Текст книги "Бывший, которого невозможно заблокировать (СИ)"

Автор книги: Мариэль Сальвия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Соня заварила себе ромашку, не стала её пить сразу, а села за ноутбук и сделала то, что делала всегда, когда её мир начинал катиться под откос, открыла таблицу в онлайн-документах.

Таблицы были её способом держать всё под контролем. Люди думали, что свадебный организатор, это про рюши и голубей. Соня с этим давно не спорила. Но на самом деле её работа заключалась совершенно в другом. Представьте себе день, в котором, сто человек, тонна не тех цветов для украшения зала, букет невесты опоздал, пьяный тамада, ревнивая тётя Оля и дождь по прогнозу погоды. И нужно же умудриться провести несчастную невесту, а иногда и особо впечатлительного жениха, за руку от «всё пропало, Сонечка» до «горько». Хаос боялся расписания. Сонины таблицы, как меч прорубали в нём дыры. Она кидалась в него списками и чек-листами, как магическими артефактами, и Хаос поскуливая, уползал туда, где его ценили.

Соня завела новый файл. Назвала его «М», потому что писать «Мира» было страшно. Выделила для себя нужные столбцы. Дата, событие, свидетели, источник, странности. Первой строкой легли молчаливые звонки. Второй она записала силуэт у мастерской. В третьей значился грузовик. В четвёртой, курсивом, собственный сегодняшний звонок: «угроза, мужской голос, спокойный, номер не определяется».

К половине третьего ночи строк было одиннадцать, ромашка остыла окончательно, а страх притупился. Он, как и хаос, разложенный по столбцам, сильно терял в размере.

Соня встала, подошла к книжной полке и достала единственную фотографию в рамке, которая пережила все её переезды. На фото две малолетние дурочки-первокурсницы стояли на фоне гипсовой головы Аполлона. Мира, тощая, ни груди, ни попы. Как всегда насупленная, с карандашом за ухом и невнятной кичкой из тёмных волос на голове. И сама Соня, рыжая кудрявая, отчего-то в свитере с рождественскими оленями в мае, стоит и хохочет.

На первом курсе кудрявую в свитере с оленями собирались отчислять. За несданные с зимы хвосты и «профнепригодность», а на деле за то, что она имела своё мнение и поспорила с завкафедрой при комиссии.

А тощая и насупленная, которую все считали букой и даже немного обижали по первости, единственная со всего потока встала и сказала комиссии, что если профнепригодность, это умение организовать выставку курса за три дня, когда все остальные либо пили, либо паниковали, то она просит отчислить и её тоже, за компанию, потому что рядом с такими пригодными ей делать нечего.

Соню не отчислили. Миру, как ни странно, тоже. С тех пор прошло много лет, тощая лепила ангелов, кудрявая устраивала свадьбы, и всё это время между ними действовал договор, ни разу не произнесённый вслух. Никогда не бросать своих. Даже когда плохо и страшно.

Соня поставила фотографию на место.

– Ну что, – сказала она вслух своей пустой кухне, потому что молчать было хуже, – пугать меня будем, значит. Меня. Человека, который пережил свадьбу Петровых – Волконских?!

Кухня уважительно промолчала, про свадьбу Петровых-Волконских эта квартира была наслышана во всех подробностях и без всяких стеснений.

Соня вернулась за ноутбук, сохранила файл и позволила себе то, что откладывала всю ночь и утро. Полчаса честного, некрасивого рёва в кухонное полотенце, с соплями и слезами, потому что страшно. Потому что из квартиры выходить не хотелось. Потому что нужно идти к Мире, но именно это запретил ей делать голос. И потому что Мира ей не отвечала, должно быть подруга устала от настойчивых звонков с незнакомого номера, и стала отключать телефон на ночь.

Соня умылась, выпила остывшую ромашку, потом легла, оставив свет в коридоре, и, засыпая, подумала о том, о чём не написала бы ни в одной таблице.

Что тот, кто звонил, ошибся адресом угрозы. «Держись подальше, если хочешь остаться в живых» работает с людьми, которым есть куда держаться подальше. А у Сони по эту сторону страха была только Мира. А по ту сторону не было ничего.

Выбора, если разобраться, вообще не было. И после непродолжительного чуткого сна Соня отправилась прямиком к подруге домой.

Глава 9. Кладбище Безымянного Святого

Соня не ушла до самого вечера, сидела у Миры дома, пока не убедилась, что с подругой всё в порядке, хотя «в порядке» было слишком сильным словом для их положения. Остаток дня они убили на разгадывание угрожающего звонка и не разгадали ничего. Номер, как и раньше, не определялся. Набираешь его в десятый раз, а там женский электронный голос вежливо сообщает, что абонента не существует.

– Может, это тот же, кто звонит мне, – Мира разливала кипяток по чашкам, стараясь, чтобы руки не дрожали слишком заметно. – Взялся пугать тех, кто рядом со мной, раз на меня напрямую давить не выходит.

– Этот Марк решил меня отвадить, – Соня обхватила кружку обеими ладонями и сделала большой глоток. – Я единственная близкая, а ему нужно нас разлучить, чтобы я ему не мешала.

Мира вспомнила ровный голос Марка. Серое от усталости лицо и фразу, сказанную им: «Я хочу, чтобы среди всего, что ты услышишь, была хотя бы одна вещь, которую сказал я сам». Внутри в голове снова затевалось сражение, столкнулась стройная логика Льва и разумные доводы Сони с упрямым личным сомнением, не желавшем принимать образ Марка-манипулятора, Марка-маньяка без единой оговорки.

– Не знаю, – Мира села напротив подруги. – Голос Марка звучит иначе. Медленно. Взвешенно, будто каждое слово стоит ему усилий. А ты сказала, что звонивший говорил спокойно.

– Спокойно, – Соня поёжилась. – Как человек, который привык, что его слова принимают всерьёз. Будто прогноз погоды сообщал, а не жизнью грозил.

Неужели и Соня, и Лев были правы с самого начала, а она просто поддалась иррациональному доверию к человеку, о котором толком ничего не знала?

С подругой они спорили весь вечер, о том, что стоит ли вызвать полицию прямо сейчас, или они опоздали, и надо было звонить раньше. Или всё же стоит немного подождать и провести собственное расследование? Полиция ведь может и не помочь, а предполагаемого маньяка это разозлит, и заставит действовать агрессивно.

В итоге Соня ушла только на следующее утро, потому что свадьба Абрамовичей-Аккерманов не ждёт какого-то там упыря из подворотни. Правда до своего ухода, всё же взяла с Миры клятву, что подруга будет звонить при малейшем признаке опасности, и в ближайшем времени, на всякий случай, поменяет замки и в квартире, и в мастерской. На встречную клятву она заявила, что при матери жениха Стеллы Давыдовны Аккерман ни один маньяк, даже внездравом уме на организатора свадьбы не нападёт. И Соня в полной безопасности.

Дни до четверга проходили в тревожном ожидании. Мира ушла с головой в работу. Сидела над ангелом, занимала руки и голову привычным трудом, доводила до совершенства текстуру перьев, но каждый звук за окном заставлял её вздрагивать, а взгляд сам собой возвращался к дальней стене, где однажды уже стоял силуэт в чёрном пальто.

Марк не появлялся. Ни у мастерской, ни на улицах, ни в местах, где она встречала его прежде, будто разговор у подъезда всё же стал прощанием.

Молчаливые звонки тоже прекратились. По идее это должно было принести облегчение, но вместо этого только усилило ощущение опасности перед чем-то большим и страшным. Затишье пугало едва ли не сильнее самих странностей. Оно не давало угадать, откуда придёт следующий удар. Где и над чьей головой разразится буря.

В четверг утром, когда Мира перебирала в шкафу тёплую одежду для поездки, телефон коротко пиликнул.

«Жду вас у подъезда. Дорога до кладбища займёт около двух часов. Одевайтесь теплее. У старых захоронений среди деревьев ветер гуляет злее, чем в городе».

Мира надела всё самое тёплое, что только смогла найти. Свитер грубой шерсти, зимнее пальто, шарф в несколько слоёв, перчатки на меху, шапка-ушанка. И, повинуясь необъяснимому порыву, сунула в сумку альбом с рисунками. Хотя сама не смогла бы сказать, зачем он ей в этой поездке.

Может, альбом стал талисманом, единственным вещественным доказательством, что всё вокруг, не плод её воспалённого воображения.

Шаховской ждал у тёмно-серого внедорожника. Двигатель работал на холостом ходу, прогревая салон к её приходу. Сам Лев выглядел сейчас, как геолог, отправляющийся в экспедицию. Тёплая светлая парка поверх свитера, штаны от лыжного костюма, берцы на меху, шапка и непринуждённая фирменная улыбка человека, которому только ещё предстоит отправиться в путь.

– Рад, что вы решились, – он открыл перед ней дверцу автомобиля. – Боялся, что вы предпочтёте остаться дома.

– Я хотела, – Мира устроилась на прогретом сиденье. – Но прятаться дома – не выход. К тому же это деловая поездка, а отказываться от рабочих обязательств я не привыкла. Даже когда обстоятельства складываются паршиво. Простите.

Дорога заняла немногим больше, чем два часа. Едва выехали из города, и снег, едва начавшись у объездной, быстро взял верх над домами за окном. Поглотил заборы, крыши и проезжающие близко машины, оставил только себя, ровный и безучастный, до самого горизонта. Будто зима позаботилась стереть с земли все признаки других времён года. Ничего – кроме зимы. Спустя полтора часа дороги потянулись густые леса, казалось, засыпанные уже по самые нижние ветки. И когда успел? Неужели за этот час?

За дорогу разговор сам собой перетёк с архитектуры и памятников на личное. Лев расспрашивал о её пути в профессии, как она пришла к мемориальной скульптуре, какими были первые самостоятельные проекты, каково пробиваться в такой узкой нише? Мира, чувствуя приятное расслабление от его бархатного голоса, рассказывала охотнее, чем обычно позволяла себе с малознакомыми людьми. Замкнутое пространство машины и монотонный пейзаж за окном создавали чудесную атмосферу доверия и желания быть ближе. В такие моменты язык развязывался быстрее, чем от всякого вина.

– А вы никогда не думали, что выбор этой профессии не случаен? – спросил Лев, не отрывая глаз от дороги. – Психологи говорят, такие предпочтения нередко связаны с детскими переживаниями. Скажем, со смертью близкого человека.

– Моя прабабушка умерла, когда мне было семь, – Мира задумчиво смотрела в окно на проносящиеся заснеженные деревья, вспоминая почти забытое лицо старой женщины. – Может, вы и правы, и это как-то повлияло. Хотя я никогда не копала так глубоко.

– А что вы о ней помните? – Лев был прекрасным собеседником, умел слушать, не перебивал и вовремя задавал нужные вопросы. Чтобы и Мира не потерялась в своих мыслях, и он смог проявить интерес, а не просто дежурно кивать на её слова.

Мира попыталась восстановить детали в памяти.

– Немного. Прабабушка была человеком закрытым. Почти не рассказывала о прошлом, ни откуда родом, ни кем были её родители. Помню только, что звала меня странным прозвищем, которое я сама почти забыла, пока… – Мира резко замолчала, сообразив, что едва не сболтнула про надпись в его же книге и про Марка, который так называл её вслух.

– Пока что? – мягко переспросил Лев, на секунду оторвав взгляд от дороги.

– Ничего, – она отвернулась к окну, чувствуя, как теплеют щёки. – Просто недавно вспомнила, вот и всё. Не стоит внимания.

К её облегчению он не стал настаивать. Тут же легко и непринуждённо переключился на рассказ о кладбище. Многовековая история, захоронения знатных семей, когда-то владевших окрестными землями, особенности местной мемориальной скульптуры.

Дорога сузилась, сначала под снегом скрылся асфальт и только две мокрых колеи указывали путь в чистом белом полотне, а затем после поворота, путь, лежащий через редколесье и ведущий к кладбищу, стал и вовсе едва различим. Мире, казалось, что сам снег сбивает их с дороги, не давая попасть на кладбище. Но Лев уверенно чувствовал себя за рулём, да и внедорожнику подобная непогода не составляла больших проблем.

Когда они наконец добрались до «Кладбища Безымянного Святого», им пришлось оставить машину у полуразрушенных ворот и идти по нерасчищенной тропинке, ещё минут двадцать.

Снег в этих местах лёг раньше и гуще, чем в Петербурге. Не просто присыпал землю, а укутал её всю целиком, до последнего камня, до последней ограды, ровным белым слоем, стирающим границы между тропинкой и могилой, между оградой и сугробом. Будто кто-то заботливо, по-хозяйски, накрыл кладбище саваном, чтобы не мёрзло.

Ограды покосились от времени и корней деревьев, торчали из снега неровными чёрными прутьями, как рёбра крупного зверя. Склепы стояли во мху, различимом даже сквозь белую наледь, почти живыми зелёными пятнами.

Ангелы и скорбящие фигуры потемнели от непогоды, местами осыпались под собственной тяжестью и неумолимой силы времени, но всё равно в них угадывалось первоначальное изящество. Характерный для эпохи излом крыла, скорбный наклон головы. Там, где случайный прохожий видит просто старый камень, скульптур видит историю.

Они бродили среди могил около часа, и это оказался, пожалуй, единственный час за всю неделю, когда Мира забыла бояться и по-настоящему жила. Она шла от памятника к памятнику медленно, останавливаясь, отряхивая иней с плеча то одной фигуры, то другой, и в каждой читала не имя на камне, а руку мастера, где резец шёл уверенно, одним движением, а где, наоборот, дрожал, доделывал, стыдился первой попытки. Вот тут кто-то не справился со складками каменного плаща. А вот здесь, у небольшого ангела перья крыла отличались друг от друга, каждое своим наклоном, будто мастер лично пересчитал их и для каждого придумал отдельную судьбу.

Лев шёл рядом, тоже не спеша, фотографировал, делал пометки в потрёпанном блокноте, и то и дело сверялся с Мирой взглядом, спрашивал, уточнял и вновь записывал. Он смотрел на неё, как смотрят на человека, читающего вслух на незнакомом языке, не понимая слов, но доверяя интонации, доверяя её опыту.

– Взгляните на этого, – Мира остановилась у высокого памятника. Скорбящий ангел с опущенной головой и сложенными крыльями, наполовину занесённый снегом. – Классическая композиция девятнадцатого века. Голова вниз, крылья сомкнуты, весь силуэт – одна длинная линия смирения. Скульптор здесь говорит не «горюй», а «отпусти». Принятие горя как части самой жизни. А теперь сравните с тем, что заказали мне. Ангел, который смотрит прямо перед собой. Не вниз, не вверх, а именно прямо, в глаза тому, кто подойдёт. Совершенно другая философия отношения к смерти. В классических образцах такое почти не встречается.

– Расскажите подробнее об этом заказе, – Лев оторвался от съёмки соседнего надгробия. – Вы упоминали его, но не рассказывали детали.

Мира коротко пересказала историю Ребровой. Странную формулировку задания: «фигура, которая должна ждать, а не оплакивать», упоминала про настойчивость насчёт даты установки, поколебавшись, рассказала о дате на документах, отставшую от настоящего почти на тысячу лет, и надпись в квитанции.

Лев слушал не перебивая, засунув руки в карманы куртки, медленно шагая рядом между заснеженными надгробиями.

– Это очень необычно, – он остановился. – Знаете, в контексте той легенды, о которой я говорил, – о человеке, называющем себя Смертью, – подобные детали вписываются в картину его одержимости. Тысячелетняя история. Идея вечного возвращения и повторения событий.

– Думаете, заказчица связана с Марком? – тревога снова поднялась в груди, вытесняя умиротворение прогулки.

– Не могу утверждать, – Лев тронулся с места, жестом приглашая Миру к дальнему участку. – Но совпадение слишком заметное. Не находите? Возможно, эта заказчица, часть той же истории, что и мужчина в пальто. Если она вообще существует в том виде, в каком вам представилась.

У поворота к старой части кладбища им встретился смотритель. Мира сперва приняла его за ещё одно изваяние, потому что седой старик в тулупе стоял между оградами так неподвижно, что снег успел лечь и ему на плечи. Смотритель расчищал дорожку, но при их приближении опёрся на лопату и молча смотрел, как они подходят.

– День добрый, – поздоровался Лев. – Мы по согласованию с епархией, я звонил на той неделе. Собираем материал для книги о мемориальной скульптуре.

– Помню-помню, – голос у старика был скрипучий. – К новым кварталам идите, там всё целое стоит.

Смотритель махнул рукой, указывая дорогу.

– А старая часть? – спросил Лев. – Мне говорили можно будет посмотреть ранние захоронения.

– Хотите – идите. Только место само решает, кого пустить. – мрачно сообщил смотритель и переложил лопату из руки в руку.

– Как любопытно, – улыбнулся Лев. – Местная легенда?

Старик пожевал губами, словно раздумывая стоит ли выдавать тайны пришельцам, побеспокоившим его покой, но потом всё-таки решился.

– Бабка моя, дочек-внучек стращала, мол, стоит в том углу невеста в чёрном, и ждёт. Кто ей на глаза попадётся, тому судьба чужого за своего принять. Полюбишь, говорит, кого, а под родной личиной ворог лютый. – Смотритель перекрестился коротко, а потом, посчитав видно, что недостаточно, сплюнул через плечо. – Сказки, конечно. Только я туда не хожу. И вам, дочка, – он посмотрел на Миру, – не советовал бы. День нехороший. Тихо.

– Мы осторожно, – мягко ответила Мира со всем уважением к смотрителю и его словам.

Старик кивнул, взялся за лопату и потерял к ним всякий интерес, вот только когда они уже отошли, Мира, обернулась и увидела, что старик стоит и смотрит им вслед.

– Фольклор в его первозданном виде, – заметил Лев с удовольствием исследователя. – «Невеста в чёрном», как предостережение юным девам – это же классический охранительный сюжет.

Они углублялись в старую часть кладбища, и с каждым шагом снег будто становился глубже, а света становилось меньше. Надгробия здесь стояли не рядами, а как придётся, вразнобой, точно город мёртвых рос без всякого плана. Надписи труднее поддавались прочтению. Время и непогода стёрли иные из них до гладкого камня, оставив только тень буквы, который угадывался, если знать заранее, что искать.

Лев уверенно вёл Миру между покосившимися оградами, расположение интересных для книги захоронений он явно знал наизусть, тщательно изучив доступный материал перед поездкой.

Голые ветви сплетались над головой в подобие готического свода, и снег, налипший на каждую веточку, превращал этот свод в окаменевшее кружево. Снег в этом месте, будто, стирал последнюю границу между теми, кто ещё ходит по земле, и теми, кто под ней покоится.

– Интересное захоронение, – Лев остановился перед стеной фамильного склепа. – По архивным документам здесь похоронена семья, чья история связана с … – он на секунду замолчал, подбирая слова, – с необычными обстоятельствами смерти одной из женщин их рода. Может старик именно её и имел в виду. Ничего себе какая цепкая память у глубинного народа.

Мира подошла к памятнику ближе и стала разбирать полустёртую надпись на камне. Среди едва различимых букв на боковой стене склепа читалось имя, сохранившееся лучше остальных, будто время нарочно оставила именно эти четыре буквы.

«Мира».

Не просто похожее или созвучное. А имя, которое она носила всю жизнь.

Мира ухватилась за холодный край ограды, чтобы устоять.

– Что это? – прошептала она, глядя на Льва. – Почему здесь моё имя?

– Я не знал, – Лев потеряно смотрел на стену. – Мира, клянусь. В архивных документах имя женщины не упоминалось. Знай я, что так выйдет, я бы никогда, слышите, никогда бы не привёз вас сюда вот так, без предупреждения… – он шагнул к ней, взял под руку. – Давайте побыстрее уедем отсюда.

Но Мира не двинулась с места.

Вместо этого она сняла перчатку, чтобы пальцами сбить с имени иней, под «Мирой» оказалась ещё одна надпись. Угловатые символы, похожие на забытую систему письма с рисунка из её альбома. И она уже знала, как переводится именно эта запись: «Связаны прежде рождения, разлучены не по своей воле, соединятся вновь, когда придёт время».

Пальцы Миры застыли на ледяном камне, и в наступившей тишине было слышно только, как где-то высоко в ветвях готического свода, скрипит под ветром обледенелый сук.

Глава 10. Разговор об искусстве и смерти

– Мира? – голос Льва донёсся будто издалека. – Мира, что с вами?

Она не ответила. Её пальцы всё ещё лежали на ледяной строке из угловатых символов, но она не чувствовала мороза. Мир вокруг, словно застыл, дожидаясь, что будет дальше. Старые надгробия, голые деревья, тусклое зимнее солнце… и только где-то высоко, громко каркнула ворона, вечная спутница кладбищ, и слетела с ветки снежная труха.

Лев наклонился к камню, изучая надпись, будто бы тоже мог разобрать символы, потом медленно выпрямился.

– Это же… – Лев с удивлением посмотрел на Миру. – Это те же символы, что в вашем альбоме. Под кольцами. Я не мог перепутать, у меня хорошая память. Я прав?

– Знаю, – собственный голос показался Мире чужим. – Я тоже не могла перепутать.

Лев снова склонился над камнем и бережно, кончиками пальцев в перчатке, счистил ещё немного инея. Ниже символов шли только трещины.

– Так, – произнёс он наконец, пытаясь вернуть в их поездку былую непринуждённость и спокойствие. – Давайте рассуждать здраво. Новость плохая и хорошая одновременно. Плохая, потому что жутко, я понимаю. Самому не по себе. Хорошая, потому что это первое, что можно проверить. Склеп и символы существуют на самом деле. Их можно сфотографировать, поднять архивы. Это уже не необъяснимая страница в альбоме. Это артефакт. А с артефактами я умею работать.

– А моё имя? – Мира кивнула на глубоко выбитые буквы.

– Совпадение имён, и даже фамилий на старых кладбищах, не редкость, особенно если ваша семья исторически связана с этими краями. А вот символы… Понимаете, Мира, если человек, который вас преследует, знает это место, то, судя по всему, он неплохо разбирается в подобной символике, ему ничего не стоило скопировать надпись отсюда и внести в ваш альбом. Возможно, мы сейчас с вами смотрим на первоисточник.

Стоя перед камнем с собственным именем, Мира впервые поймала себя на мысли, которую тут же постаралась отогнать. У Шаховского решительно на всё находился ответ. Слишком гладко, слишком идеально для человека, который якобы столкнулся с загадкой впервые.

– Простите, – она всё-таки заставила себя отойти от склепа. – Увидеть своё имя на старом надгробии, немного жутковато. Особенно в довесок ко всему, что со мной творится. Извините, я обычно крепче. В обморок от кладбищ не падаю.

– Это мне следует извиниться перед вами, – Лев осторожно коснулся её плеча. – Давайте вернёмся в город пораньше. Договорились?

– Нет, – Мира выпрямилась, стряхивая с воротника пальто снег. – Раз приехали, то приехали. Работа мне сейчас полезнее отдыха.

Шаховской не стал её уговаривать, и они медленно пошли дальше вдоль старой части кладбища. Лев, явно желая, отвлечь Миру разговорами об истории заговорил о традициях семейных захоронений.

– Знаете, что меня всегда поражало в вашей профессии? – он остановился у памятника женщине, склонившейся над погребальной урной. – Вы создаёте образы утраты для людей, которых никогда не знали. Вам приходится угадывать, вам нельзя спросить самого умершего, каким он хотел бы остаться в памяти.

– Это довольно сложная часть работы. Заказчики часто сами не понимают, чего хотят. Приходится вытягивать из слов и деталей, оброненных невзначай. Из тона, каким рассказывают об умершем.

– А что вы чувствуете, когда работа готова? – Лев вытащил из рюкзака две туристических сидушки. Расчистил рукой снег и присел на невысокую каменную скамью у одного из надгробий, жестом приглашая Миру сесть рядом. – Бывает ощущение, что вы соприкасаетесь с самой смертью?

– Иногда. Особенно когда работа складывается сама, когда форма находит себя под руками, а не требует мучительного поиска. В такие моменты у меня странное чувство, будто я не создаю новое, а вспоминаю то, что уже когда-то существовало. И просто ждало своего часа, пока оно станет камнем. Пока этот нефизический образ и мои руки не найдут друг друга.

– «Вспоминаю то, что уже существовало», – тихо повторил Лев. – Красиво. Вы никогда не думали, что это может быть не метафорой?

– В смысле? – Мира усмехнулась. – Я же говорила, что в мистику не верю. Несмотря на профессию, которая вроде бы обязывает.

– И это, пожалуй, одно из качеств, которые мне в вас нравятся больше всего, – Лев улыбнулся, и тут же, очевидно увидев её смущение, сменил тему. – Ладно, расскажите лучше ещё про Реброву. Вы говорили, она подписала договор не читая. Как она выглядела?

Мира, слегка растерявшись от резкой смены темы, восстановила в памяти облик заказчицы.

– Невысокая. Средних лет, что-то в её манере держаться мешало определить возраст точно. Не старая, но и не молодая. Женщина-хамелеон. Тёмное пальто, прямая осанка. У неё был механический низкий голос, чуждый женщине её комплекции. И это не только я отметила, но и нотариус.

– А глаза? Цвет не запомнили? – Лев смотрел вверх на заснеженные ветки и серо-светлое небо, начинающее чернеть.

– Тёмные.

– Мира, – Лев перевёл взгляд с готического свода на спутницу. – Хочу задать вопрос, который прозвучит странно, но он важен. Вам никогда не снились места, которых вы не видели наяву?

Она замерла. Длинный коридор из чёрного камня. Крыло, рвущееся на ветру. Чёрный дворец с высокими шпилями. Все те рисунки в её альбоме, что нашлись рядом с портретом Марка.

– Откуда вы знаете? – прошептала Мира.

Лев развёл руками, чуть виновато.

– Такие сны нередко приходят к людям в сильном стрессе. Психика ищет порядок и строит символы. Они кажутся значимыми, но обычно это просто отражение внутреннего смятения. Судя по вашему лицу, я угадал. Простите меня. Не хотел лезть, куда не приглашали.

Объяснение Шаховского звучало ужасно логично. Но что-то в том, как оно было произнесено, показалось Мире слишком отрепетированным. Это была продуманная заготовка, а не импровизация на ходу. Какие же тренинги смотрит этот мужчина, что настолько тщательно готовится к встрече с женщиной? Мира отогнала эту нелепую мысль, кажется, за последние недели она уже подозревала решительно всех, включая собственное отражение в зеркале.

Они посидели ещё немного в тишине, а потом Лев взглянув на часы, ещё раз предложил вернуться в город, пока не стемнело. Да, и как считалось на кладбищах после заката живым делать нечего. Не надо тревожить чужой покой.

По пути к воротам Мира остановилась у маленькой неприметной могилы. Памятник привлёк её именно своей неприметностью, простой камень без украшений, без имени, без дат, а на нём только одна фраза.

– Взгляните, – она наклонилась ближе, разбирая полустёртые буквы.

Лев подошёл, и Мира, сощурившись, наконец прочла слова, вырезанные простым, без завитушек, шрифтом:

«Здесь никто не похоронен. Здесь только ждут».

Мира отступила от камня. Фраза, липла к коже, как паутина, от которой не отмахнуться рукой.

– Что это значит? – она обернулась ко Льву.

Но Шаховского рядом не было.

Мира растерянно огляделась. Секунду назад Лев стоял вплотную, разглядывая ту же надпись, что и она. А сейчас исчез среди заснеженных надгробий так же внезапно, как это уже случалось прежде с Марком.

Видимо, у мужчин в её жизни вошло в привычку испаряться в самый неподходящий момент. Где же он? Шаховской не производил впечатление человека, который решит так глупо пошутить над ней. Он давно не подросток, чтобы так развлекаться, к тому же он знает, что после имени на надгробии, её нервы расшатаны и ещё дальше путать этот клубочек нет никакого смысла.

– Лев – позвала она. В груди нарастала паника. – Где вы?

Тишина заброшенного кладбища ответила ей шелестом ветра в голых ветвях да далёким карканьем вороны на старом кресте.

Мира сделала несколько шагов туда, где, по её представлениям, начиналась тропинка к воротам, и уткнулась в участок, которого за всю прогулку не видела. Здесь высился ряд старых, почерневших крестов, вкопанных без всякого порядка.

– Лев! – крикнула она громче. Холод настойчивее пробирался под тёплую одежду.

И в этот момент между двумя покосившимися крестами старых могил, в сгущающихся сумерках, Мира увидела знакомый силуэт. Высокий, в длинном чёрном пальто, совершенно неподвижный. И это был Марк.

«Марк здесь?»

Посреди кладбища, за десятки километров от города. Оставалось только гадать, на чём он сюда добрался, телепортация как-то не вписывалась даже в её порядком расшатанную картину мира. Ну у него могла быть машина, а в снежном ненастье попробуй обнаружь преследователя.

– Уходи отсюда, – приказал он, и казалось Мира не может не подчиниться. – Немедленно. Не стоило приезжать сюда с ним.

Она не успела ответить и возразить, ноги сам шли к выходу. А за спиной раздался голос Льва встревоженный и вместе с тем на удивление спокойный для человека, только что потерявшегося на кладбище.

– Мира, вот вы где, – он вышел из-за соседнего склепа с видом человека, отлучившегося всего на какую-то минуту. – Простите, увидел интересную деталь на памятнике и не заметил, как отошёл. Что-то случилось? У вас лицо, будто вы увидели привидение.

Мира обернулась туда, где стоял Марк. Между крестами не было уже никого, только тени, обманчиво похожие на человеческие силуэты.

– Ничего, – прошептала она. – Показалось.

До машины они дошли молча. Небо над лесом стремительно наливалось тяжестью, снег под ногами скрипел громче, чем днём. Лев отпер дверцы, обошёл машину и, распахнув перед Мирой пассажирскую дверь, сказал так буднично, будто проделывал это ни одну сотню раз.

– Садись, жена. Небось замёрзла.

Мира оторопела, потянулась одна долгая секунда, за которую они успели встретиться глазами.

– Простите, – Лев коротко рассмеялся и провёл ладонью по лицу, стирая неловкость. – Господи, что я несу. «Мира». Конечно, Мира. Это всё проклятая легенда, весь день из головы не выходит эта история про жену из склепа… Простите ради бога. Оговорился.

– Ничего, – медленно произнесла Мира и села в машину.

Он захлопнул дверцу, сел за руль и заговорил о дороге и наледи, и том, что стоит непременно перекусить. Обычный, тёплый, чуть смущённый Лев.

Мира смотрела на своё отражение в тёмном стекле и пыталась вспомнить, была ли в легенде, которую Шаховской рассказывал у склепа, хоть одна жена. В легенде была женщина. Но именно дочь, про её замужество никто не упоминал.

Слово «жена» за весь день прозвучало только один раз.