Текст книги "Бывший, которого невозможно заблокировать (СИ)"

Автор книги: Мариэль Сальвия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 26. Последняя ночь

– Мира, это фамильное украшение. – Лев осторожно забрал коробочку из её дрожащих рук и сам вгляделся в узор. – От моей бабушки по материнской линии. Она всю жизнь собирала антиквариат, увлекалась историей. Привозила удивительные вещи из поездок по Восточной Европе ещё в советское время. Узор вполне мог перекликаться с тем, что вы видели в архивных документах. Переплетение ветвей – это универсальный мотив, как знак бесконечности. Неразрывная связь в вечности. Он есть и у славян, и у скандинавов, и у кельтов.

Объяснение звучало разумно. Как всегда разумно и подробно до мелочей. И почему-то это всё ещё ужасно раздражало Миру. За последний месяц она, кажется, научилась видеть мистику буквально во всём, и вот когда ей казалось, что всё наладилось, она опять сорвалась, и на кого? На человека, который хотел сделать ей предложение. Бывают ли дни хуже?

– Прости. Я слишком остро отреагировала. Просто сходство показалось мне… пугающе точным.

– Ничего страшного. – Шаховской мягко протянул коробочку обратно. – Хочешь, расскажу историю этого украшения? Иногда земное происхождение вещи, становится лучшим лекарством от мистики.

И Лев всё обстоятельно рассказал про путешествия бабушки по Европе, про то, как она месяц жила в глухой деревне за изучением ремёсел и записью народных преданий.

– Я подумаю над твоим подарком, – мягко сказала Мира, когда Шаховской закончил говорить. – Прости, что не могу принять его сразу. Слишком много всего случилось, чтобы я была готова к такому шагу немедленно.

– Понимаю. – Лев убрал коробочку в карман. – Кольцо подождёт столько, сколько нужно. Мне важнее твоё самочувствие, а не поспешное согласие.

Вечер закончился мирно, казалось, Лев не умеет обижаться вовсе, и он скрасил случившуюся ситуацию прогулкой и разговорами о совместных планах на праздники. Мира больше молчала, потому что тонкая заноза настороженности, всё ещё не хотела покидать её сердце. И Мира ловила себя на том, что все её мысли возвращаются к Марку. К скверу. К его словам о лице, которому улыбаются. К печали в его чёрных глубоких глазах. «Такие глаза не врут», – думала она, продолжая смотреть и улыбаться Льву.

Уже будучи дома Мира несколько раз набирала тот странный неизвестный номер, сама не зная, что скажет, если ей ответят. Шли длинные безответные гудки. А спустя пару дней не стало и гудков, женский голос сообщил о недоступности абонента.

Но Марк неожиданно появился сам, вечером, когда она уже запирала мастерскую.

Он стоял у фонаря, там же, где в самый первый вечер, и Мира поняла, что что-то не так, раньше, чем увидела. Марк держался рукой за фонарный столб, как держатся за опору на скользком льду.

– Марк? – Она подошла, разом забыв обо всех решениях к нему не подходить. Вблизи мужчина выглядел ужасно, смертельно больным. Серая кожа обтянула острые скулы, под глазами лежали чёрные тени, и казалось, что на месте глаз, у него две огромных чёрных дыры. Черты его лица словно утратили былую резкость, и стали походить на карандашный набросок, по которому провели ладонью. – Господи. Что с вами?

– Ничего непоправимого. – даже голос охрип и звучал так, как будто на грудь мужчины поставили что-то тяжёлое. – Мира. Я пришёл просить всего одну ночь. Сегодня тебе нельзя оставаться одной. Ни дома, ни у… – Марк не договорил. – Ни у кого. Одна ночь. Потом я исчезну из твоей жизни, обещаю.

– Что значит – исчезнете?

– Пожалуйста.

Мира так и не смогла объяснить почему она согласилась. Не Соне, подруге она предпочла об этой ночи не рассказывать вовсе. Себе же она соврала, что пошла из жалости к этому больному и несчастному человеку. Илинечеловеку?

Правда же была проще и страшнее, когда Марк произнёс «исчезну», в груди Миры сердце оборвалось с такой силой, что все спокойные недели жизни и прогулки со Львом, и его предложение показались нелепой декорацией для рождественского спектакля.

Убежище Марка оказалось мансардой над закрытой часовой мастерской в историческом квартале города. Мира сто раз проходила здесь мимо вывески и ни разу не поднимала глаз выше первого этажа. Комната была почти пуста, лишь кровать у стены, стол, один стул, окна на обе стороны. На улицу и во двор. Ни книг, ни фотографий, ни вещей. Не тикали часы, их тут и не было. И даже пыль, словно и не могла, здесь появиться. В комнате было кристально чисто.

– Здесь тихо, – сказал Марк, будто извиняясь за эту первозданную пустоту. – Ложись. Тебе нужно спать, а я буду стоять у окна. Всё просто.

Мира легла, не раздеваясь, поверх одеяла. Он выключил свет и встал у окна, как и сказал. Неподвижный, привычно прямой силуэт.

Сон не шёл.

– Марк.

– Да.

– Лягте рядом со мной. – она произнесла эти слова раньше, чем успела их испугаться. – Вы не спали, я не знаю сколько, но, вероятно, давно. Вы меня не защитите, если сами упадёте без чувств.

Марк медленно, держась за стены, отошёл от окна и добравшись до кровати, лёг поверх одеяла, на самый край, на спину, так, что между ними осталась целая пустыня. Руки вдоль тела. Взгляд в потолок. Он не коснулся её даже рукавом.

– Спи. Я здесь.

– Расскажите мне что-нибудь, – попросила она в темноту. – Не про предателей. Не про опасность. Что-нибудь… просто.

Он молчал так долго, что она решила, что уж точно ничего не расскажет.

– В том городе по вечерам зажигали огни вдоль набережной, – произнёс он наконец. – И ты выходила на балкон смотреть. Каждый вечер. Тысячи вечеров. Ты говорила, что это похоже на то, как просыпаются звёзды, только наоборот, снизу вверх. Я не понимал, что тут красивого. Огни как огни. – Марк выдохнул. – А потом тебя не стало. И я тысячу лет не могу смотреть на вечерние огни. Ни в одном городе. Ни в одном веке. Они пугают меня.

Мира заворожённая эти откровением, этой чудесной, но сложной и страшной сказкой, уснула глубоко и тепло, и абсолютно незаметно для себя. И в её снах не было чёрных дворцов и чужих лиц. И она, всё ещё крепко спав, повернулась и прижалась к Марку, уткнувшись лбом в его плечо, как в самую надёжную стену на свете.

Марк не шевелился. Потом медленно, как совершают непоправимое, положил руку ей на талию. Не обнял и не притянул. Просто накрыл ладонью, как накрывают огонёк от ветра.

И так лежал до самого рассвета, глядя в потолок, охраняя её сон в последний раз.

Утром его не стало.

Ни одного звука, ни шагов, ни скрипа двери, не было и записки на столе. Будто вся ночь Мире приснилась. И только мансарда над часовой мастерской возвращала её к реальности. Окно во двор было приоткрыто, и на подоконнике таял снежный след от мужской ладони.

Мира вернулась к себе домой, никому ничего не сказав. И Льву, и Соне по телефону она соврала, что отсыпалась дома с выключенным телефоном, и сама удивилась, как легко ей далась эта ложь.

* * *

Через пару дней Мира работала в мастерской над барельефом из нового заказа, и почувствовала, что в помещении стало резко холодно. Как будто потянуло сквозняком при закрытых окнах и двери.

Она отложила инструменты и увидела, что дверь подсобки приоткрыта. Мира медленно подошла, толкнула, чтобы проход стал пошире. В подсобке всё было на месте. Полки с инструментами, банки с растворителями. Холодильник по-прежнему ворчал. Всё было, как и раньше, кроме одного. На старой деревянной табуретке лежало чёрное пальто. Неизменное, старомодное. Его сложили с бережной, почти церемониальной тщательностью, каждая складка расправлена, так укладывают вещи, которые больше не понадобятся.

Мира коснулась ткани рукой. Пальцы узнали плотную, тяжёлую фактуру раньше, чем разум успел что-то решить. От пальто шёл слабый запах потушенной свечи и ладана из её снов о Чёрном дворце.

– Марк? – прошептала она, оборачиваясь к пустой мастерской. Гипсовые слепки отбрасывали в вечернем свете длинные тени, как в тот первый вечер, с которого всё и началось.

Тишина была ей ответом.

Мира взяла пальто в руки, осмотрела и во внутреннем кармане нашла одну единственную записку.

«Прости меня, Мира. Я не смог остатьсяс тобой. Моёприсутствие теперь опаснее, чем моё отсутствие. Он сильнее, чем я думал. Помни, что я говорил о предателе. Не доверяй безоговорочно никому. Я буду рядом, насколько хватит меня, но защита твоей жизни теперь на твоих плечах. Прости за всё недосказанное. И знай, чтоза тысячу лет моя любовь к тебе не гасла ни на секунду. Не погаснет ивпредь».

Мира перечитала записку дважды, пытаясь разгадать тайный шифр, выловить подсказку, зацепку, разгадать новый адрес или способ связи с Марком. Но текст оставался, как и прежде лаконичным и полным невыразимой печали, и никакого тайного смысла не скрывал.

Мира стояла посреди подсобки, прижимая к груди его пальто, и всё выстроенное спокойствие последних недель осыпалось с неё, как старая штукатурка.

Если Марк ушёл, если существо, тысячу лет не отступавшее ни перед чем, посчитало своё присутствие опасным для неё. Значит, тот, о ком он предупреждал, набрал силу. И сила была такой мощи, что хватило выдавить из жизни Миры единственного защитника.

И значит, тот другой за ней придёт, он уже не перед чем не остановится.

Глава 27. Новый год

Двадцать девятого декабря Мира и Соня наряжали маленькую живую ёлочку, и по всей квартире стоял свежий морозный аромат хвои. И пушистые зелёные лапы, и крохотные иголочки на ветвях, напоминали об орнаменте на кольце. И Мира решила рассказать всё Соне, потому что только единственной подруге она и доверяла, а молчать больше не смогла.

И под пристальным взглядом Сони, отложив в сторону соломенного ангела, новогодняя игрушка, подаренная ещё прабабушкой, Мира решительно подвинула стул к бельёвому шкафу и достала с верхней полки завёрнутое в старую застиранную простыню чёрное пальто и записку.

– Мира, это очень серьёзно. – Соня бережно взяла в руки свёрток.

– Я знаю. Но что мне делать? Марк исчез. Для полиции его никогда и не существовало. Тебе больше никто не угрожал?

– Нет. Тишина, – покачала головой подруга. – А Лев, что говорит?

– Я ему не сказала. Он, как это не смешно, вызывает кучу опасений и при этом всё это время меня поддерживал.

– Это меня тоже пугает. – Соня смотрела на подругу в упор. – Ты целиком опираешься на человека, о котором Марк прямо предупреждал. Тебе не кажется это рискованным?

– Марк и о тебе предупреждал. А я не могу вечно жить в страхе перед собственной тенью. Мне нужна хоть какая-то стабильность. Лев её мне даёт.

* * *

Неумолимо приближался Новый год, и уже на следующий день, когда Мира встретилась со Львом, он предложил ей встретить его вместе.

– Знаешь, – Шаховской взял Миру за руку, – нам обоим нужно уехать и отдохнуть. У меня есть домик за городом, наследство той же бабушки, что и фамильное кольцо. Тихое место в лесу, вдали от всех волнений. Проведём там праздники вдвоём?

Осторожная часть сознания Миры сопротивлялась предложению. Какой-то глухой лес? Вдали от города и какой-либо помощи. И Соню бросать на праздники совершенно не хотелось, подруга бы Миру не бросила.

Но желание убежать подальше от собственной спальни, от воспоминаний о тёплой ладони Марка на её талии, от необъяснимой вины, которая вцепилась в неё так крепко и не хотела отпускать, это её простое желание пересилило все опасения.

– Я согласна, нам не помешает хороший отдых.

* * *

Они выехали утром тридцать первого декабря, когда Петербург утонул в предновогодней суете. До домика, укрытого в заснеженном сосняке, добрались за три часа, и только два часа из них они провели в тёплой машине.

Весело трещали между собой дрова, и у камина было невероятно жарко, особенно после мороза, в котором Мира и Лев добирались до домика, после скрипучей тропинки через сугробы, после того как Лев два раза чертыхнулся, отгребая снег от двери голыми руками, потому что лопата, естественно, обнаружилась только внутри в доме.

Огонь отбрасывал на бревенчатые стены тёплые дрожащие пятна, а за окном с видом на замёрзшее лесное озеро, там, где кончался свет от окон, начиналась настоящая тьма, какая бывает только за городом.

Мира сидела на полу, поджав ноги, завёрнутая в плед, который пах чужим домом и сухими травами, и смотрела, как Лев подбрасывает полено, и как отблески огня ложатся на его лицо. Без пяти двенадцать он так и не включил телевизор, а сел с ней рядом у камина прямо на пол, с одной бутылкой шампанского и двумя мандаринами. И Мира уткнулась носом в его свитер.

Где-то очень далеко, в занесённом снегом городе гремели фейерверки, и шумно с танцами и смехом гуляли люди. Соня, наверняка, потащила своего лейтенанта на Дворцовую или в Голландию. Надо было позвонить подруге после курантов, поздравить, если удастся словить здесь связь. Но связи не было.

Мира не загадала желание, когда на её телефоне бесшумной вспышкой мигнула полночь, в этот момент ей нечего было загадывать. Всё, что она хотела бы попросить у наступающего года, уже сидело рядом и чистило ей мандарин.

Первые дни нового года состояли из прогулок по лесу, совместной готовке на маленькой кухне, перезвоне старой гитары, найденной на чердаке и тёплым светом камина, отражающимся в бокалах шампанского. Мира каждое мгновение ловила себя на ощущении настоящего, ничем не омрачённого счастья.

– Знаешь, – сказал Лев на второй день нового года, когда они сидели у камина под одним пледом, – я никогда ни с кем не чувствовал такого покоя. Будто вся моя предыдущая жизнь была долгим ожиданием момента, когда я наконец встречу тебя.

Тепло его слов согревало. Но вот формулировка «долгим ожиданием момента, когда я наконец встречу тебя» вновь царапнула острой занозиной по сердцу.

– Что ты имеешь в виду под «долгим ожиданием»? – Мира постаралась спросить как можно более непринуждённо.

– Метафорически, разумеется. – Шаховской обворожительно улыбнулся. – Просто наша встреча значит для меня очень много. И ты это знаешь.

Мира кивнула и ничего не ответила.

На следующее утро она встала первая и готовила на кухне завтрак, как вдруг отчётливо почувствовала запах ладана. Тяжёлый аромат из её снов о Чёрном дворце. На обычной кухне, где не было никаких благовоний.

Мира замерла с ложкой в руке и оглянулась. Ничего. Кухонная утварь, продукты, электрическая плитка, окно на лес.

– Всё в порядке? – Лев вошёл и поцеловал её в щёку. – Доброе утро!

– Тебе не кажется, что пахнет ладаном?

Он принюхался и покачал головой.

– Не чувствую. Может, от камина пахнет?

Камин не пах ладаном, Мира знала точно, но настаивать не стала. Списала на себя. Опять на себя.

* * *

Вечером пятого января уже в городе после театра, когда они готовились ко сну и Лев помогал ей с застёжкой платья, он наклонился к её уху и ласково прошептал:

– Моя вечная любовь.

Мира оцепенела, в его голосе прозвучали отголоски тех клятв, что произносил жених в Чёрном дворце. Слово в слово из её сна, только наяву, тёплым дыханием в самое ухо.

– Что ты сказал? – она обернулась, чтобы видеть его глаза.

– Милая нежность. – Лев смотрел с лёгким недоумением. – Разве плохо, что я называю тебя своей вечной любовью?

– Нет, – прошептала Мира.

Всего лишь романтическое клише, то же самое, что миллионы людей говорят друг другу «я тебя люблю» на разных языках и в разных странах. Так говорят. Так говорят. Так говорят.

Мира повторяла это себе, пока чистила зубы, пока гасила свет, пока лежала в темноте рядом с его ровным дыханием.

Ночь выдалась беспокойной. А под утро пришёл сон.

Так хорошо знакомый ей Чёрный дворец, но в этот раз не было никакой церемонии.

Та, другая Мира, лежала на каменном полу зала с алтарём, там же, где стояла невестой. Тело её было неподвижным и бездыханным. И по холодным каменным плитам от него медленно расползалась тёмная, блестящая в свете свечей лужа.

Мира смотрела на собственную смерть сразу отовсюду, и из мёртвого тела, и со стороны, невидимым свидетелем, и не могла ни крикнуть, ни отвернуться от этого зрелища.

Над телом склонился мужчина. Жених со светлыми волосами.

Он поднял голову и лицо его стало меняться. Черты сдвигались, перестраивались, как воск над огнём, обретая новую форму, будто под одной маской всегда жила другая, а под другой – третья.

Над мёртвой той первой Мирой, в луже её крови, склонялось лицо с тёплыми карими глазами и аккуратной проседью на висках в светлых волосах. Знакомая, обаятельная, располагающая улыбка, которую она видела сегодня за ужином. И в Новый год у камина. Видела каждый день последних недель.

Шаховской улыбался над её мёртвым телом безмятежно и удовлетворённо, как улыбается тот, кто наконец достиг цели, к которой шёл бесчисленные века.

А потом он наклонился ещё ниже, к самому уху бездыханной женщины, и прошептал что-то, но слова, которые Мира отчаянно пыталась разобрать, она так не и не смогла услышать. Вероятно, кто-то этого не хотел. И её берегли от этого знания. Вот только её ли?

Ленинград, 1937

Запятьдесятс лишним лет до рождения Миры

Вера Яковлева, двадцати шести лет, реставратор живописи, руки в несмываемой краске, характер, по выражению завфондами, «не по штатному расписанию», умела одно, зато лучше всех в мастерских – возвращать лица.

Реставратору Верочке Яковлевой несли самое безнадёжное: холсты в плесени, фрески, снятые со стен церквей, которые уже разобрали на кирпич. Официально это называли – «фиксация памятников культового искусства перед утилизацией».

В марте ей привезли из экспедиции фрагменты росписей, где, по описи, «до XII века предположительно располагался неустановленный культовый комплекс». Штукатурка крошилась в руках, краска держалась чудом. Но на третьем фрагменте Вере удалось расчистить мужские тёмные глаза.

В ту ночь Вера впервые увидела сон про Чёрный город и Чёрный дворец.

Руководил описью материалов приезжий исследователь по имени Ремизан Попов, сутулый, полуопальный товарищ, с раскулаченной по материнской, и с расстрелянной по отцовской линии, роднёй. Говорил Ремизан о языческих культах шёпотом и с оглядкой на дверь. Он же и попросил Веру сделать реконструкцию, чтобы восстановить лик целиком по фрагментам и полевым записям.

– Не восстановишь тут никак, – честно сказала Вера, разложив перед собой куски. – Сохранилось процентов десять. Остальное только сочинять.

– Попробуйте, – сказал Попов. – Рука мастера порой знает больше.

Вера села за работу в обед, а очнулась за полночь с готовым портретом перед собой. Попов оказался прав, рука вела её сама.

Прямой нос, скулы, спокойный отстранённый взгляд, крохотный шрам и складочка у губ. Вера смотрела на получившееся лицо с колотящимся сердцем, потому что знала этого человека. Не по фрагментам из экспедиции, а по своим снам.

– Поразительно, – сказал наутро Попов, сличая рисунок с полевыми зарисовками. – Совпадает всё. Даже то, чего вы видеть никак не могли. Я не давал вам эти записи. Вера Николаевна, голубушка… откуда?

– Приснилось, – сказала Вера, и оба сделали вид, что это шутка.

Гравюру с её рисунка Ремизан Попов успел вставить в дополнение к своему труду, тонкую книжку в картонном переплёте, изданную крохотным тиражом в триста экземпляров.

Весной в фонды прислали Петра Морозова, нового куратора. Он носил хорошее добротное пальто, обладал редким умением слушать и удивительную для куратора эрудицию.

Морозов единственный из начальства не требовал «ускорить утилизацию», а подолгу стоял за спиной у Веры, глядя, как она возвращает лица, и говорил негромко правильные вещи о том, что память нельзя расстрелять.

Все в мастерских его боялись, время было такое, боялись бы любого нового человека. Но Вера Яковлева не боялась. Пётр доставал для её работы дефицитный спирт и кисти, дважды отвёл беду, когда её вызывали «для беседы» после доноса завхоза, провожал тёмными вечерами до дома, рассказывая о старых мастерах так, что она забывала про голод и страх.

– Вы единственный человек в этом городе, рядом с которым спокойно, – сказала она ему однажды.

– Это лучшее, что мне говорили за очень долгую жизнь, – ответил Морозов, и странная тень усмешки скользнула по его губам.

Однажды, в благодарность за спасение от «беседы», Вера предложила нарисовать его портрет, она делала это для всех, кого любила, а куратора к тому времени по-своему любила вся мастерская.

Пётр согласился с улыбкой и просидел смирно целых два часа. Но рисунок не вышел. Такого с Верой не случалось никогда. Рука, что возвращала лица осыпавшимся фрескам, на живом, здоровом, прекрасно освещённом лице спотыкалась, как на льду. Линии ложились правильно, но они никак не складывались. Сходство было и не было. К концу второго часа на листе сидел безупречно точный незнакомец.

– Не выходит, – сердито призналась Вера, разглядывая лист. – Простите. Вы какой-то… Вас как будто много, и все позируют мне по очереди.

– Мне это уже говорили, – легко рассмеялся Морозов и попросил рисунок себе на память о прекрасных двух часах с чудесной художницей.

Лист он сжёг тем же вечером, дома, в печке, внимательно, до пепла, как сжигают улику. Рука реставратора Верочки Яковлевой не спотыкалась. Рука реставратора нащупала под маской шов, и начала, сама того не зная, его распускать. Времени оставалось меньше, чем он рассчитывал.

Сны Веры тем временем становились настойчивее. Чёрная площадь. Коридор с фресками. Высокий силуэт, от которого не страшно. И имя, которое она помнила, но забыла, ближе с каждой ночью.

Как-то стоя в очереди за керосином, Вера увидела человека в длинном чёрном пальто. Мужчина стоял через дорогу, абсолютно неподвижный, и смотрел на Веру так, что очередь, керосин и весь тридцать седьмой год на мгновение исчезли. К ней рвануло огромное, тёплое узнавание, и она не понимала, что ей с ним делать.

Грохот полуторки, вылетевшей из-за угла, заставил её встрепенуться, но отскочить Вера уже не успевала. И тогда чья-то рука сдёрнула Веру с мостовой за секунду до колёс, а когда она обернулась, через дорогу уже никого не было.

Вечером она рассказала об этом происшествии Петру, сама не зная зачем, просто он был единственным, кому рассказывали такое.

Куратор выслушал её очень внимательно.

– Вам нужно отдохнуть, Вера Николаевна, – сказал он мягко. – Вы переутомлены. Эти необычные сны… Я обязательно выхлопочу вам путёвку. Обещаю.

А через три дня, аккурат перед её отпуском, фрагменты «культового комплекса» затребовали к немедленной утилизации, и Вере разрешили, в порядке исключения, по личному ходатайству куратора, выделить сутки на финальную фиксацию. Работать пришлось в высоком зале хранилища, на дощатых лесах под потолком, где были развешены для просушки самые крупные куски.

Она поднялась наверх. Внизу, у рубильника, остался только Морозов, он сам вызвался посветить и подстраховать Веру.

– Пётр Иванович, – окликнула Веру сверху, – а ведь я почти вспомнила. Имя. Из снов. Смешно сказать, кажется, если произнесу его вслух, что-то…

Реставратор Верочка Яковлева не договорила.

Внизу сухо щёлкнуло, так, как не щёлкают рубильники. Крепления лесов, проверенные утром ею самой, подались все разом, беззвучно и согласованно, словно кто-то развязал единственный узел, на котором всё и держалось.

Падая, Вера успела увидеть внизу запрокинутое лицо куратора. На нём не было ни ужаса, ни растерянности. Только терпение. И Вера узнала его слишком поздно, как узнавала всегда.

Человек в чёрном пальто вошёл в хранилище через четверть часа, сквозь запертые двери, не потревожив ни одной пылинки. Он опустился на колени среди обломков лесов и обломков фресок, у которых больше некому было возвращать лица, и долго не двигался.

Куратор Пётр Морозов исчез из города той же ночью. В учётных советских документах, выправленных на это имя в тридцать седьмом году, осталась его фотография. Она будет всплывать потом ещё не раз, десятилетие за десятилетием, под разными фамилиями, с лицом, стареющим ровно настолько, чтобы не вызывать вопросов.

А тонкая книжка Попова с гравюрой уцелела. Триста экземпляров разлетелись по библиотекам и частным собраниям, но почти все сгинули в войну и в макулатуре. Но одна книжка в потрёпанном картонном переплёте, десятилетия спустя ляжет на стол в краеведческом музеи перед женщиной по имени Мира.

И рука, нарисовавшая то лицо, узнает свою работу.