Текст книги "Бывший, которого невозможно заблокировать (СИ)"

Автор книги: Мариэль Сальвия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 28. Пустая квартира

Мира лежала в кровати неподвижно, боясь шевельнуться и разбудить Льва, который спал рядом с ней. А перед глазами Миры всё ещё стояло лицо из её жуткого сна. Тёплые карие глаза, мужчина, склонившейся над мёртвым телом женщины.

Лицо спящего Шаховского обычно тёплое и располагающее к себе, сейчас выглядело для Миры абсолютно чужим, словно она видела этого человека первый раз. Будто сейчас оно не было прикрыто привычной дневной маской. Сколько же у него лиц, сколько масок?

Мира осторожно выскользнула из постели, на цыпочках добралась до кухни, плотно прикрыла дверь, выждала немного, прислушиваясь к звукам в квартире, и убедившись, что Лев ещё спит, набрала Соню, наплевав на столь ранний час, она знала, что подруга обязательно ответит.

– Мира? – не сразу, но спустя минуту в трубке раздался сонный голос. – Который час? Что случилось?

– Прости, что разбудила. – Мира понизила голос и прикрыла трубку ладонью. – Мне приснился ужасный сон. Лев… я видела, как он склонился над моим мёртвым телом, той древней женщины, и он этому был необычайно рад. А ещё его лицо менялось, и он – это тот самый жених-предатель, о котором меня предупреждал Марк.

– Тогда слушай меня внимательно, Мира. Я сама собиралась звонить тебе сегодня. Я кое-что нашла. И мне это очень не нравится.

– Что именно?

– Я решила проверить биографию Шаховского. Всё, что есть в открытых источниках. Так вот, в списке преподавателей исторического факультета он значится только последние полтора года. До этого нет ничего. Ни одной публикации, ни диссертации, ни упоминания на студенческих форумах. Мира, даже самый незаметный преподаватель оставляет цифровой след. Тут будто он ни где не учился и не работал.

– Может, он жил в другом городе? Или за границей?

– Я тоже так подумала. Но потом… Помнишь книгу, которую он подарил тебе на презентации?

– Помню. – Мира вспомнила имя «Мирей» на форзаце, которое она ему не называла, и невольно поёжилась.

– Книга издана буквально накануне вашего знакомства. Издательство крошечное, других книг там не издавали. Но я подняла его данные через реестр юрлиц, и оно зарегистрировано на физическое лицо, которое никак не связано со Львом. Вообще никак. Он его не знает.

– Может, ошибка в базе?

– Я перепроверила по нескольким источникам. И это ещё не всё. Помнишь его квартиру?

– Конечно. Я и сейчас в ней.

– Она сдаётся в краткосрочную аренду через агентство элитной недвижимости. Агентство зарегистрировано в конце ноября прошлого года. Минимальный уставный капитал, ни сайта, ни клиентов, ни истории. Подставная структура под одну конкретную задачу. Я бы даже сказала, под одну конкретную квартиру и одного человека.

– Соня… что, если всё правда? Что, если квартира, книга, вся эта личность искусствоведа лишь декорация?

– Именно поэтому приезжай ко мне. А чтобы не выглядело странно, придумай предлог. Проблема с заказом, мне нужна помощь, что угодно. Не оставайся с ним ни одной лишней минуты.

– Хорошо. Уже еду.

– И вот ещё что. Пока ты едешь, я прикопну поглубже. Есть у меня одна паспортистка, мы весной её сына очень удачно и бюджетно женили. Попробую узнать, кто скрывается за этим именем на самом деле. Если имя вымышленное, то где-то же должны остаться следы настоящего.

– Соня. – Тревога за подругу сильно сжала грудь, это ведь Мира втянула её во всё. – Пожалуйста, будь осторожна. Если хоть что-то покажется подозрительным, то тоже бросай всё, не ищи и звони мне.

– Не волнуйся. А ты держись перед ним естественно. Не выдай себя.

Мира поставила чайник и заварила свежий чай, замесила тесто на оладушки, размешивая репетировала про себя правдоподобную легенду. Потом вернулась в спальню.

Лев уже проснулся и встретил её тёплой сонной улыбкой, потягиваясь на смятых простынях.

– Доброе утро. Куда ты пропала так рано?

– Срочная проблема с заказом. – враньё давалось сложно, но Мира старалась. – Мне нужно в мастерскую. И желательно поскорее. Сейчас позавтракаем, я делаю оладушки.

– Жаль прерывать наши праздники работой. – Он поднялся с постели и приятно потянулся. – Но работа есть работа. Я тебя отвезу.

Дорога прошла в планах на оставшиеся праздники, в обещаниях научить Миру кататься на коньках, и за обсуждением первой рабочей недели сразу после выходных. У Шаховского намечалась важная командировка. Мира поддерживала разговор скорее на автопилоте, внутри же всё было натянуто, как проволочный каркас под глиной. Лев высадил её у мастерской, нежно поцеловал на прощание и взял обещание позвонить ему, чтобы он как и раньше встретил её вечером, и они отправились на их традиционную снежную прогулку по новогоднему городу.

Мира заперлась в мастерской, нужно было выждать и убедиться, что он точно уехал, прежде чем рвануть к Соне. Но оставшись одна в мастерской она ту же набрала подругу.

Ответа не последовало. Только длинные гудки.

Мира набрала ещё раз. Ещё. Соня всегда отвечала почти мгновенно, даже рано утром, даже среди ночи, а уж сегодня, в лихорадке их общего расследования, она должна была не выпускать телефон из рук и ответить сразу же.

Но вместо голоса Сони на том конце шли заунывные протяжные гудки. И Мира была готова выть вместе с ними.

Через полчаса, решив, что она выждала достаточно времени, Мира, осмотревшись по сторонам, вышла из мастерской и пешком, специально выбирая новые для себя маршруты, направилась к Соне домой.

Домофон молчал. Соседка Сони со второго этажа, видимо узнала Миру, и выходя попридержала ей дверь.

– Здравствуйте. Спасибо, – кивнула женщине Мира.

Она пулей влетела на третий этаж, и опёршись на знакомую дверь, сначала позвонила в звонок, потом мягко постучала, потом постучала настойчивее.

– Соня! Это я! Открой, пожалуйста!

В квартире царила тишина, или же дверь была слишком хорошая.

Мира набрала номер телефона, прижавшись ухом к двери, и услышала изнутри квартиры приглушённую вибрацию со знакомой мелодией. Телефон Сони был дома. А сама подруга не отвечала ни на звонки, ни на стук.

– Соня! – Мира заколотила в дверь уже не сдерживаясь. – Пожалуйста, если ты там, отзовись, Соня! Хоть как-нибудь!

Приморский город,1893 год

Ольга Высоковская, вдова двадцати девяти лет, держала на набережной фотографическое ателье, доставшаяся ей в наследство от мужа-фотографа, и занималась тем, о чём в приличных гостиных говорили, понизив голос, а именнопосмертной светописью.

Живых людей снимали трое коллег по бульвару, то были свадьбы, гимназические выпуски и дамы у нарисованного моря. К Ольге везли других. Или же она сама приезжала со своим ящиком, треногой и магниевой вспышкой в дома, где остановились часы, и делала посмертный портрет. Усаживала, укладывала, поправляла воротнички, вкладывала в неподвижные пальцы цветы. Кто-то должен, отвечала она на поднятые брови. Людям нужно лицо, чтобы помнить. Память без лица осыпается за год.

Ольга не боялась своей работы. Она вообще, по общему мнению, жителей приморского городка, боялась как-то мало и неправильно.

Человека в чёрном Высоковская впервые увидела в доме утонувшего лоцмана, он стоял в углу и молчал, и никто кроме неё его не видел. Пластинка потом вышла испорченной, от того, что в углу проявилась высокая тень. Ольга не выбросила пластинку. Но с тех пор стала внимательнее присматриваться к таким вещам.

Тень появлялась не на каждой съёмке. Но появлялась. Всегда в стороне и всегда прямая.

– Я знаю, что вы здесь, – сказала она однажды вслух, оставшись в чужой гостиной наедине с покойницей и своей треногой. – Вы приходите за ними, а попадаете на мои снимки. Это, между прочим, нарушение, я не давала согласия на присутствие посторонних на съёмке. И они тоже.

Высоковская указала на покойницу.

Тишина в гостиной, казалось, прислушивается к словам фотографа.

– С другой стороны, – Ольга поправила чёрное сукно на ящике, – вы единственный, кто присутствует на моих сеансах, не рыдая и не падая в обморок. Считайте, что я привыкла. Только встаньте левее, вы мне свет не так кладёте.

Из угла, Высоковская была готова поклясться, донеслось что-то похожее на короткий, отвыкший от себя самого смех.

Чёрный человек показался ей через месяц на молу, в час, когда Ольга снимала штормовое небо для собственного удовольствия. Просто стоял в конце мола, там, где секунду назад никого не было. Такой же высокий, в длинном чёрном пальто не по моде и не по сезону, с каким обычно стоял в углах комнат.

– Вы всё-таки решили представиться, – сказала Ольга, потому что молчать было глупо, а бежать поздно и некуда. – Долго же вы собирались.

– Триста лет, – сказал он.

Так это началось в четвёртый раз.

Та осень оказалась самой длинной в его тысячелетии и самой короткой. Смерть приходил на закате, и они шли вдоль остывающего моря, и Ольга рассказывала ему про светопись, что фотография – это ведь буквально письмо светом, и что она, если разобраться, занимается тем же, чем он, только с другой стороны. Она держит границу между «был» и «не был». Смерть слушал.

Сны начались у Ольги на вторую неделю. Чёрная площадь, коридор, зал со свечами, и она, в отличие от прежних, не гнала их и не пугалась. Высоковская принесла ему свои записи снов, разложенные по датам и сказала деловито:

– Либо я схожу с ума по расписанию, либо я вас знаю дольше, чем живу. Рассказывайте мне. Всё.

Впервые за тысячу лет ему не пришлось ждать, прятаться и молчать. Впервые её душа шла к памяти сама, широким уверенным шагом. Ольга была упрямее мастерице и бесстрашнее резчицы, и с каждым вечером она вспоминала всё больше. Слово «Владычица», узор из переплетённых ветвей, огни-звёзды вдоль другой, тысячелетней набережной другого города.

Высоковская достала из ящика все пластинки с тенью, за годы их знакомства их набралось целых двадцать, и ночами, при красном фонаре, печатала с них снимки, накладывая один на другой. Где случайность, изображения разойдутся, но там, где правда, они совпадут и усилятся.

К десятому наложению из мутной мглы на бумаге проступило лицо.

– Вот вы какой на самом деле, – сказала Ольга фотографии. – Ничего. Разберём и это. Дайте только срок.

Срока ей не дали.

– Осталось имя, – сказала она, шутя в конце октября, провожая Смерть у калитки. – Ваше. Оно вертится вот здесь, – она коснулась горла, – я достану его со дна за неделю, помяните моё слово. И тогда посмотрим, кто кого выведет на свет.

Смерть шёл от её дома, впервые за десять веков позволяя себе слово «завтра», и не заметил на другой стороне улицы человека, читающего под фонарём свежую газету. Заметить его было нельзя, бывший Жрец всегда узнавал всё первым, а показывался лишь когда решал сам.

Времени на красивые истории у пришедшего не оставалось, эта женщина вспоминала всё слишком быстро. И тогда Жрец сделал всё грубо и быстро.

Через два дня Ольга Высоковская вышла в море на ялике с молодым помощником, она хотела снимать город с воды для губернского альбома. Необычный для неё заказ, поступил от щедрого анонимного мецената через контору стряпчего. День был тихий, но Ялик нашли лишь к вечеру перевёрнутым в полумиле от берега, при полном штиле, и без единого повреждения. Молодой помощник выплыл. Он рассказывал потом, крестясь, что лодка не черпнула и не налетела, а её будто взяли снизу и вывернули, как выворачивают карман.

Газета «Приморскій листокъ» дала крохотную заметку. Трагическая смерть вдовы фотографа, обстоятельства странны, следствие затруднено, среди попечителей губернского альбома недавно прибывший в город меценат, пожелавший остаться неназванным и на другой день отбывший.

Сто тридцать четыре года спустя пожелтевший разворот этой газеты, оцифрованный провинциальной библиотекой, выпадет в третьем часу ночи на экран ноутбука организатору свадеб по имени Соня, и она стуча по клавишам, добавит его в свою таблицу вместе с датой, городом, всеми обстоятельствами и даже неназванным человеком. Строка сорок вторая. К утру бессонной ночи строк будет пятьдесят одна.

А его имя Ольга достать со дна так и не успела, не хватило времени.

Смерти предстояло ждать следующего раза сто с лишним лет, до города, где пахнет мокрым асфальтом и близким снегом, до мастерской на первом этаже старого доходного дома, до женщины с гипсовой пылью на скуле, которая скажет ангелу: «Ты слишком печальный. Заказчик просил скорбь, а не обречённость».

Но этого он тогда ещё не знал. Смерть стоял на пустом молу, смотрел на ровное, невиновное море, и учился тому, чему смертных учить не надо, что «завтра» самое дорогое слово во всех языках, и платят за него всегда задним числом.

Глава 29. Марк

Марк стоял на крыше старого здания в центре города и смотрел вниз на заснеженные улицы.

Там, внизу, зажигались вечерние огни. Тысячу лет он отворачивался от этого зрелища в каждом городе и в каждом веке. Сегодня он заставлял себя смотреть. Пока она жива, пока есть хоть тень надежды, он будет смотреть на вечерние огни.

Он оставил пальто в её мастерской. Смерть ушёл, чтобы восстановить то, что он растратил за дни вмешательств в её судьбу. Каждое из них стоило ему частицы древней сущности, позволявшей держать физическую форму. Он собирал себя по крупицам, как собирают воду ладонями, и знал, что этого всё равно не хватит.

А противник рос и набирался сил. Марк чувствовал это на расстоянии, как чувствуют приближение грозы. Каждый день доверия, который Мира отдавала существу с именем Лев, делал того сильнее. Тысячу лет назад его собственный Жрец разрушил этот союз коварством. Теперь готовился завершить начатое, не просто убить, а стереть. Лишить её душу самой возможности родиться снова и вспомнить.

Марк закрыл глаза и нашёл тончайшую нить, сотканную из тысячи лет любви, пережившей все забвения. Нить дрожала, где-то там, в городе под зимней ночью. Мире было страшно. Но явиться к ней напрямую он не мог.

Предатель чувствовал его приближение, их тоже связывала своя нить, ровесница первой, сплетённая не из любви, а из ненависти.

Марк вспомнил день, когда прозрел, слишком поздно, чтобы предотвратить. Ближайший советник, его доверенный Жрец. Смерть сам ввёл его в дом, сам подпустил к ней и не заметил, как под маской преданности растёт голод. Город заплатил за его слепоту сполна, от него не осталось даже руин. Пустота и болото.

И она заплатила.

Марк так хорошо помнил её лицо, не нынешнее, а первое. И её последний взгляд перед ударом, в нём не было никакого упрёка. Было прощение, и это прощение жгло его тысячу лет сильнее любого проклятия. Она простила. Он себя – нет. Не смог. Даже если бы захотел не смог.

С тех пор Смерть смотрел, как её душа рождается снова и снова. Новое лицо и имя, чистая, не отягощённая память. И каждый раз предатель успевал первым. Плёл новую паутину, расставлял капканы. Приближал её встречу со Смертью, в своем больном извращённом сознании. И убивал его любовь раньше, чем она вспоминала о себе всё.

Но в этом воплощении что-то поменялось.

Упрямая насмешливая Мира сопротивлялась и задавала кучу вопросов. Требовала доказательств. Не верила на слово никому, включая Марка, и Смерть, тысячу лет мечтавший о её доверии, впервые был благодарен за недоверие. Ведь именно оно держало её живой.

Но оно же и подгоняло врага. Почуяв, что она может его разоблачить, может догадаться, по-настоящему узнает своего мужа, Жрец неизбежно бы избавился от неё, как всегда умел, быстро, лживо и грязно.

Марк позволил себе на мгновение вернуться в этот короткий, по его меркам, неизмеримо короткий, срок рядом с ней. Морозный переулок, где Мира рассмеялась его нелепой шутке. Её ладони, которые он грел в своих. Её лоб на его плече в мансарде над часовой мастерской, и ладонь, которую он положил ей на талию, как кладут руку на пламя свечи, чтобы ветер не задул.

Каждая её инкарнация несла крупицу той изначальной души. И каждая была новой, со своим характером, упрямством, смехом. Смерть любил её тысячу лет, и заново, каждый раз, влюблялся впервые.

Мысль его скользнула по городу, туда, где сейчас находилась Соня. Преданная, отчаянная подруга, влезшая в это расследование с бесстрашием человека, который боится и делает.

От того места шла волна острого ужаса. Предатель сделал ход.

Марк сжал кулаки, и тысячелетняя ярость, спрессованная бессилием, поднялась в нём ровной тёмной волной.

Существовало правило. Древняя граница между его природой и миром живых, установленная раньше, чем он сам осознал себя. Направлять – можно, предупреждать – можно, отводить чужую руку – можно. У всего есть цена, но всё-таки можно пытаться. Но вмешиваться напрямую, менять сам ход событий собственной силой – нельзя. Никогда. Ни для кого.

Смерть соблюдал это правило дольше, чем существовали все нынешние языки Земли.

Цену нарушения он не знал точно и не позволял себе думать о ней долго. Часть его сущности или силы. Или что-то большее, о чём догадываться было страшнее, чем действовать. Смерть, не задумываясь, пожертвовал бы своей жизнью, но у него её не было. Это был удел смертных людей, ему не подвластный.

Но выбора не осталось. Соня рисковала собой ради женщины, которую он любил дольше, чем существовало само человечество. Допустить, чтобы её преданность обернулась смертью на заброшенном складе, он не мог.

Марк по крохам притягивал к себе свои силы, вокруг сгустился и потяжелел воздух. Фонари внизу замигали нервно, как мигают огни, когда рядом проходит то, чему нет имени в человеческих языках.

Смерть вспомнил свадьбу. Настоящую, не тот обман с подменённым женихом, что показали Мире в её снах. Алтарь из тёмного зеркального камня. Её руку в своей. Клятву. «Хранить не только в жизни, но и за её пределами». Эта клятва держала его тысячу лет. Теперь она вела его через границу.

Он позволил себе последнюю секунду прощания с правилом, с прежним собой, с тем порядком вещей, в котором прожил вечность.

А потом произнёс вслух, то ли себе, то ли древним силам, которые призвал, то ли врагу, который в эту самую минуту готовил новый удар.

– Я обещаю, что нарушу правило один раз. Только один.

XIVвек

Мор пришёл в город по реке с баржей зерна. И за первую неделю Смерть провёл через границу больше душ, чем за предыдущие десять лет. Он работал дом за домом, день и ночь. Впрочем, день и ночь смертных давно слились для него в одно серое «сейчас». Город закрывал ставни, жёг можжевельник, рисовал кресты на дверях и дышал через раз.

Навстречу Смерти бесстрашно выходила только лишь одна женщина, и когда он видел её, сам не зная почему, начинал улыбаться.

Её звали Агнешка, старая травница с окраины, костлявая, быстроногая, с вечно обожжёнными о котелок пальцами. От мора её травы не спасали, и она это знала лучше всех. Поэтому просто сидела с умирающими, давала надежду, не оставляла одних, держала за руки, поила водой с мятой, не от болезни, для вкуса, чтобы последний глоток не вышел горьким и сухим. Разговаривала с умирающими до самого конца, и ещё немного после, на всякий случай, вдруг души всё слышат.

Смерть впервые заметил Агнешку на третью неделю мора, в доме кожевника, где умирали все шестеро детей. Он пришёл за старшей дочерью и увидел, что у постели сидит старая женщина, держит девочку за руку и рассказывает о том, какая за рекой в этом году уродилась земляника, и как сладко им будет, когда они её соберут и съедят.

Девочкина нить истончилась и порвалась на слове «земляника». Душа вышла лёгкой, не выдранной из тела ужасом, а выскользнувшей, как выскальзывают из натопленной избы в летнюю ночь.

Травница закрыла девочке глаза, обернулась в его сторону, в пустой угол, где он стоял и сказала сердито:

– Мог бы и подождать до конца про землянику. Две минуты у тебя было.

Смерть замер. За триста лет с мастерской в Чёрном граде, с того «подожди, мне осталось доделать глаза» никто не говорил с ним так. Он всмотрелся в травницу по-настоящему, глубже кожи и костей, туда, где у смертных хранится то единственное, что он умел узнавать безошибочно.

И узнал.

Душа была та же. Обкатанная новой жизнью, одетая в чужое лицо, без единого воспоминания, но та же самая, как та же река подо льдом только другого года.

Смерть нашёл её уже в третий раз. И в третий раз, так поздно: не девочкой, не девушкой, а взрослой, сложившейся, вросшей в свою жизнь. Он опять опоздал к началу. Тот другой, следивший за её перерождениями так же неотрывно, как он сам, всегда узнавал первым. Но здесь, в вымирающем городе, того пока не было. Пока.

Смерть остался в городе.

Он и так работал бы здесь, мор не оставлял другого выбора, но теперь он работал рядом с ней. Они обходили одни и те же дома. Агнешка со своей мятной водой, Смерть со своей границей. Она сидела у изголовий и провожала до порога, он принимал за порогом и вёл.

Недели через две она стала безошибочно чувствовать его приход, всегда поворачивалась к пустому углу и кивала, как доброму другу.

– Ты сегодня какой-то тяжёлый, – говорила она в пустоту, растирая поясницу. – Устал? Вот и я устала. Ничего. Кто-то же должен.

Смерть не показывался ей. Не позволял себе, в прошлый раз его форма, его вечера, его огни закончились чёрным залом и лужей крови на каменных плитах, и он поклялся больше не приближаться первым. Он просто был рядом. Слушал, как она говорит. Заучивал её новый голос, и где-то в глубине того, что можно было назвать его душой, знал, что скоро придётся забыть и его.

Однажды ночью, в доме бондаря, она уснула сидя, уронив голову на край чужой постели, и он, не удержавшись, единственный раз за всё то лето, коснулся невидимой рукой её обожжённых пальцев.

Агнешка улыбнулась во сне и пробормотала что-то неразборчивое. Одно слово. Смерть не разобрал его, и триста лет потом уговаривал себя, что это было не имя.

А в августе в город пришёл проповедник.

Молодой, светлоглазый, с прекрасной речью. Он не боялся мора, ходил по площадям без можжевеловой повязки, и одно это давало ему в глазах вымирающего города власть большую, чем у царя. Он говорил, что мор – кара и его накликали. И что среди горожан живёт та, что снюхалась с самой Смертью. «Вы её видели, она разговаривает с пустыми углами, входит в чумные дома и выходит живой, глаза не прячет, конца не боится. Отчего это она не боится, добрые люди? Кто не боится волка? Волчья жена».

Город, которому нечем было дышать, вдохнул эту историю всей грудью.

Смерть почувствовал беду за полдня по тому, как стянулись нити, но правило держало его, как ошейник, давило горло.

Он успел лишь к концу.

Агнешку не убили огнём, на костёр у вымирающего города не хватило ни дров, ни порядка. Просто камни, толпа и десять минут человеческого отчаяния, которому наконец дали имя всех их бед.

Удивительные всё-таки существа – люди.

Проповедник стоял с краю и не бросил ни одного камня. Он смотрел через площадь, не на убитую травницу, а поверх неё, туда, где стоял Смерть. Его взгляд говорил яснее слов: «Видишь? Мне даже не нужно к ней прикасаться. Достаточно рассказать смертным правильную историю».

Нить порвалась быстро. Единственное возможное милосердие того скорбного дня, что Смерть мог себе позволить.

Он принял её душу и понёс через переход, уходя гораздо дальше, чем позволяло правило, оттягивая последний шаг, за которым её ждало новое забвение и новое рождение вслепую.

И там, на самой черте, где души на мгновение вспоминают всё, что с ними было в любых жизнях, её душа узнала его.

Не травница Агнешка, и не та первая, из мастерской у реки. А вся она целиком, сквозь все жизни разом, посмотрела на Смерть и сказала, как говорят старому другу, задремавшему у твоей постели:

– А, тихий гость. Долго же ты. Ну ничего, в другой раз.

И шагнула за черту прежде, чем он успел ответить.

Смерть стоял на границе один, существо, которому некому было рассказать, что с ним только что произошло, и впервые за всё своё существование он понимал смертных, воющих над свежими могилами.

Потом Смерть вернулся в город и нашёл проповедника.

Его Жрец ждал его на пустой площади, не убегал и не прятался. Такие никогда не прячутся, спрятаться значит признать.

– Правило, – напомнил Жрец вместо приветствия, и в его светлых глазах не было ни торжества, ни страха. Только внимание. – Ты не можешь мне ничего сделать, мой друг. Ты можешь только смотреть. Как и я.

– Однажды, – сказал Смерть, и от его голоса на площади погасли все факелы разом, – она вспомнит меня раньше, чем ты успеешь рассказать свою гнилую историю. Один-единственный раз, и тебе не хватит всех твоих масок.

– Возможно, – легко согласился Жрец. – Вечность длинная. Посмотрим, чья история терпеливее.

Мор ушёл из города к первому снегу. Люди открыли ставни, стёрли кресты с дверей и постарались забыть площадь, и травницу, и камни, которые они бросали, и лето, когда город дышал через раз.

Они забыли. Люди хорошо умеют забывать.

Помнили только двое. Оба – слишком хорошо. Один – пока помнилось.