Текст книги "Бывший, которого невозможно заблокировать (СИ)"

Автор книги: Мариэль Сальвия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3. Идеальный незнакомец

Галерея на набережной встречала гостей светом, разлитым по белым стенам так щедро, что помещение казалось спроектированным нарочно, чтобы в нём нельзя было спрятаться ни от чужих взглядов, ни от собственных мыслей.

Окна старого дворянского особняка выходили на реку, чёрную и маслянистую в свете декабрьских фонарей. Внутреннее пространство зала, среди фотографий старинных надгробий, развешанных как музейные экспонаты, наполнялось людьми, одетыми значительно наряднее, чем требовал повод. Презентация книги об архитектуре кладбищ.

– Ты обещала продержаться час. – Соня забрала у Миры бокал шампанского, который та держала уже минут пятнадцать, не сделав ни глотка, как реквизит для придания себе занятого вида. – Прошло двадцать минут, а ты смотришь на дверь так, будто там пожарный выход из тюрьмы.

– Я не смотрю на дверь.

– Ты посмотрела на неё три раза за последнюю минуту. Я считала.

Мира со вздохом отвела взгляд от выхода и заставила себя сосредоточиться на фотографиях вдоль ближайшей стены: увеличенные снимки надгробий девятнадцатого века, ангелы с обломанными крыльями, склепы, поросшие плющом.

Профессиональные снимки, со всем пониманием композиции и света, и уважение к мемориальному искусству. Мира, вопреки собственному нежеланию здесь находиться, задержалась у одного изображения. Крупный план каменного лица с застывшим выражением скорби, потревоженный потёртостями и сколами, нанесенными временем.

– Впечатляет, – произнесла она вслух, не заметив, что стоит уже не одна.

– Рад, что кому-то нравится. – Голос рядом был мужской, с приятной хрипотцой, которая появляется у людей, много и с удовольствием говорящих на публику. – Это Мон-Сен-Мишель, восьмое чудо света. А в этой работе реставратор пытался вернуть лицу возвышенное выражение, а получил что-то среднее между молитвой и укором. Вышло интереснее, чем задумывалось. Не находите?

Мира обернулась.

Мужчина рядом был высоким, но не настолько пугающим, как силуэт у стены в мастерской. Обычный рост, немногим выше среднего. Мира внимательно посмотрела на незнакомца. Ему было около тридцати пяти, а в его манере держаться и говорить, чувствовался человек привыкшей к частому общению с благодарной аудиторией.

Светло-русые волосы до плеч, у висков слегка тронутые сединой, смягчали резкие черты лица, придавая образу романтический флёр мужчин позапрошлого столетия.

Он смотрел открыто, приправляя улыбку иронией, и мгновенно располагал к себе. Одет был довольно просто, в темно-зелёный пиджак поверх светлой рубашки без галстука. Но эта небрежность во внешнем виде выглядела тщательно продуманной.

– Вы автор? – Мира кивнула на стопку книг на столе неподалёку. На обложке красовался таинственный город-остров Мон-Сен-Мишель.

– Виновен. – мужчина протянул руку. – Лев Шаховской.

Рукопожатие вышло по-дружески тёплым.

– Мира, – она назвала своё имя, без фамилии, как всегда делала на разного рода мероприятиях, сохраняя хотя бы иллюзию дистанции.

– Мира, – повторил он. – Красивое имя. А главное – редкое.

– Там было Надя, – должно быть собеседник решил устроить ей тест на возраст, и судя по его ширкой улыбке Мира его прошла.

Она пожала плечами, привычно уходя от темы имени, которое в детстве доставило ей немало неудобств постоянными вопросами о происхождении.

– А вы, значит, специалист по кладбищенской архитектуре?

– Искусствовед, если быть точнее. Кладбищенская архитектура и мемориальная скульптура – моя страсть и образ жизни, а не запись в трудовой. Я преподаю историю искусств в университете. Книги пишу ночами, спасаясь от академической рутины. – Лев окинул взглядом фотографии на стенах, как человек, который видит их не в первый раз, но каждый раз находит новое. – Меня всегда занимало, почему эту область искусства так незаслуженно игнорируют исследователи. Все изучают архитектуру дворцов, храмов, жилых домов. А кладбища, где собрана, возможно, самая честная скульптура из всех ныне существующих, остаются на периферии человеческого внимания.

Мира едва заметно напряглась. Слова мужчины звучали подозрительно похоже на её собственные мысли, которые она произносила вслух разве что перед Соней, да и то нечасто.

– Почему честная? – Она постаралась, чтобы вопрос прозвучал нейтрально, почти риторически.

– Там никто не притворяется. – Лев повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. – Портреты знатных особ в антураже дворцов и мозаики в храмах служат величию и лести. Они были созданы внушать трепет. А памятник на могиле – это искусство памяти. И оно самое честное.

Мира немного растерялась, это не было страхом, лишь узнаваниием собственных чувств и мыслей. Как будто человек напротив, сам того не ведая, произнёс вслух философию, которую она вынашивала годами и так не смогла озвучить, а у него получилось.

– Вы говорите как скульптор, – осторожно заметила она наконец.

– Я говорю как человек, который слишком много времени провёл среди древних надгробий и таинственных кладбищ. – Лев усмехнулся. – Простите. Скверная привычка читать лекции даже там, где не просят.

– Ничего страшного. – Мира впервые за вечер улыбнулась по-настоящему. – Я, так вышло, мемориальный скульптор. Так что вы читаете лекцию человеку, который зарабатывает на жизнь именно тем, о чём вы пишете книги.

– Скульптор. – Лев просиял так открыто и по-мальчишески, что стало ясно, это не вежливость, это подарок. – Нет, ну надо же. Я весь вечер обречён обсуждать тиражи и сроки сдачи рукописи, и вдруг – живой автор того, о чём я пишу. Работаете с надгробиями, ангелами, барельефами? Простите за прямоту, профессиональное любопытство сильнее хороших манер. Как называется ваша мастерская? Я объезжаю едва ли не каждое старое кладбище в поисках материала, вполне мог видеть ваши работы.

– Мастерская без вывески. Я работаю в основном по рекомендациям. – Прямой интерес к её работе отозвался неожиданной неловкостью, хотя обычно она рассказывала о своих проектах с гордостью. – Последняя крупная работа – ангел для частного заказа. Который смотрит прямо, а не вверх, как принято.

Она сама не поняла, зачем произнесла эту деталь. Возможно, мысли о странном заказе Ребровой просто не отпускали её все последние дни и просились наружу.

– Смотрит прямо. – Лев покачал головой с искренним восхищением. – В европейской традиции это встречается довольно редко. Взгляд, обращённый к живым, а не к небу, словно он ждёт кого-то. Если не секрет, не подскажите, кто заказчик?

– Не могу сказать. – Мира усмехнулась. – Профессиональная этика.

– Простите мне моё любопытство. – Он поднял ладони шутливо принимая капитуляцию. – Обычно за такими деталями стоит интересная история. Люди редко просят необычные вещи без причины.

К ним подошла Соня. До этого подруга, стояла рядом с фотографией семейного склепа и увлечённо обсуждала со своей клиенткой детали предстоящей свадьбы. Но увидев Льва, Соня мгновенно разрешила все спорные моменты и преобразилась в ту версию себя, которая включалась исключительно при виде привлекательных и успешных мужчин любого возраста.

– Вы автор книги? Лев Шаховской? А я Соня, подруга Миры. И, если позволите личное наблюдение. Вы двое стоите здесь уже минут двадцать, а моя подруга ни разу не посмотрела на дверь. Для человека, который ещё полчаса назад планировал побег, это серьёзный прогресс.

– Соня, – предупреждающе выдохнула Мира, чувствуя, что щёки начинают пылать.

– Что? Это факт. – Соня пожала плечами, но хитрые глаза выдавали торжество организатора, чей план сработал безупречно.

Лев рассмеялся, будто и не было никакой неловкости, которую обычно вызывают столь прямолинейные и неуместные замечания.

– Приятно слышать, что моя компания оказалась предпочтительнее, дерзкому побегу с моей же презентации. И раз уж мы заговорили о работе. Я собираю материал для новой книги о старых городских кладбищах, где сохранилась редкая скульптура девятнадцатого века. На этой неделе планирую поездку в пару мест за городом. Если вам как скульптору интересно было бы взглянуть, то я был бы рад компании. Вы смогли бы дать профессиональные комментарии по технике исполнения. Для моей книги это было бы бесценно.

С одной стороны, приглашение звучало невинно и профессионально обоснованно. Искусствовед зовёт скульптора на консультацию, это более, чем нормально. С другой стороны, внутри Миры, там же, где сидела настороженность из-за необычного заказа Ребровой, что-то тихо советовало не торопиться. А своему внутреннему голосу хотелось верить.

– Я подумаю, – уклончиво ответила она.

– Она согласна. – Соня уже достала из сумочки визитку со скоростью, невероятной для такой миниатюрной сумки. – Вот номер её мастерской. Звоните в любое время, она вечно там пропадает.

– Соня!

– Что? Ты же не хочешь всю жизнь разговаривать только с глиняными ангелами, – прошептала Соня ей на ухо достаточно громко, чтобы услышал и Лев, судя по его сдержанной улыбке.

Шаховской принял визитку с той же приятной небрежностью, с которой держался весь вечер, и убрал во внутренний карман пиджака.

– Обещаю не злоупотреблять вашим временем. – Он обращался уже только к Мире. – Тогда, если позволите, я позвоню завтра? Знаю, знаю. По всем правилам полагается выждать дня три и сделать вид, что я о вас забыл. Но у меня сроки сдачи главы, а у вас, подозреваю, дедлайн на скульптуры. Профессионалам можно ведь без ритуалов.

Это было чуть быстрее, чем принято, и чуть настойчивее, чем она ожидала. Но сказано было так открыто, с таким самоироничным признанием собственной поспешности, что отказ выглядел бы грубостью.

– Звоните, – согласилась Мира.

После часовой презентации вечер продолжился вопросами от гостей, автографами и разговорами о книге. Лев, то и дело общался с разными людьми, стараясь уделить время каждому из них.

Мира и Соня, предоставленные друг другу, обошли всю фотографическую выставку, выпили по бокалу шампанского и обсудили, к явному Сониному удовольствию «химию», которую подруга углядела между скульптором и автором книги.

Мира по привычке отмахивалась от Сони, но где-то внутри признавала, что вечер, начавшийся с её нежелания вообще куда-либо идти, обернулся неожиданно приятным знакомством.

Уже после окончания вечера, у выхода, когда Соня отвлеклась на звонок, Шаховской подошёл к Мире с экземпляром своей книги в руках.

– Возьмите. Это мой подарок вам. Может, найдёте что-то полезное для собственной работы.

Мира поблагодарила и пролистала первые страницы. На форзаце ровным, уверенным почерком был оставлен автограф:

«Мирей – от человека, который наконец нашёл достойного собеседника на эту тему. Лев».

Она замерла.

Мирей.

Не Мира.

Она была уверена – совершенно, стопроцентно, что за весь вечер ни разу не назвала ему полного имени. Она представилась «Мира», как представлялась всегда. Полное имя, доставшееся ей в честь прабабки, она считала слишком вычурным и почти не использовала. Даже в паспорте она значилась Мирославой, сокращённо Мира. Но «Мирей» – это была совсем другая форма. Французская. Ею не пользовался никто из знакомых, и её, насколько Мира знала, не было ни в одном документе, который она могла бы предъявить или упомянуть на презентации.

Так её называла только прабабушка. Давно, в детстве, и Мира не вспоминала об этом лет двадцать.

Она подняла глаза от книги, чтобы спросить, откуда он знает это имя, но Льва рядом уже не было. Он стоял в нескольких метрах, у стола с оставшимися экземплярами книг, увлечённо беседуя с пожилой дамой из издательства, и, судя по всему, ничего необычного в произошедшем не видел.

Мира ещё раз посмотрела на надпись. Буквы не изменились. «Мирей» – выведено уверенно, без единой помарки. Так не пишут имя, подобранное наугад для красивого комплимента.

– Ты идёшь? – Соня уже стояла у выхода, завязывая шарф. – О чём задумалась?

– Ни о чём. – Мира захлопнула книгу и убрала в сумку. – Идём.

На набережной холодный ветер с реки тут же забрался под пальто, заставив обеих поёжиться. Соня, не подозревая о водовороте мыслей в голове подруги, увлечённо перечисляла, как удачно прошёл вечер и каким невероятным оказался Лев Шаховской. Воспитанный, интересный, явно заинтересованный, и вообще давно пора перестать прятаться от реальной жизни за глиняными ангелами.

Мира кивала невпопад. Она перебирала в памяти весь разговор, минуту за минутой, в поисках момента, когда могла бы пусть даже случайно, назвать своё полное имя. Но она его не называла, в этом Мира была полностью уверена.

Они дошли до перекрёстка, где обычно расходились по домам. Соня жила ближе к центру, а Мира любила пройтись пешком. Вечерний Петербург в декабре, несмотря на холод, обладал особым тихим очарованием.

– Ты точно в порядке? – Соня осматривала Миру, взглядом обеспокоенного врача, что дорожит своим пациентом. – Какая-то больно бледная.

– Устала просто. – Мира выдавила улыбку. – Вечер был длинным. Спасибо, что вытащила.

– Видишь, я же говорила – знак судьбы. – Соня подмигнула, обняла подругу и скрылась за углом.

Оставшись одна, Мира потянулась за телефоном, чтобы вызвать такси. Идти пешком в таком настроении расхотелось. Доставая его, она задела молнию сумки, и книга Алекса выпала на тротуар, раскрывшись на форзаце.

Мира наклонилась за ней. В свете уличного фонаря надпись была видна отчётливее, чем в полумраке галереи. Те же слова, тот же ровный почерк, ни одной помарки, ни одной задумчивой паузы в линиях букв.

«Мирей».

Она стояла с раскрытой книгой в руках посреди пустой набережной и пыталась вспомнить голос прабабки, как именно та произносила это имя, с каким ударением. И не могла. Двадцать лет – большой срок. Память отдала только запах. Ладан, старое дерево, что-то ещё, чему она не могла подобрать названия.

Тот самый запах из позавчерашнего сна.

Мира резко захлопнула книгу и, решив не вызывать такси, быстрым шагом пошла в сторону дома. И всю дорогу она старалась не оборачиваться, хотя каждая клеточка тела требовала проверить, не идёт ли кто-нибудь следом в темноте декабрьского вечера.

Глава 4. Три звонка в никуда

Первый звонок раздался в два часа ночи.

Мира проснулась резко, будто её толкнули в плечо, хотя в квартире, разумеется, никого не было. Телефон на тумбочке светился и вибрировал, разрезая темноту спальни короткими синеватыми вспышками. Несколько секунд она лежала неподвижно, привыкая к яви после сна, в котором снова мелькало что-то незнакомое: то ли крыло, то ли ткань, рвущаяся на ветру, то ли длинный коридор из чёрного камня, по которому она шла босиком, не чувствуя холода. Мира отогнала остатки видения, привычным уже усилием, как отгоняют муху, и потянулась к телефону.

Номер был тот же, с которого звонили в вечер знакомства с силуэтом. Она помнила его наизусть: за два дня успела несколько раз набрать сама и всякий раз упиралась в механический голос о недоступности абонента.

– Алло, – тихо произнесла она. Стены в доме были толстыми, но привычка понижать голос ночью осталась ещё с общежития.

Тишина. Не пустая тишина технической помехи, а особая тягучая, которую она уже слышала однажды и теперь сразу же узнала. Даже у молчания есть свой почерк.

– Кто это? – Мира включила ночник. Тёплый свет очертил знакомую комнату. Мягкое кресло со свитером на спинке, стопка книг на подоконнике, потому что не влезла в книжный стеллаж. – Если это розыгрыш, то мне не смешно. Если что-то серьёзное, то говорите. Я слушаю.

Тишина в трубке тянулась ещё несколько секунд, и Мире почудилось, что она слышит в ней слабый звук, не голос, а нечто похожее на отдалённый шум ветра. Словно звонивший стоял где-то на продуваемом месте, будь то крыша, или мост.

Связь оборвалась.

Сорок семь секунд длился звонок, за который не было произнесено ни слова с той стороны. Мира положила телефон на тумбочку, натянула одеяло до подбородка и долго лежала, глядя в темноту потолка, прислушиваясь к скрипу батарей и шуму редких машин за окном.

Под утро она провалилась в короткое забытьё без сновидений, мозг, видимо, решил сжалиться и выдать ей пару часов спокойного отдыха перед рабочим днём.

Проснувшись, она чувствовала себя невероятно разбитой, но собрала всю свою волю и мысли над чашкой крепкого несладкого кофе и отправилась в мастерскую. Работа с глиной должна была вернуть ощущение контроля над собственной жизнью, то самое, которое последние дни ускользало от неё медленно, но верно.

* * *

Второй звонок раздался следующим вечером.

Мира как раз заканчивала крылья. Ей удалось найти баланс тяжести между правой и левой стороной, мучивший её несколько дней. Всего-то и нужно было десятка другая касаний большим пальцем. Снять капельку глины, убрать лишнее. Снова снять и снова добавить.

Мира отступила от каркаса оценить результат, как телефон на столе требовательно завибрировал.

Тот же номер.

Если это розыгрыш, действеннее всего не показывать беспокойства. Разговаривать спокойно, тогда звонящему такая выходка просто наскучит. Телефонные хулиганы теряют интерес к жертве, если жертва не планирует их развлекать своей паникой.

– Виноградова слушает. – Мира придала голосу ровный, чуть скучающий тон.

Тишина. Но до чего узнаваемая, беспокойная словно в ней хранилось нечто невероятно важное для самой Миры. Кто-то на другом конце внимательно слушал, взвешивал каждое её слово, и по какой-то причине не мог или не хотел говорить сам.

– Послушайте, – несмотря на дрожь в руках, голос удавалось держать ровным. – Я не знаю, кто вы и зачем звоните. Есть что-то сказать, говорите. Нет, так не тратьте ни моё, ни ваше время. У меня есть дела поважнее странных звонков. У вас я уверена тоже.

И прежде, чем связь оборвалась на этот раз, Мира отчётливо расслышала тихий скрип, так трещат, старые полы под ногами. Этот звук она слышала каждый день в своей старенькой мастерской. Особенно визгливо скрипела доска у входа. Поначалу Мира хотела её даже заменить, но потом привыкла настолько, что перестала замечать. Будто стариковские стоны и потрескивания исторического здания, были чем-то само собой разумеющимися.

Звонок оборвался.

Мира медленно опустила телефон и обвела взглядом мастерскую, будто здесь кто-то мог действительно спрятаться. Затем подошла к доске у входа и наступила сама, настороженно вслушиваясь. Тот же скрип, тот же стон, как в телефоне. Доска, как клавиша на расстроенном рояле прогибалась с визгом, а потом с треском отскакивала обратно.

«Совпадение. Все половицы в старых домах скрипят одинаково. Дерево одного возраста, одна технология укладки», – но внутренний голос звучал крайне неубедительно.

Откуда звонившему знать этот конкретный звук, если он не стоял здесь на этот самом полу?

Мысль была настолько неприятной, что развивать её Мира не стала. Вместо этого ей отчаянно захотелось услышать хоть один живой, дружелюбный голос и она позвонила Соне.

– Опять эти звонки, – сообщила она, едва подруга взяла трубку. – Второй раз за два дня. Тот же номер.

– Может, кто-то из бывших клиентов решил тебя проверить на прочность? – Судя по звяканью посуды на фоне, Соня готовила ужин. – У тебя же наверняка есть недовольные заказчики. Скульпторы вечно сталкиваются с претензиями по срокам, я это знаю по своим свадебным подрядчикам.

– Недовольные клиенты ругаются вслух, требуют деньги назад или публикуют плохие отзывы. А не молчат в трубку загадочно.

– Тогда розыгрыш подростков. У нас соседский пацан однажды две недели звонил всем по очереди и делал вид, что кто-то умер. Пока родители не поймали. Дети сейчас изобретательные до жути.

– Соня. Дети не знают номер моей личной мастерской. И уж точно не имеют доступа к звуку её скрипящих половиц.

Пауза. Звякнула отложенная ложка, Соня, похоже, только сейчас поняла серьёзность разговора.

– Половиц? – Прежней лёгкости в голосе не осталось. – То есть звонок был из твоей мастерской? Прямо оттуда?

– Мне не показалось. Я слышала скрип конкретной доски у входа, той, что скрипит уже года три. Я слышу его каждый день. Это не общий звук старого дерева, это очень конкретная нота. Я не могла её перепутать.

– Мира, это уже не смешно. – В голосе Сони впервые за разговор прозвучала настоящая тревога. – Ты уверена, что никто не поставил прослушку? Я читала про случаи, когда бывшие устанавливали жучки, есть целые форумы…

– У меня нет бывшего, о котором стоило бы беспокоиться. – Мира усмехнулась, хотя смешно ей не было. – Последние отношения закончились полтора года назад, и Саша при всех недостатках не из тех, кто ставит жучки. Он вай-фай без моей помощи подключить не мог, куда ему до слежки.

– Тогда пора спецназ, и не отнекивайся. Обратимся в полицию, пока хуже не стало.

– И что я скажу? Кто-то звонит и молчит в трубку? Меня поднимут на смех и попросят перезвонить, когда уже убьют.

– Тьфу-тьфу. – в трубке постучали по кухонному гарнитуру, – Можно написать заявление о преследовании. Ведь был же грузовик и человек, который исчез? Это уже не молчаливые звонки.

И один и тот же силуэт у фонаря и в мастерской – тоже был. И имя «Мирей» на форзаце. И дата на документах Ребровой. Слишком много разрозненных деталей, но ни одна сама по себе не тянула на заявление в полицию, но вместе они складывались в картину, от которой становилось не по себе.

– Я подумаю. Может, правда поставлю камеру у входа. Хотя бы пойму, реальный это человек или мне это мерещится.

Соня успокаивала, как умела рассказами про капризного жениха, который в последний момент поменял меню банкета с рыбного на мясное, и не посоветовался в том с будущей женой, так разговор постепенно съехал на обыденное. И хотя бы те полчаса, что они болтали, Мира чувствовала огромное облегчение.

* * *

Ночью, уже перед сном, Мира поставила телефон на беззвучный, в знак протеста от нежеланных ночных волнений.

Но третий звонок всё-таки смог её разбудить почти в четыре утра.

Просыпалась она медленнее, чем в первый раз, хотя вибрация телефона настойчиво била прямо по голове. Но её организм уже привык к подобным ночным вторжениям и реагировал с меньшим испугом.

Тот же номер.

Мира не стала отвечать сразу, ещё минуту смотрела на светящийся экран, на вибрацию, которая не прекращалась, хотела дождаться пока на том конце трубки устанут. Так прошла ещё минута, затем третья и четвёртая. Потом любопытство, смешанное с раздражением, пересилило.

– Что вам нужно? – резко спросила Мира, без предисловий, отбросив всю прошлую вежливость. – Хватит звонить и молчать. Хотите что-то сказать? Говорите. Нет? Прекрасно, тогда я звоню в полицию.

Молчание.

Десять секунд, пятнадцать. Сердце отсчитывало время. В затянувшейся паузе Мире почудился тихий, приглушённый полу возглас, словно человек на другом конце боролся с собой, чтобы наконец нарушить это изматывающее обоих молчание.

А потом раздался вдох. Так набирают воздух перед тем, как произнести слова, после которых что-то должно измениться необратимо. Мира ждала. У неё стучало в висках, и каждый удар был слышен в этой тишине.

Вслед за вдохом наступила ещё одна короткая пауза.

Десять секунд, пятнадцать…

Мира считала.

И связь вновь оборвалась.

Мира осталась сидеть в темноте, глядя на погасший экран. Вызов больше минуты. Большая часть – молчание, и один вдох в самом конце, который теперь эхом стоял в ушах. Мира услышала что-то знакомое, настолько знакомое, что кожа на руках покрылась мурашками, но она не могла понять, откуда она могла помнить это дыхание.

Мира включила ночник и, повинуясь внезапному решению сердца, набрала таинственный номер сама. Хотя разум протестовал и подсказывал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Внутренний голос был с ним солидарен. И только сердце стучало совершенно по-особенному.

Гудки шли очень долго. Раз, два, три…

…Тридцать два, тридцать три…

Мира уже собиралась сбросить, когда вызов неожиданно приняли.

– Это вы? Вы мне звоните всю неделю? – тихо спросила Мира. Голос дрожал, но и она перестала с этим бороться. – Пожалуйста. Скажите, кто вы и что вам нужно. Я устала. Я хочу спать и спокойно жить.

Ещё несколько секунд тишины, и где-то очень издалека, прерываемый шумом, будто с другого берега широкой реки прозвучал мужской голос. Слов Мира не разобрала, настолько тихим был звук. Лишь уловила интонацию, низкую, спокойную, с оттенком предупреждения и утешения. Но обращался голос не к ней, а к кому-то рядом с собой.

Связь оборвалась.

Когда Мира попыталась перезвонить, электронный женский голос сообщил, что номер не существует.

Она отложила телефон и при свете ночника сидела в кровати, пытаясь разложить все события по полочкам в своей голове. Три звонка за три дня. Сначала давящая тишина, потом скрип доски, так похожий на пол в её мастерской, и вот теперь вдох. Ещё мужской голос, но, возможно, Мира стала невольным свидетелем чужой беседы. И не должна была дозвониться. Или звонивший ей был не один? И что теперь с этим делать?

Без сна Мира проворочалась в кровати до будильника.

* * *

Утром, за завтраком, приготовленным с нечеловеческим усилием, так как есть Мире совершенно не хотелось, она вспомнила про автоответчик в мастерской. Аппарат достался ей от прежнего владельца помещения, и тихо проживал свою пенсионную жизнь в углу. Клиенты давно писали в мессенджеры или звонили на мобильный. Но выкинуть его из мастерской у Миры не поднималась рука.

И первым делом, добравшись до работы, она направилась именно к старому аппарату, заслуженному работнику связи, чтобы проверить посетившую её с утра догадку.

Одно единственное сообщение было оставлено вчера поздно вечером, в тот час, когда она уже ложилась спать у себя дома, не подозревая, что кто-то звонит в мастерскую, где её физически нет.

Мира нажала воспроизведение. Из динамика раздался короткий, едва уловимый звук.

Один вдох.

Затем тишина, и запись завершилась, будто человек, оставивший сообщение, собирался сказать что-то важное и в последний момент передумал. Неужели дыхание, это единственный доступный способ сказать хоть что-то?

Мира прослушала запись ещё раз. Вслушивалась в малейшие оттенки. Но вдох оставался вдохом, без опознавательных примет.

Кроме одного ощущения, которому она не могла найти объяснения, и которое липло к ней весь оставшийся день. Этот вдох принадлежал знакомому человеку, который сделал его не потому, что просто дышал, а потому, что вспоминал, как это вообще делается. Словно дыхание было для него не жизненной необходимостью, а действием, которое приходится совершать сознательно, по памяти.

Ради того, чтобы казаться живым.