Текст книги "Бывший, которого невозможно заблокировать (СИ)"

Автор книги: Мариэль Сальвия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16. Новая встреча

Мира стояла посреди кофейни «На углу» и не могла пошевелиться. Пол под ногами казался зыбким, как болото, ступишь в сторону, и потонешь. Только вот Мира этот шаг уже сделала.

– Спасибо за информацию. – Капитан Рыбаков записал финальные пометки. – Мы свяжемся с вами, если понадобятся дополнительные показания для протокола.

Даша кивнула, всё ещё растерянная от того, во что превратилась, как ей казалось, невинная дружеская услуга. Вот и доверяй теперь людям.

Полицейские вышли из кофейни вместе с Мирой и Соней.

– Мы возбудим дело по факту покушения на отравление, – сообщил Рыбаков на прощание. – Попробуем установить личность. Но с учётом истории с обрушением лесов, где камеры вообще никого не зафиксировали… боюсь, расследование окажется весьма необычным. Маньяки бывают изобретательны. Всего вам хорошего, девушки.

* * *

Ближе к вечеру позвонил Рыбаков и по тону его голоса Мира поняла, что капитан звонит не с новостями, а с проблемой.

– Мы изъяли записи камеры в кофейне, – доложил капитан. – Камера над стойкой, рабочая, качество приличное. Время визита вашего… заказчика бариста назвала точно, по чеку.

– И что на записи?

Слышно было, как капитан барабанит пальцами по твёрдой поверхности.

– Ничего, – сказал он наконец. – В смысле – никого. Бариста Даша стоит у стойки, разговаривает, поворачивается к кофемашине, готовит напиток. Ставит чашку. Денежные купюры ложатся на блюдце. А второго человека в кадре нет. Стойка пуста, Мира Александровна. Всё время записи нахождения там предполагаемого отправителя.

– Как это возможно? – Мира нащупала рукой спинку стула, чтобы опереться и присела на него.

– Я надеялся, вы мне скажете. – В голосе капитана впервые за всё их знакомство прозвучала не профессиональная усталость, а простая человеческая растерянность. – Запись без склеек и вмешательств, как тогда. Девочку вашу, Дашу, теперь по-хорошему надо проверять на дачу ложных показаний. Только вот я много лет допрашивал разных людей и вижу, что она не врёт, она его видела. И голос, и пальто старомодное, даже как он дважды имя повторил. А камера помнит пустую стойку и чашку, которая… – Рыбаков осёкся. – В общем, я это в рапорт писать не буду. И вам не советую никому рассказывать. Дело я не закрываю, но, между нами говоря, я больше не понимаю, кого мы ищем.

Капитан положил трубку, а Мира ещё долго сидела, глядя на телефон. Тот, кто оставил ей отравленный кофе, не отражался в камерах, точно так же, как и Марк. Марк, который дважды выдёргивал её из-под смерти. Который грел её руки и просил уехать, потому что она в этом городе не в безопасности. Он же или кто-то иной, назвавшись этим именем, оставил ей отравленный кофе.

– Это просто не сходится, – произнесла она вечером, сидя напротив Сони за кухонным столом. – Зачем называть настоящее имя, если пытаешься убить? Логичнее выдумать чужое и не оставлять улик.

– Может, он настолько самоуверен, что не боится разоблачения. Он так над нами потешается – Соня была мрачнее тучи. – Раз даже камеры его не фиксируют, то, чего ему бояться закона. А может, он хочет, чтобы ты знала, кто за этим стоит. Психологическая игра. Для сталкеров это в порядке вещей, он от этого ещё своё удовольствие получает.

– Но зачем тогда спасать меня два раза, если его цель меня убить? Предотвращать одни опасности, чтобы создавать другие, в этом нет никакого смысла.

– Демонстрация власти. – Соня помолчала. – Показать, что твоя жизнь и смерть целиком в его руках. Может помиловать, а может казнить, по собственному усмотрению.

Ночь прошла беспокойно, Мира постоянно просыпалась, а когда вновь погружалась в сон, её одолевали сюрреалистичные картины подсознания, там были парящие обручальные кольца с надписью, и лицо Марка, то тёплое, то холодное, то чужое, будто два разных существа боролись за одну и ту же внешность, и захватывающий дыхание полёт среди шпилей черного дворца.

* * *

Утром на полпути к мастерской Миру накрыло знакомое, необъяснимое ощущение чужого присутствия, то самое, которое она за эти недели научилась распознавать безошибочно. Она тут же остановилась и обернулась, уже зная, что увидит именно его.

Марк стоял в нескольких метрах позади, в неизменном чёрном пальто, со спокойным, внимательным лицом, которое сейчас, на фоне бури в её собственной груди, выглядело почти издевательски безмятежным.

– Мира. – мужчина направился к ней навстречу. – Нам нужно поговорить. Я почувствовал...

– …Почувствовали? – Голос Миры дрожал от ярости, копившейся всю беспокойную ночь. – Как удобно. Вы вдруг что-то почувствовали, а когда травили меня ничего не ёкало?

– Что ты сказала? – Марк замер в полушаге от неё.

– Что за цирк? Вчера вы заказали кофе и добавили в него яд. В мой кофе. Ваш яд. Ещё дважды повторили имя, чтобы бариста его запомнила Вы хороший актёр, такое натуральное удивление. Но вы переигрываете. Я вам не верю.

– Мира… – Марк шагнул ближе, но она, ударив его по рукам, резко отскочила.

– Даже не пытайтесь. – Слёзы жгли глаза. – Знаете, что хуже? После того дурацкого поцелуя в переулке я начинала думать, что всё это, может быть, правда. Что вы меня защищаете. Какая же я была наивная дура!

– Я не пытался тебя отравить. Клянусь. Я даже никогда не был ни в какой кофейне.

– Высокий мужчина в длинном чёрном пальто, вежливый и серьёзный, зовут Марк! Совпадение?

– Я не знаю, кто это был, но это был не я.

– А почему я должна вам верить? – Мира горько усмехнулась. – Особенно теперь, когда выяснилось, что вас и нет вовсе! Полиция проверила все видеозаписи с места обрушения, и вас там нет. Будто вы никогда не существовали. Может, вы вообще плод моего воображения? Галлюцинация? Дурной сон?

– Понимаю, почему записи выглядят именно так. Но я существую, Мира. И я никогда не причинил бы тебе зла.

– Хватит! Хотите, чтобы я верила, дайте мне хоть что-то конкретное! Кто вы? Кто пытается меня убить и почему? Я имею право знать! – Она замолчала, тяжело дыша, как после длительного забега.

– Ты права, – Марк согласно кивнул. – Ты заслуживаешь правды больше, чем я был готов признать. Прости за всю боль, которую тебе причинили эти недомолвки.

Сердце Миры ухнуло и застучало чаще.

– Тогда скажите. – а вот сорвавшийся от крика голос осип до шёпота. – Это вы пытались меня отравить? Просто «да» или «нет».

– Нет.

– Тогда кто? Кто назвался вашим именем и подсыпал яд?

– Есть тот, кто способен принимать облик, похожий на мой. Кто знает о моей природе достаточно много, чтобы становиться мной. Но его намерения противоположны моей цели.

– Это очередная загадка, а не ответ. – горький комок подступил к самому горлу.

– Я не могу назвать его. Не хочу отправить тебя прямо в руки настоящей опасности.

– Знаете что? Ваша манера уклоняться от ответа ничем не лучше лжи. Вы держите меня в неведении и заставляете сомневаться в собственном рассудке. Вы уже передали меня в руки этой опасности.

– Мира, пожалуйста. Преждевременное раскрытие важных истин приносит больше вреда, чем… особенно если ты ещё не гото…

– Хватит! – Последняя капля терпения упала в переполненный сосуд, и поток обрушился. Она то давно готова. – Я взрослый человек! Если вы правда заботитесь обо мне, то докажите это…

Марк молчал, и по его лицу было видно, что каждое её слово воспринимается им как пощёчина.

– …вы ведь прекрасно знаете, кто за этим стоит. И скрываете это только из-за своих эгоистичных соображений. Может, вам просто нравится роль загадочного спасителя. Классическая манипуляция сталкера. Меня о ней предупреждали. И не раз.

– Ты правда так думаешь? – спросил он, и столько неподдельной боли было в этом вопросе, что Мира почти пожалела о сказанных словах.

– Я устала бояться собственной тени и не понимать, кому верить.

Марк смотрел на неё долго, как человек на краю пропасти, решающий, шагнуть или отступить назад, чтобы спастись.

– Хорошо, – произнёс он наконец. – Ты заслуживаешь правды.

– Тогда говорите. – Сердце бешено колотилось и заглушала их голоса, Мире приходилось прислушиваться, чтобы слышать что-то ещё кроме внутреннего оглушительного барабана.

Марк с безупречным достоинством выдержал её взгляд.

– Ты помнишь, что я не умею врать, – спокойно произнёс он. – Так вот, сегодня я не буду и молчать.

Глава 17. Его жена

«Сегодня я не будуимолчать».

Слова Марка застыли в морозном утреннем воздухе, и Мира неожиданно для себя поняла, что боится. Она требовала от него правды, а теперь, когда стояла от неё в двух шагах ей захотелось немедленно отступить.

Улица с редкими прохожими и сугробами вдоль тротуара, гул просыпающегося, разбуженного города, который провалялся бы в кровати до обеда, если бы он только был человеком. Всё вокруг казалось, до нелепого неподходящей декорацией. Мире была нужна правда, а не очередной спектакль. Но отступать уже дальше некуда, надо рискнуть. Теперь это она стояла у пропасти, и Мира сделала шаг в неизвестность.

– Хорошо. – ей удалось взять себя в руки, и преодолевая сомнения, задать один единственный вопрос. – Тогда я спрашиваю прямо. Кто вы такой, Марк?

– Я – то, что люди называют Смертью.

Ни театральной паузы для эффекта, ни длительного молчания, чтобы поразить её в самое сердце. Он произнёс это буднично, как констатируют давно известный факт, – и, кажется, сам удивился тому, как неожиданно просто это оказалось ему выговорить.

– Не в том виде, как в сказках, – добавил он сбивчивее, словно спешил договорить, пока она не убежала. – Без косы, без балахона, без черепа. Это всё… человеческие представления обо мне. Я провожаю души из одного мира в другой, когда они готовы к этому путешествию. Если будет угодно, я тот, кто стоит на границе между миром живых и мёртвых. Я стоял на ней ещё до того, как люди придумали для этого хоть какие-то слова.

Рациональная часть Миры, та, что работала с камнем и глиной и привыкла к вещам, которые можно потрогать, требовала от женщины незамедлительно рассмеяться «Смерти» в лицо. Посчитать услышанное шуткой, или симптомом болезни этого несчастного мужчины.

Но другая её часть, та что помнила все его исчезновения и появления, записи камер, на которых его не оказалось, дату тысячелетней давности на документах и символы в собственном альбоме, эта её часть слушала и узнавала. И разум не успевал ей возразить.

– Это… – Она не нашла слов и начала заново, – Это ведь невозможно. Смерть – философская категория. Люди придумали её, чтобы осмыслить собственный конец. Она не может разговаривать. Не может быть мужчиной или женщиной. И даже если гипотетически предположить, что может, то она точно не станет выдёргивать людей из-под грузовиков, уж скорее придёт и заберёт душу после. Если мы допускаем существование души.

– Понимаю. – Марк осторожно шагнул ближе – так подходят к готовому сорваться в бегство зверю. – Твой разум так устроен, и ты пытаешься раскладывать мир по знакомым полочкам. А я на эти полки не помещаюсь. Но я говорю тебе правду, Мира. Ту самую, которую ты требовала. И которую я так долго… – Он запнулся. – Наверное, слишком трусливо от тебя прятал.

– Тогда почему… – Голова кружилась, мысли налезали одна на другую. – Почему вы выглядите как человек? Вас можно увидеть. Потрогать. Я чувствовала вашу руку на плече. Если вы… то, что вы говорите, – вы должны быть чем-то бестелесным.

– Это всего лишь форма. – Он посмотрел на собственные руки так, будто и сам не до конца к ним привык. – Оболочка, которую может воспринять человеческий глаз. Моя настоящая природа… – Он попробовал объяснить, – Представь бесконечную силу, течение бурной реки, берега не видно и очень легко потонуть. Этот поток может лишь сбить и утянуть на дно, разбить о камни и выкинуть бездыханное тело на берег. Таким нельзя разговаривать с тобой и нельзя выдернуть тебя из-под грузовика, для этого нужны руки. Поэтому я выбрал руки.

Мира прислонилась спиной к стене ближайшего дома, простая материальная опора, за которую держалась не только её тело, но и рассудок.

– Допустим. На время этого разговора допустим. Но при чём тут я? Если вы… провожаете всех, почему из миллиарда женщин вы ходите за одной?

– Потому что ты не случайная женщина на моём пути. – Голос Марка дрогнул. – Мира. То, что я скажу, изменит всё, что ты знаешь о себе.

– Да говорите уже, сделайте милость, трудно представить что-то хуже «Смерти», – прошептала она.

Марк сделал глубокий вдох, будто пытаясь надышаться напоследок.

– Ты была моей женой. – он смотрел ей прямо в глаза, не позволяя себе даже моргать, чтобы не потерять её из вида, даже на долю секунды.

– Тысячу лет назад. В мире, которого нет на картах. В городе, от которого не осталось даже руин. Ты была моей женой, Мира. Мы любили друг друга так, как… – Он осёкся, словно не мог подобрать нужных слов, будто за тысячу лет он так и не нашёл подходящих. – Как смертным почти не дано. А потом наш союз разрушили. Предательством. Я до сих пор не могу измерить, сколько в нём было коварства. Хотя у меня была тысяча лет, чтобы многое осознать.

Все находки, все мысли и чувства последних недель начали складываться сами, одна за другой, с тихими щелчками, как элементы хитроумного витража. Цветные стеклышки вставали на свои места, создавая дивную картину реальности, или же правильнее, будет сказать «нереальности».

Рисунки в её альбоме шестилетней давности, этот отстранённый взгляд. Выцветшая надпись: «Марк. Муж». Имя «Мира» на склепе. Дата на документах Ребровой. Символы под обручальными кольцами и слова «связаны прежде рождения, разлучены не по своей воле, соединятся вновь». Чёрный дворец из её снов и коридор, нарисованные с документальной точностью. Шёлк под её пальцами. Его такой родной до боли голос.

– Это не может быть правдой. – Перед глазами Миры плясали цветные пятна. – Тысячу лет? Марк, мне тридцать пять. У меня свидетельство о рождении. Детство, которое я помню в подробностях. Мама и папа. Понимаете, школа, куда я пошла в первый класс, велосипед «десна», училище, где я встретила Соню. Как это сочетается с тем, что вы говорите?

– Твоя нынешняя жизнь настоящая. Вся, целиком. – Марк осторожно протянул руку, видимо хотел поддержать, но не смел коснуться, не получив на то её разрешения.

«Его старомодная деликатность, чёрт бы его побрал. Или это деликатность Смерти?»

– Ты родилась тридцать пять лет назад. Родители, школа, училище – всё правда, ничто из этого не иллюзия. Но твоя душа, Мира… она старше этого рождения. Намного. Ты жила много раз. И в одной из этих жизней, тысячу лет назад, ты была моей женой.

– Реинкарнация. – Рациональная часть сознания отчаянно цеплялась за знакомый термин, как утопающий за соломинку. – Вы говорите про… Колесо перерождений….

Марк покачал головой.

– Скорее… цикл забвения. Ты рождаешься заново. У тебя новое тело, имя, родители и ты не помнишь ничего из прошлых воплощений. А потом судьба сводит нас, и память начинает возвращаться. Через яркие сны, которым нет объяснения. И картины, которые твоя рука рисует сама, вспоминая то, что разум давно позабыл. Но душа и сердце ведь помнят. Они всегда честнее разума.

Сны о чёрном дворце. Её свадьба. Голос, назвавший её именем, которое знала только прабабушка. Всё это вдруг выстроилось в стройную, но абсолютно сумасшедшую систему.

– Но почему я тогда ничего не помню? – По щекам, помимо воли, покатились слёзы, оставляя мокрые дорожки, и морозный ветер тут же обжёг холодом кожу. – Если это правда… если я любила вас так, как вы говорите, то почему я узнаю о собственном прошлом из случайных находок?

– Потому что тот, кто разлучил нас, позаботился об этом. Каждый раз, когда твоя душа рождается заново, он стирает воспоминания и разлучает нас прежде, чем ты успеваешь вспомнить, кто ты такая на самом деле. Кто мы друг для друга.

– Он? Кто – «он»? Тот, кто пытается убить меня сейчас? И в этой жизни?

Марк замялся, и по его глазам снова прошла тень страха. И Мира это почувствовала, он боялся не за себя, за неё.

– Он мастер масок. Меняет облики от воплощения к воплощению так же, как меняешь их ты. Но одно я знаю точно. – Он говорил всё медленнее, и каждое слово падало тяжело, как камень в воду. – Он появляется в твоей жизни всегда. В каждом воплощении. И всегда, в облике того, кому можно довериться. Доброго. Обаятельного. Он завоёвывает твоё сердце исправно каждый раз. А потом наносит удар, и отнимает не только жизнь. Он отнимает у тебя возможность вспомнить. Чтобы всё повторилось снова. Из века в век.

«Добрый. Обаятельный. Заслуживающий доверия».

– Марк, – прошептала она, чувствуя, что ноги вот-вот откажут и она упадёт, и даже стена дома не поможет. – Вы же не хотите сказать, что…

Она не договорила.

Мир вокруг всё-таки качнулся и поплыл. Вся тяжесть его откровения, страхи, невозможная правда о тысячелетнем прошлом и забытой любви обрушились разом, физическим грузом, как строительные леса, прямо на неё. И этот груз был слишком опасен для одного хрупкого человеческого сознания.

Звуки отдалились от неё, сознание уходило, хотя и цеплялось за привычное. Люди, машины, дом, что стал её опорой, речной замёрзший канал, магазин книг, и магазин одежды, аптека, голоса, собственный пульс. А вместо серой декабрьской улицы перед глазами развернулась вспышка невозможного цвета. Глубокий бархатный чёрный его глаз и тёплое, будто расплавленное, золото. Чужое. Реальность расступилась на мгновение, показав что-то древнее, погребённое под толщей веков, и пронзительно, до боли знакомое.

Прямо на улицах Санкт-Петербурга восстал Чёрный дворец из её снов, взламывая тротуары и здания, поднимая на дыбы камень каналов. Те самые шпили, между которыми она летала во сне, упирались прямо в серое небо. Тот самый голос, называющий её именем, она слышала его у самого уха.

– Марк… – успела прошептать она.

Его тёплые руки, невозможно живые для «Смерти» подхватили её, не дав упасть на обледеневший тротуар.

А потом чёрно-золотая пелена сомкнулась, стирая всяческие границы между прошлым и настоящим, между явью и тысячелетним сном, между Мирой, скульптором из Петербурга и другой женщиной, чьё имя пока спало в глубинах памяти, запечатанной чужой волей.

Смерть

Смертные думают, что тысяча лет – это очень долго. Они ошибаются дважды.

Для существа, стоящего на границе, тысяча лет – не срок, а среда: в ней не движутся, в ней находятся, как рыба находится в воде. Так было с ним всегда. До третьего дня осени в городе у восточной границы. После него время сломалось. У него появились «до» и «после», «рано» и «поздно», и главное, появилось «ещё нет», растянутое на столетия. Самая изощрённая пытка из всех, какие мироздание приберегает для вечных.

Душа, ушедшая за черту, возвращается в мир без расписания и без метки. Она может родиться через год и через сто лет, на соседней улице и на другом краю земли, и не существует нити, по которой её можно найти. Нити жизни и судьбы рвутся на переходе все, кроме одной, но об этой одной он узнал слишком поздно.

Поэтому он искал вслепую. По приметам.

Он знал их наизусть. Руки, которые тянутся к глине, к камню, к любому ремеслу, возвращающему лица. Её смех. Такой внезапный, звонкий, невпопад серьёзности момента. Манера разговаривать с тем, чего не видно, – с пустым углом, с инструментом, с камнем, рисунком и вот теперь каменным ангелом. И её бесстрашие – не бравада, а спокойное, глубинное неумение прятать глаза в моменты, когда другие отходят в сторону или опускают голову.

Столетиями примет не было. Он делал свою работу, на границе души не ждут и попутно вслушивался в мир, как вслушиваются в радиоэфир, не мелькнёт ли знакомый голос, не закажет ли для него их песню. Дважды он уже ошибался, когда находил женщин с похожим смехом, стоял невидимым в их жизнях неделями и уходил, устыдившись, потому что душа была не та, а надежда делала его нечестным перед чужими жизнями.

А потом он всё же находил её, и начиналась самое страшное. Потому что тот, другой, всегда узнавал её первым.

Смерть долго не понимал, как. Он, различавший истинную природу всего сущего, искал десятилетиями, а Тень приходил в её город за месяц до него, уже с лицом, уже со своей историей наготове.

Травница. Ткачиха из горного села, о которой Смерть узнал только по свежей земле. Фотограф с набережной. Реставратор под лесами хранилища. Всякий раз – Тень был первым.

Разгадку Смерть нашёл только в двадцатом веке, стоя над обломками строительных лесов, и она была такой простой и такой чудовищной, что он не мог простить себе столетий слепоты.

Обманная свадьба. Союз, вырванный ложью тысячу лет назад, был заключён по всем правилам древнего обряда с клятвой, с кольцами, с печатью. Ложь была в содержании, но не в форме, а обряды не разбирают содержания. Узы, пусть краденые, легли на её душу поверх истинных, и не порвались на переходе, потому что рвутся нити живого, а эта была мертворождённой с самого начала. Мёртвому нечего терять на границе.

Тень не искал её. Ему было незачем. Она была пришита к нему её же украденным «да», и каждое новое рождение отдавалось в этой мёртвой нити, как муха, угодившая в паутину, и своими попытками освободиться, только привлекает и раззадоривает внимание паука.

Разорвать чужую клятву Смерть не мог, ведь клятвы – не его ведомство. Её могла разомкнуть только та, кто дала клятву. Сама вспомнив, поняв и отказавшись, в полной памяти и по свободной воле. То есть сделав ровно то, чего Тень тысячу лет не давал ей сделать.

Круг был совершенным, и Тень зная это, скользил по окружности веков и миров и не боялся ничего.

Почти ничего. Одного он всё-таки боялся. Смерть понял это по тому, с какой скоростью тот убивал, едва память начинала к ней возвращаться. Фотограф с набережной не дожила недели до имени. Реставратор не дожила трёх дней. «Имя, произнесённое любящей, разомкнёт любую печать», так записали жрецы, и жрецы не ошиблись ни в одном слове: тот, кто сам был когда-то развоплощён именем, лучше всех в мироздании знал цену этого ключа.

Поэтому, когда в конце двадцатого века в промозглом Петербурге, городе разведённых над Невой мостов и вечно серого неба, семилетняя девочка ревела на похоронах прабабки не от страха, а от злости, потому что «бабушку заперли в ящик, а она просила договорить», – Смерть сделал то, чего не делал никогда.

Он не подошёл.

Урок набережной он выучил на сто лет вперёд, его сближение с ней, служило сигналом. Тень следил за Смертью пристальнее, чем за ней, и находил её всякий раз в том числе по нему. Значит, играть предстояло против собственного сердца. Знать, где она растёт, но не приходить. Смотреть издалека, раз в годы, случайной тенью. Не ускорять память. Дать ей вырасти, окрепнуть, встать на ноги в своей одной-единственной жизни, и подойти лишь тогда, когда придётся, когда враг сделает первый ход и прятаться станет дороже, чем открыться.

Тридцать пять лет он держал эту осаду наоборот. Тридцать пять лет знал адрес, и не приходил. Смертным не объяснить, что это такое. Смертные, впрочем, и не выдержали бы.

Он позволял себе одно. Раз в несколько лет, зимой, он останавливался на её улице, далеко, за фонарями, и смотрел, как в окнах мастерской на первом этаже старого доходного дома горит свет и движется женский силуэт: она работала и спорила вслух со своим внутренним критиком или напевала песню, или обсуждала очередного непорядочного клиента с будущим надгробием.

Вот так Смерть стоял у фонарей, используя же тени врага, как защиту, скрываясь на его территории, но не рядом с ней, и уходил. До следующей зимы.

А в этом декабре всё сломалось. Смерть почувствовал на её нити чужое внимание. Такое пристальное со вкусом, и понял, что ожидание кончилось. Тень сделал ход. Издалека больше не защитить.

В тот вечер Смерть впервые за тридцать пять лет вошёл в её мастерскую, беззвучно, невидимо, просто решил встать у дальней стены и понять, с чем имеет дело.

Она обернулась и посмотрела точно на него.

Сквозь тысячу лет. Тем самым взглядом, которым когда-то, не оборачиваясь от работы, сказала ему: «Подожди. Мне осталось доделать глаза».

И всё его тысячелетнее «ещё нет» кончилось в одну секунду.