательный ужин, с явным намерением накормить подругу до отвала, а затем снова остаться на ночь, чтобы не оставлять без наблюдения.

Выслушав стройный пересказ уже двух визитов к психологу, включая эпизод со светом, она закусила губу.

– Не ищи мистику в каждой бытовой неполадке, Мира. Иначе совсем потеряешь связь с реальностью. А реальная жизнь тебе сейчас нужнее всего.

– Наверное, ты права, – устало согласилась Мира.

Но беспокойство никуда не ушло, оно тлело в глубине, как уголёк, готовый разгореться от малейшего дуновения.

Подруги поужинали, разговаривая о неважном. О Сониной однокласснице, её новой клиентке. И уже пятой за последние четыре года свадьбе этой неугомонной женщины. И о тканях для банкетного зала. И о новогодней ёлке, которую не мешало бы уже поставить в квартире, чтобы радовался глаз, и к Мире стал бы приходить праздник на красном грузовике, а не Смерть в чёрном пальто.

– Ложись пораньше. – Соня уже стелила себе на диване. – Я останусь ещё на ночь. Завтра, на свежую голову, всё покажется не таким страшным, вот увидишь.

Мира благодарно кивнула. За все эти дни Соня ни разу не отвернулась, не отстранилась, что бы ни творилось вокруг. Она хотела ей об этом сказать, но тёплый душевный порыв, был грубо остановлен. Едва коснувшись головой подушки, Мира провалилась в глубокий сон без сновидений. Драгоценная передышка, она её заслужила, продержалась лишь до предрассветных часов.

А потом усталость тела позволила разуму расслабиться настолько, что где-то в глубине сознания приоткрылась дверь, которую бодрствующий разум охранял тщательнее всего.

Мире снилась площадь, вымощенная чёрным камнем. Плиты, подогнанные без единого шва, отполированные шагами за несчётные века. Во сне она чувствовала запах ладана и что-то ещё, чему не знала имени, но что узнавала кожей, лёгкими, носом, всем существом, как узнают запах дома.

Над площадью Черного Града стояло небо цвета остывающей золы, в котором не было ни дня, ни ночи. А впереди поднимался дворец с чёрными шпилями, будто какой-то архитектор построил его из стали и камня по рисункам из её альбома.

Мира шла к нему босиком, и камень под ногами был тёплым. Она была здесь не гостьей. Это она тоже знала, всем своим существом.

У ворот её ждала высокая фигура в тёмном. Лица было не разглядеть, коварный сон размывал его, точно так же, как прятал лица всех, кто заполнял площадь.

Но осанку, манеру держать руки спокойно вдоль тела Мира узнала бы из тысячи людей и существ, которые только могут и не могут быть одновременно.

– Марк, – произнесла она, и имя сорвалось само, легко, как дыхание.

Он протянул руку. Мира вложила в неё свою, тепло было то же самое, что наяву, в морозном переулке.

И двое вошли внутрь, в коридоры чёрного камня с золотыми узорами и живого огня на стенах, и последовали мимо фресок, на которых люди в тёмных одеждах прощались, венчались и снова прощались, и высокая фигура присутствовала на каждой из них.

– Куда мы идём? – спросила Мира.

– К месту, где всё началось, – ответил знакомый до боли голос. – Где ты обещала мне вечность. Прежде чем всё разрушил тот, кому мы оба верили больше, чем следовало.

Коридор закончился залом, полным свечей. В центре стоял алтарь из тёмного камня с изумрудным отливом, он как зеркало отражал вошедших, искажая их лица и фигуры, и тянул к себе.

Мира пошла на это притяжение, прямо к алтарю, не слыша, как за спиной голос Марка уже наполнился тревогой.

– Мира, подожди. Не смотри туда сейчас. Ты ещё не…

Она уже стояла перед изумрудно-зеркальной поверхностью.

И опустила глаза.

Из глубины алтаря на неё смотрело чужое лицо. Тоже женщина, черноволосая, но не она. У отражения были резкие, почти экзотические черты, высокие аристократические скулы. Тонкие, изящно изогнутые брови. Чёрные с золотыми нитями глаза. И длинные, чёрные как сама ночь волосы, заплетённые в тугие косы. Такой длины Мира не носила никогда в жизни, чего уж говорить о косах.

Отражение смотрело на неё.

И ждало.

Глава 20. Чёрный дворец

Мира будто вынырнула из ледяной воды, она закашлялась, пытаясь восстановить сбитое дыхание и выплюнуть стылую влагу. Ей казалось, что морозные пальцы сжимают ей горло, не давая сделать вдох. А потом, её как пружину последний раз сжали и отпустили, и Мира шумно дыша повалилась на кровать.

Перед её глазами всё ещё стояло чужое лицо с зеркального алтаря. Мира поднесла ладонь к собственному лицу, ощупала знакомые черты, не такие уж пышные и длинные волосы, словно проверяя, что осталась собой. И это был всего лишь сон, и кошмар не забрал ничего важного и не оставил взамен чужого.

За окном ещё было темно. Уснуть, уже бы не получилось, и Мира, накинув халат, отправилась на кухню, стараясь двигаться тихо-тихо и не разбудить Соню. Но, к удивлению, Миры, на диване было пусто, а подруга уже сидела с чашкой кофе за столом.

– Тоже не спится? – Соня подняла на подругу воспалённые после бессонной ночи глаза.

– Мне приснился странный сон. – Мира села напротив. – Очень яркий. Чёрный город, площадь и дворец, который я видела тогда на улице, когда асфальт треснул, и который есть на моём рисунке. И там был Марк и зеркальный камень-алтарь, в котором отражалась не я, а незнакомая женщина.

– Мира, это же то, о чём предупреждала Ира. Сознание строит убедительные образы из всего, что ты уже где-то слышала. Твой мозг придумал связную историю, потому что, так ему проще.

– Может быть, – осторожно согласилась Мира.

Внутренний голос с Соней не соглашался. Но спорить ни с ним, ни с подругой она не стала.

День прошёл беспокойно и муторно. В мастерской руки то и дело замирали над недоделанной деталью, Мира обязательно, что-нибудь роняла, а тяжкие думы возвращали её к отражению на алтаре.

К вечеру, вымотанная работой и мыслями, Мира легла рано, надеясь на милосердный сон без каких-либо видений. Но предрассветный час её не щадил.

Сон начался на той же площади, что и прошлый. И густой, осязаемый запах ладана забрался в ноздри.

Мира снова стояла перед тёмным с изумрудным отливом камнем, глядя в чужое, но узнаваемое лицо. И отражение моргнуло. Синхронно с ней. Как моргает собственное лицо, просто спрятанное под чужими чертами.

– Я готова, – произнесла женщина голосом самой Миры.

Зеркальная поверхность алтаря подёрнулась изумрудной рябью, и Мира, увидела на камне не только отражение, но и огромный зал, точную копию того, в котором она сейчас стояла.

Лица бесчисленного множества гостей проступали сквозь полупрозрачную дымку. И двое стояли у камня, опустив голову, вглядываясь в его отражение.

На женщине было тёмное платье с золотой вышивкой, а на голове красовалась диадема из тёмного металла с мерцающими алыми камнями. Перед алтарём рядом с ней стоял Марк в церемониальных белых одеждах, хранивших строгую изысканную простоту.

Лицо мужчины оставалось размытым, но Мира не сомневалась, что это он.

– Перед лицом собравшихся свидетелей, – возвестил величественный голос откуда-то из тени колонн, – да будет заключён этот союз, пусть будет скреплён он не только земной клятвой, но и печатью, что переживёт саму смерть.

Марк взял женщину за руку, и у Миры перехватило дыхание. Только теперь не от морозных пальцев, а от счастья. Чувства, той, давно забытой женщины захватили её целиком.

– Клянусь тебе, – голос Марка звучал с кристальной ясностью, вопреки размытости его черт, – что буду хранить тебя не только в жизни, но и за её пределами. Что моя любовь переживёт любые преграды, что бы ни случилось между нами.

– И я клянусь тебе, – ответил её собственный, но такой далёкий голос, и слова лились сами, легко и естественно, хотя Мира не могла их знать, – что моя душа будет искать тебя сквозь любые преграды времени и забвения, чтобы ни встало, между нами.

Состоялся церемониальный обмен кольцами. На их гранях переплетённые ветви и надпись на забытом языке. Запел хор, но слов было не разобрать, а вот пронзительная мелодия, отражала сразу и радость, и скорбь, соединяясь в единую песню и улетая высоко-высоко, и наполняя звуком всё пространство.

Их губы встретились, соединяя данные клятвы.

И в этот момент, на вершине церемонии, из глубины толпы донёсся голос.

– Владычица.

Голос был низкий и спокойный, с властной почти гипнотической силой, что и голос жреца, который вёл эту далёкую свадьбу, но другой.

Всё существо Миры вздрогнуло от этого голоса, заставив её обернуться.

Из толпы выступила фигура в тёмных, но менее богатых одеждах, что позволили одеть себе присутствующие на торжестве.

– Владычица, – повторил голос, и фигура шагнула ближе. Дымка, скрывавшая черты, начала рассеиваться. Но так медленно, будто память Миры сопротивлялась узнаванию, оберегая её до последнего.

– Что вам угодно? – спросила женщина её устами. И в этих словах любезность смешивалась с осторожностью, какая свойственна людям высокого положения.

– Позвольте выразить восхищение красотой сегодняшней церемонии.

У неизвестного была безупречно отточенная светская любезность и изящная манера выражаться.

Мучительно знакомая.

Мира слышала этот тон совсем недавно. Наяву. За столиком с льняной скатертью, при свече в стеклянном подсвечнике. И ещё раньше… на презентации книги.

Фигура сделала последний шаг, и дымка спала окончательно.

Тёплая, обаятельная, мгновенно располагающая улыбка. Аккуратно уложенные светлые волосы с проседью на висках.

Лицо Льва.

– Владычица, – произнёс он в третий раз, склоняясь в почтительном поклоне, – позвольте представиться, если наши пути ещё не пересекались.

И женщина, чьими глазами смотрела Мира, ответила ему любезной улыбкой, ещё не зная того, что тысячу лет спустя будет знать Мира.

А Мира кричала внутри этой улыбки, беззвучно, изо всех сил, и не могла изменить ни единого движения давно прожитой жизни.

Город у границы

Тысячу лет назад

В город у восточной границы Смерть пришёл в третий день осени, за душой старого резчика по камню Аймара.

Смерть приходил сюда тысячи раз. Город стоял на перекрёстке торговых путей, люди в нём рождались и умирали чаще, чем в тихих сёлах за лесами, и Смерть знал улицы города и его жителей. Он узнавал черепицу крыш, изгиб реки, набережную, где по вечерам зажигали огни и жаровни. Знал так, как знают дорогу, а не дом. У него никогда не было дома. У Смерти не бывает домов только протяжённость пути.

Душа старика была уже спелой. Она держалась в теле на трёх нитях, и все три должны были оборваться к закату. Смерть вошёл в мастерскую Аймара так, как входил всегда, не через дверь и не мимо неё, а просто оказавшись внутри, невидимый для смертных, но ощутимый, как приближающееся ненастье.

В мастерской пахло каменной пылью и топлёным воском. Старик лежал на лавке у окна и смотрел, как в пяти шагах от него работает девушка.

Она стояла к Смерти спиной. Такая тонкая, в рабочем переднике поверх тёмного платья, её чёрные косы были подвязаны, чтобы не мешали. Она точила по известняку портрет. Лицо старика, только моложе, то, каким он был до болезни, каким был много и много лет назад. Резец шёл в её руках уверенно и бережно сразу, и мелкая белая пыль оседала на её предплечьях, как первый снег.

Смерть остановился у изголовья и протянул руку к первой нити.

– Подожди, – сказала ему девушка, не оборачиваясь.

И Смерть замер.

За тысячи лет к нему обращались бессчётное количество раз. Он слышал все голоса на разных языках. К нему ползли на коленях с молитвами, осыпали градом проклятий, пытали торгом, били по ушам горьким воем. Но всегда, вслепую, в пустоту, наугад. Никто из живых его не видел. Никто не говорил ему «подожди» так, как говорят человеку, стоящему в комнате.

– Ты меня видишь, – произнёс он. Голос его не был приспособлен для разговоров, от того слова выходили тяжёлые, ржавые, как дверь, которую долго не открывали.

– Слышу. – Она всё не оборачивалась, и резец в её руках не останавливался. – Ты стоишь тихо, но у тебя очень громкая тишина. Учитель ждал тебя с утра, он мне сказал. Я прошу ещё час. Мне осталось доделать глаза.

Смерть посмотрел на старика. Тот глядел мимо него, на работу, и в его выцветших глазах не было страха. Только нетерпение, с каким досматривают хороший сон.

– Зачем ему глаза? – спросил Смерть. – Он не увидит камень. Камень ставят живым.

– Человек имеет право посмотреть, каким его запомнят.

Смерть молчал. Три нити истончались, но не рвались. Этот час у старика был впритык, но он всё-таки был. Правила не запрещали ждать. Правила вообще ничего не говорили о «ждать». За тысячи лет никто не догадался попросить.

– Работай, – сказал Смерть и отступил к стене.

Девушка доделала глаза, сдула белую пыль и развернула камень к лавке. Старый Аймар долго смотрел на собственное молодое лицо, а потом сказал:

– Ишь ты. Не соврала.

Резчик засмеялся тихим, шелестящим смехом и умер на выдохе, не закончив смеяться.

Смерть принял его душу, лёгкую, чистую, догоревшую до конца, и у самой границы перехода Аймар обернулся и подмигнул Смерти, как подмигивают попутчику.

Такого не случалось с ним никогда.

Смерть вернулся в мастерскую через девять дней. Дела у него там не было, но впервые за всё его существование у него где-то не было дела, и он пришёл без него, не умея объяснить себе зачем.

Девушка тесала надгробие для старика. Она почувствовала появление Смерти сразу, повела плечом, как от сквозняка, и сказала в пустоту:

– Если ты за мной, то ты рано. Если в гости, то там, на лавке, квас. Правда, не знаю, пьёшь ли ты.

– Не пью, – сказал Смерть. И, помолчав, добавил слово, которого не произносил ни разу за тысячи лет, потому что оно предполагало выбор, а у него не было выбора никогда: – Благодарю.

Так это и началось.

Смерть приходил в город чаще, чем требовали его дела. Стоял в мастерской у стены, смотрел, как она работает, и учился разговаривать. Заново, а вернее, впервые. Она звала его «Тихий гость» и разговаривала с ним, как с соседом с улицы, как с любым другим человеком, зашедшим теперь уже в её мастерскую. Она часами рассказывала про камень, который врёт под резцом, если его не слушать, и про заказчиков, которые просят «сделать покрасивее», и про то, что смерти она не боится с семи лет. Ведь бояться конца дороги глупее, чем не смотреть по сторонам, пока идёшь.

– Все боятся, – возразил однажды Смерть.

– Все боятся не тебя. – Она вытерла руки о передник и впервые посмотрела прямо туда, где он стоял. Безошибочно, глаза в глаза, хотя видеть его по-прежнему она не могла. – Боятся не успеть. Недолюбить, недоделать, недосказать. Ты просто приходишь, когда счёт ещё не закрыт, бывает совсем не вовремя. Вот на тебя всё и вешают. Несправедливо, по-моему. Ты как гонец, которого бьют за плохую весть.

– Меня никто никогда не жалел.

– Привыкай, – сказала она и вернулась к работе.

Зимой она показала ему эскиз углём, на выскобленной доске были нарисованы две ветви, сплетённые в кольцо. Одна с листьями, другая хвойная.

– Смотри. Живое и вечнозелёное. Одно умеет расти, другое умеет не облетать. По отдельности – это просто ветки. А сплетёшь, и они держат друг друга, и получается то, чему износа нет. Хочу такой узор на что-нибудь важное. Пока не знаю на что.

Смерть смотрел на доску очень долго. В узоре из двух ветвей было сказано о них двоих всё, для чего он за тысячи лет не нашёл слов, – и сказано походя, углём, левой рукой, между двумя заказами.

– На кольца, – серьёзно сказал он.

Она подняла на него глаза, и в мастерской стало очень тихо.

– Ишь ты, – сказала она наконец – точь-в-точь как старый Аймар. – А я думала, у вас там на переходах не делают предложений.

– Не делают, – согласился он. – Я первый. Не знаю, как положено.

– Никак не положено. – Она отложила уголь и вытерла руки о передник, и глаза у неё смеялись и блестели завораживающим чёрным огнём. – Положено же ответить или подумать? Думать я не хочу, уже много думала. Отвечаю, тебе «да». Только узор режу я сама, не доверю такое дело вечности, вечность не чувствует материала. Смерть тем более.

Весной он впервые показался ей, попробовал принять форму, плотную, зримую, тяжёлую, и простоял в ней целый вечер, к концу которого дрожал от усилия, как какой-нибудь несчастный смертный от лихорадки.