Текст книги "Бывший, которого невозможно заблокировать (СИ)"

Автор книги: Мариэль Сальвия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 34. Мёртвая вода

Все правила, границы, клятвы тысячелетней выдержки всё перестало иметь хоть какое-то значение, когда нить между ними дёрнулась, и Марк услышал тихий голос Миры. Она звала, как делала всегда вспоминая. Когда уже было слишком поздно.

Марк не запомнил, как он добрался до неё, его сущность рвалась вперёд, летела через улицы города, разрушая вдребезги черту, которую ему было запрещено переступать.

Лев, стоявший над телом Миры с ножом в руке, обернулся. И Смерти понравилось, то что он увидел на его лице, жрец боялся.

– Ты не можешь. – Лев отступил на шаг. – Правило связывает нас обоих. С начала времён. Ты не можешь просто взять и…

– Я уже нарушил его. – от голоса Смерти дрожали стены ангара. – Цену мне назовут потом. Я плачу вперёд. Щедро.

Марк опустился на колени рядом с Мирой. Пульс на запястье под его пальцами неровно бился, человек, даже хороший врач, скорей всего решил, что пульса уже вовсе нет, и всё бессмысленно. Но тихий еле уловимый ритм неровно горел в её жилах, как фитилёк на свечи, которая вот-вот погаснет. И Марк, повинуясь знанию старше всех человеческих языков, начал вливать в умирающее тело Миры, то единственное, что у него было. Себя. Не силу, ту он давно растратил за прошлые месяцы, а свою суть, бессмертие, память. Каплю за каплей, как переливают воду из полного сосуда в треснувший, зная, что обратно не вернётся ничего. Но это мёртвая вода его существа должна была залечить тело, срастить все трещины и разрывы. Мёртвая вода – не сказки, мёртвая вода – это кровь Смерти. И сейчас Марк щедро делился ей с Мирой.

«Не умирай, прошу»

Свечи ритуала погасли разом, круг белых знаков вспыхнул ядовито-зелёным огнём и осыпался серым пеплом. Ритуал, который его жрец готовил неделями, рассыпался от одного нарушениях их старых правил, сложных и вечных, как и сам мир.

– Ты понимаешь, что делаешь?! – Лев пятился к дальнему выходу, и его голос срывался на крик. – Есть пределы даже для нас! Ты потеряешь себя! Ты всё уничтожишь!

– Тогда я готов потерять себя, – не отрывая взгляда от Миры, ответил Марк.

Лев не дождался полуночи. Прижимая ладонь к светящейся ране на щеке, он растворился в темноте. Изгнанный из этой зимней ночи, из этого замысла, из жизни, которую считал почти своей.

Кровь под ладонями Марка замедлялась. Дыхание Миры, ещё минуту назад почти неразличимое, выравнивалось. Всё ещё слабое и неровное, но он было. Он делился с ней своей кровью до тех пор, пока не почувствовал, что она справится до прихода смертных врачей, она дождётся. Марк взял её телефон, и вызвал скорую, затем перенёс Миру ближе ко входу, чтобы её сразу нашли и вернулся в ангар за Соней. Подруга Миры была в глубоком обмороке, но дышала ровно и спокойно. Тёплая зимняя одежа защитила от порезов и серьёзных травм, осколки порезали только руки. Марк отнёс ко входу и её, положил рядом с Мирой, и успел отойти в тень ангара до того, как взвыли сирены.

Марк неподвижно стоял и смотрел, как девушек грузят в машину скорой. Как полицейские оцепляют ангар. И чувствовал то, чего не чувствовал никогда за тысячу лет. Если бы он знал, как это называется, но он пока не знал. Это была человеческая усталость в ногах и плечах, такая какой не бывает у Смерти.

Марк шёл за скорой до больницы, невидимый для людей, и ему казалось, что он поднимается в гору, он никогда не задыхался, когда хотел скрыть себя от смертных, но сейчас весь его лоб покрывала испарина.

Он простоял у операционной все критические часы. К утру, когда стало ясно, что Мира будет жить, он попытался привычно раствориться в тени переулка и не смог с первого раза.

«Цена выше, чем я думал», – понял он, прислонившись к холодной стене, как обычный смертельно уставший человек.

Но настоящий счёт ему предъявили позже.

На третий день, сидя у её постели в часы, когда палата пустела, он смотрел на спящую Миру и по старой привычке потянулся памятью туда, куда возвращался тысячу лет каждый день, туда где она смеялась, и им было хорошо вдвоём, и она впервые произнесла его имя.

И ничего не нашёл в своей памяти. Там, где тысячу лет звучал её голос, где на него с любовью смотрели её глаза, и её шепот, на месте всех важных слов, что они сказали друг другу была гнетущая тишина.

Марк сидел неподвижно очень долго. Потом осторожно будто касаясь растянутой связки на лодыжки потянулся к другому воспоминанию к цвету её глаз в той первой жизни. Он помнил, что любил этот цвет. Помнил, что сравнивал его с чем-то. Но с чем он и не вспомнил.

И тогда Смерть понял, какой монетой берёт плату нарушенное правило. Не только силой и бессмертием, которым он поделился с Мирой по доброй воле. К такой расплате Марк был готов. Но с него стребовали цену памяти, и не стали ждать его согласия. Их первая жизнь, и все другие воплощения стирались из его сознания, будто кто-то провёл ластиком по карандашному наброску. Какая ирония, кажется его жрец приплатил самой судьбе.

Мироздание забирало у Марка ровно то, что он раз за разом пытался спасти.

Глава 35. Его настоящее имя

Мирамедленно приходила в себя, и вместо холодного пола мрачного ангара ощутила под собой больничную кровать. Нос раздражал въедливый больничный запах лекарств, антисептиков, чего-то кислого и сладкого одновременно. Рядом ровно попискивал монитор. Ноющая боль под рёбрами напоминала о себе при каждом вдохе.

– Мирочка, – Соня сидела у постели с покрасневшими глазами и сжимала руку подруги обеими ладонями. – Слава богу.

– Что произошло? – губы и язык не слушались, и Мира с трудом узнавала свой голос, хриплый, болезненный.

– Нас нашли у склада, я помню только, что упала и отключилась. Но видимо потом кто-то вмешался, а затем и вызвал скорую. Я калач тёртый, легко отделалась, больше испугалась, а ты неделю провела в реанимации, он… он… он успел тебя сильно ранить… – Соня всхлипнула и тут же сердито вытерла глаза. – Неделю, Мира.

– А Лев, его поймали?

Соня переглянулась с кем-то, стоявшим у окна, и только теперь Мира заметила, что они не одни. Там, куда смотрела подруга стоял Марк, живой, настоящий. Соня его тоже видела. Но мужчина изменился, он стал легче, не такой прямой, как раньше, что-то изменилось в его осанке. Он оттолкнулся руками от подоконника и подошёл к кровати.

– Лев исчез, – тихо сказал он. – Но надолго ли, не знаю. Моё вмешательство ослабило его сильнее, чем он рассчитывал. Но такие, как он, не исчезают навсегда. Жаль полиция смертных бессильна в этом вопросе.

– Пойду скажу врачам, что ты очнулась. – Соня осторожно погладила руку Миры и добавила, кивнув на Марка: – Этот, между прочим, неделю отсюда не выходил. Не выгнать было.

Соня вышла, за окном всё ещё была зима и сумерки. А на подоконнике Мира заметила небольшой букет роз.

– Ты спас Соню, – прошептала Мира. – Спасибо. И меня опять спас. Я не знаю, как тебя благодарить.

– В последний раз это сделала ты сама. – Марк сел на стул у постели, где до этого сидела Соня. – Ты ранила его, Мира. За тысячу лет никто не оставлял на нём следа, и мой жрец этого не забудет.

Память пришла к ней без предупреждения, ни воздушной дымкой сладких моментов, ни размытыми сценами были и не были, ни сном, которому всё равно до конца не веришь. Она обрушилась разом, всей глыбой, тысяча лет в одном мгновении, в одном ударе сердца.

Чёрный Град, зеркальный камень-алтарь и свадебное платье. Нож, сотканный из боли и теней. Она умирала, глядя в лицо тому, кому верила.

Следующая жизнь. Другой век, другое имя, тёмная вода, смыкающаяся над головой, и на берегу человек, который «пытался спасти». Она узнала это участливое лицо.

Ещё жизнь, лихорадка, душная комната, лекарь с мягким голосом, поивший её «целебным» отваром. Сразу без остановки горный обвал, и попутчик, отступивший на шаг за секунду до…. Ещё. Ещё. Ещё.

Смерть за смертью, век за веком, и в каждой она доверялась, и в каждой не успевала понять, и в каждой где-то рядом, всегда чуть-чуть не успев, был Марк, приходивший на пепелище её очередной жизни, чтобы отвести к новому воплощению. За всю тысячу лет, у них на двоих был только краткий миг перехода. Чтобы проститься, чтобы вспомнить клятвы.

– Мира! Мира, дыши. Смотри на меня. Дыши.

Она поняла, что задыхается. Монитор рядом зашёлся частым писком. Марк держал её ладонь, и она вцепилась в его запястье другой рукой, чтобы удержаться, ни сорваться в лавину нахлынувших воспоминаний и не погибнуть в ней.

– Я думала, – с трудом выговорила она, по её щекам текли слёзы. – Что я вспомню дворец, огни и нас. А я вспомнила, как умирала. Каждый раз, Марк. Я помню каждую. Женщину, которая утонула. Девочку с лихорадкой. И ту женщину, что сорвалась в ущелье. Художницу, под которой разом подались леса. Слишком поздно. Они все – я, и я ни одну из них не уберегла. Я приводила его к себе сама. Каждый раз сама открывала перед ним дверь нараспашку. Прости меня.

– Нет. – Марк наклонился к ней низко-низко. – Вина лежит на том, кто лгал. И на том, кто проглядел лжеца. А это я. Но не на тех, кто верил. Доверие – не преступление, Мира. Оно единственное, что он так и не смог у тебя отнять, сколько ни убивал. Ты понимаешь? Тысячу лет он стирал тебя, а ты каждый раз рождалась способной верить. Это не слабость, которую ты не уберегла. Это ты настоящая.

Боль не куда не уходила, лишь укладывалась в сознании год за годом, жизнь за жизнью. Тяжело и ненадёжно, но Мира уже могла по ним ступать, не боясь провалиться. И под всеми смертями, на самом дне памяти, обнаружилось то, ради чего стоило перекопать этот тысячелетний могильник.

Вечерний Черный град. Огни, загорающиеся вдоль набережной, снизу вверх, как просыпающиеся наоборот звёзды. Тёплая рука на её плече. Нелепая, чудовищно несмешная шутка, и собственный смех, звонкий, до слёз. Разговоры у окна про вечность, которая пугала её тогда куда меньше, чем следовало.

И имя.

Ни «Смерть», ни титул «Владыка», ни «Хранитель Границы», как звали его склонявшиеся придворные. Другое имя, которое она произносила шёпотом, среди ночи, только для него. Их общая тайна, и даже тысяча лет забвения не растворила её до конца, а лишь спрятала на самое дно.

– Марк. – Мира открыла глаза. Слёзы ещё стояли в них, но голос уже не дрожал. – Я вспомнила твоё настоящее имя.

– Скажи, – прошептал он.

– Финис.

Финис

Пока Мира лежала в больнице, Финис раздобыл себе чистую школьную тетрадку в клетку и ручку. Каждое утро, в один и тот же час, пока она спала, он открывал тетрадь и проверял, что осталось.

«Вечер в чёрном городе– есть. Её голос– нет. Но осталосьзнание, что голос был».

«Её первая работа, которую я видел. Помню руки. Не помню, что за камень».

«Свадьба, помню слова клятвы. Но как звучали – нет. Помню, что после церемонии был дождь. Или это из другого века? Разрешить поставленный вопрос».

Записи получались короткие. Финис перечитывал их каждое утро для того, чтобы, когда воспоминание уйдёт совсем, осталась хотя бы запись о том, что оно существовало. Разница между «забыл» и «потерял» будет в этой школьной тетрадке. Но с утратой памяти, он приобретал взамен нечто другое, чему сначала не знал слов, а потом стал вносить списком на другие чистые страницы тетради с другого конца.

«Голод. Странно и требовательно. Соня принеслаМиребульон, понял, зачем люди готовят друг другу еду. Это полезно и это способ говорить».

«Замёрзли руки. Купил перчатки. Продавщица сказала: „Носите на здоровье”. Записываю, потому что фраза, кажется, важная, хоть и служебная».

«Спал. Первый раз. Внутри сна был свет и чей-то смех. Проснулсяи не помню ничего. Забавно, терятьдаже то, чего ещё не имел».

«Больно смотреть, как онатяжелодышит. Мне казалось, я знал про боль всё. Я ошибался».

Однажды утром Финис поймал себя на том, что в раздел своих воспоминаний он больше ничего добавить не может. Он больше не понимал, чего не хватает, чтобы фиксировать надо было видеть хоть какую-то разницу. Он её больше не видел.

Финис написал в тетради ещё одну строчку, и закрыв её, пошёл в палату к Мире, учиться дальше самой сложной из известных ему дисциплин.

«Быть. Не вечно. Просто быть. Нет, не быть. Стать человеком».

Глава 36. Новые клятвы

– Финис, – повторила Мира, потому что он молчал слишком долго. – Что-то не так?

– Скажи его ещё раз, – тихо попросил он. – Пожалуйста.

– Финис.

– Я знаю, что это моё имя, – он закрыл глаза. – Я помню, что ты называла меня так. Но я больше не помню, как оно звучало. Я потянулся за этим воспоминанием и нашёл тишину. Нарушенное мной правило берёт плату, Мира. Сила уходит, но это я хотя бы предвидел. Но оно забирает и память. Нашу первую с тобой жизнь. Всё, что я носил тысячу лет, оно вынимает из меня по кусочку, каждый день. Я начал забывать тебя, точно так же, как ты начала вспоминать. И это не остановить.

Тысячу лет он помнил один. Теперь одна будет помнить она.

– Сколько останется? – спросила она.

– Не знаю. Может быть, ничего. – Он попытался улыбнуться, и улыбка вышла кривой. – Есть некоторая ирония в том, что Смерть узнаёт, каково это – терять. Мироздание любит симметрию.

– Тогда слушай меня. – Мира взяла его лицо в ладони. – тысячу лет назад та, другая, наверняка делала то же самое, и пусть он этого уже не помнил, но помнили её руки. – Я буду помнить за нас обоих. Всё, что уходит от тебя, теперь есть у меня. Я перескажу тебе нашу первую жизнь, как пересказывают книги. А то, что начнётся дальше, мы будем помнить вместе. Поровну на двоих.

Он молчал. Потом наклонился и прижался лбом к её лбу, и так они сидели, пока в коридоре не загремела каталка и не раздались шаги.

* * *

Финис, теперь Мира звала его только так, приходил в больницу каждый день, и с каждым днём Мира замечала перемены, о которых они не говорили вслух. Он стал есть, начал мёрзнуть и даже купил себе перчатки. Соня одолжила ему деньги. Однажды он уснул в кресле у её кровати, просто уснул, по-человечески, приоткрыв рот, и Мира полчаса смотрела на это невозможное зрелище, боясь пошевелиться и потревожить его. Быть может он и спал первый раз в своей жизни. Он терял бессмертие, чувствовал это, понимал не только разумом, но и телом. Но не жаловался ни разу.

В больницу приходил и капитан Рыбаков, и после череды опросов и взятия у них с Соней показаний, уже под выписку Миры, он пришёл ещё один раз, сел на стул для посетителей, покрутил в руках фуражку и сообщил, что «Дело приостановлено. Формулировку зачитывать не буду, она казённая и стыдная. Гражданин, известный как Шаховской, в розыске. По документам его не существует с прошлой недели. Все базы чистые».

– Камеры складского комплекса за ту ночь… – Рыбаков посмотрел на Миру и махнул рукой. – Ну, вы уже догадались. Пустые.

– Мне жаль, что мы доставили вам столько проблем, – искренне сказала Мира.

– Раньше я закрывал дела, где всё сходилось – Рыбаков хмыкнул. – А тут не сходится ничего, кроме одного, что два человека живы, хотя не должны были. Знаете, на пенсии я, пожалуй, буду вспоминать именно это дело. – Он поднялся, надел фуражку и у двери, не оборачиваясь, добавил: – Лейтенанта моего не обижайте там. В смысле, подругу вашу… Тьфу. В общем, вы поняли.

Соня дежурила у палаты Миры через день, если бы позволяла работа оставалась и чаще, но люди продолжали заключать союзы на века и давать друг другу клятвы в вечной любви. А для этого им всем был непременно нужен свадебный организатор, на которого, конечно, никто не мог напасть и держать связанным в холодном ангаре. Да и разве же это оправдание, когда на носу свадьба Юрьевых-Мироновых. Если Соня так не считала, то клиенты и подавно.

Но через день была на больничном посту как штык, а вместе с ней были мандарины, лоточки с бульоном и лейтенант Воробьёв, который формально приходил «дорабатывать протоколы со свидетельницей», а фактически сидел с этой свидетельницей в больничном буфете по два часа, начисто забыв про протоколы. После пережитого на складе Соня несколько недель вздрагивала от гулких звуков и спала со светом, и как-то само вышло, что о своих переживаниях Соня рассказывала не Мире, щадя состояние подруги, а этому молоденькому лейтенанту. Тот внимательно слушал, и в отличии от фильмов, не искал в её рассказе никаких несостыковок, что было для молодого человека явным признанием в своих серьёзных намерениях.

А потом Мира рассказала Соне всю правду, всю, что вспомнила, и подруга восприняла всё довольно спокойно.

– Знаешь, это многое объясняет, – ответила она с улыбкой– Твоя тяга к надгробиям, твоё философское отношение к смерти… Тысяча лет практики, оказывается. – И добавила, ткнув в сторону Финиса ложкой, – А вас, молодой человек неопределённого возраста, я предупреждаю, если вы обидите её… то будете иметь дело со мной.

– Не сомневаюсь, – серьёзно ответил Финис, и это было самое человеческое, что Мира от него слышала.

* * *

В конце февраля, когда Мира уже вышла из больницы и потихоньку возвращалась к работе, у них с Финисом появилась своя первая традиция в этой жизни. По вечерам, когда мастерская закрывалась, они садились за стол, с чаем и сладким, он доставал толстенькую тетрадь в клетку, уже на целых девяносто шесть листов, а не двенадцать. Он купил её себе сам, на первые заработанные деньги. И Мира разлив чай по чашкам пересказывала ему их первую жизнь.

– Я делаю слепок со своей памяти, – как-то объяснила Мира Соне, когда подруга застала их за этим занятием в мастерской и подняла бровь. – Это моя профессия, между прочим. Форма, отливка. Просто материал непривычный

Мира рассказывала так, как умела, деталями, как учила записывать её сны психолог. Запах мокрого известняка в мастерской у реки. Скрип третьей ступени. Как он стоял у стены, «у тебя очень громкая тишина», говорила я тебе, и ты потом полгода старался стоять потише, и получалось ещё громче. Как ты принёс мне зимой фрукты и не смог объяснить откуда, и весь город решил, что у меня жених помышляет разбоем в южных землях.

Финис слушал, записывал и смеялся, будто бы она читала ему книгу ни про них, а про каких-то других чужих людей и сказочных героев.

– Расскажи про огни, – попросил он однажды. – Ты обещала про какие-то огни.

– Это ты мне про них рассказывал. Дважды. Тысячу лет назад на набережной, когда впервые взял меня за руку. И три месяца назад в мансарде над часовой мастерской, в нашу единственную ночь. Про огни, которые зажигали вдоль воды. Я говорила, что это похоже на звёзды, которые просыпаются, наоборот, снизу вверх. А ты говорил, что не понимаешь, что тут красивого. Огни как огни.

– А потом?

– А потом ты тысячу лет не мог смотреть на вечерние огни. Ни в одном городе. Ни в одном веке. – Мира следила за его лицом, не мелькнет ли в глазах хоть тени воспоминаний. Но ничего. – Ты рассказал мне это, чтобы я уснула. И спокойно проспала всю ночь без тревог и снов.

– Красиво, – Финис записал что-то в тетрадку. – Кто из нас это придумал?

– Ты. Оба раза ты.

Он кивнул и продолжил писать, Мира заглянула в тетрадку.

«Огни. Снизу вверх. Придумал я».

Он остановился, многозначительно посмотрел на Миру и вновь склонился над тетрадкой дописав ещё два слова:

«Проверить вечером».

С того дня, где бы они ни оказывались после заката, он поворачивался к окну и смотрел, как загораются городские огни.

* * *

Однажды вечером, уже в начале марта, Финис пришёл в мастерскую необычайно радостный.

– Мира, я хочу спросить то, что уже спрашивал однажды, тысячу лет назад. Я не помню, какими словами именно, я говорил, чтобы ты согласилась. Но скажу своими, новыми. – Он взял её руки в свои по-человечески тёплые ладони. – Выйдешь за меня? Не за Смерть, за него уже выходили, и я знаю, чем это кончилось. За меня, такого, какой останется, когда я всё до конца потеряю.

– Да, – без раздумий ответила Мира, на сомнения у неё была вся тысяча лет.

Венчаться поехали в Петропавловскую крепость, вдвоём, никому не сказав, в день, который обрушился на город мартовским снегопадом. Вроде бы и масленица прошла и чучело сожгли, но Зима не хотела уходить, словно хотела дождаться чем закончится эта история и мечтала стать свидетельницей на их свадьбе.

У одной из крепостных стен возвышался снежный холмик, и Финис руками расчистил старый зеркальный алтарь, вернее, то, что от него осталось. Расколотый каменный блок едва ли по колено высотой, во мху и лишайнике, с едва различимыми следами орнамента на потрескавшейся грани.

– Это всё, что осталось от дворца, – сказал Финис. – Я помнил дорогу сюда ещё на прошлой неделе, всё как здесь было устроено. А сегодня уже искал по приметам. – Он невесело усмехнулся. – Успели.

Никакого ладана в воздухе не было, пахло сыростью и морозом. Никакой хор не пел, только сиплые голоса случайно забредших в эту часть крепости туристов. Чёрные стены дворца не восстали из небытия, полупрозрачные свидетели не сошлись из тьмы. На свадьбе были лишь руины старого у новой крепостной стены, мокрый тяжёлый мартовский снег, непрошенным гостем, и они двое.

И этого оказалось больше, чем нужно.

Мира достала из кармана два кольца. Она выточила их сама, и прорезала по ободу узор по памяти, которая теперь была только её.

– Я не помню старых клятв, – тихо сказал Финис, глядя на кольца на её ладони.

– Зато я помню. – Мира сняла перчатку. – Все. Включая ту, которую у меня украли.

Она положила кольца на разбитый камень, выпрямилась и произнесла, глядя ему в глаза, сквозь пелену падающего снега.

– Тысячу лет назад меня обманом поставили к алтарю, и я сказала «да» лжи, надевшей чужое лицо. Теперь я помню всё. Понимаю всё. И по своей воле, в полной памяти, забираю это «да» обратно. Клятва, взятая обманом, была расторгнута. Нить, свитая из неё, да будет порвана. Он больше не найдёт меня по ней.

– Ты поняла про нить, – прошептал Финис. – Сама. Я не успел рассказать…

– Моя работа – видеть, на чём держится форма. – Мира взяла кольца с камня. – Теперь – старые клятвы. Я скажу их за тебя. А ты отвечай что хочешь. Новыми словами. Они теперь гораздо важнее.

– Клянусь хранить тебя не только в жизни, но и за её пределами. Что бы ни случилось, между нами. – Голос у Миры дрогнул только один раз, там, где тогда, у зеркального не разбитого предательством и временем алтаря, дрогнул его.

Финис надел кольцо на палец Миры.

– Я не знаю, сколько мне осталось помнить и сколько жить, – сказал он. – Раньше я знал про себя всё, а про «сколько» не думал никогда. Теперь всё наоборот. Клянусь тебе тем, что у меня осталось, каждым днём, который получится. Я тысячу лет хранил границу. Теперь буду хранить дом. Разница меньше, чем кажется.

Мира надела кольцо на его палец, и они стояли, взявшись за руки, у разбитого алтаря, двое под снегом, без свидетелей, без хора, без вечности.

Снег засыпал орнамент на камне, их следы к алтарю, так тихо и бело, как чистый лист их новой жизни.

* * *

В мастерской они оказались ближе к вечеру.

Финис запер дверь, обернулся и посмотрел на Миру так, что стало ясно, что слов дальше не понадобится.

Он снимал с неё кофту так медленно, как разворачивают то, что боятся повредить, пуговицу за пуговицей, не отводя глаз. Его пальцы были уже не безупречны, они немного дрожали, и пуговицы ускользали от него.

– Я никогда не делал этого как человек, – прошептал он ей на ухо.

– А я никогда не любила как богиня, – шепнула она в ответ. – Начнём с того, что умеем.

Они опустились на пол между стеллажом и укрытым тканью незаконченным новым ангелом, в белых следах гипса, которые останутся потом на его синем свитере и её волосах. Было неловко, тесно, они то смеялись, то замолкали. Ветер бил тяжелыми снежными мухами в тёмные окна. В городе на Неве зима доживала последнюю ночь, пришло время уступить своё место весне. Давно было пора.

* * *

Мира проснулась на рассвете от непривычного звука.

Финис во сне дышал ровно, глубоко, по-человечески, подложив ладонь под щёку. Просто спящий человек в её мастерской, в утро после их свадьбы.

Мира осторожно поднялась, накинула его свитер и подошла к окну.

Улица была ещё нетронуто-белой, снегопад только недавно закончился, и свежий снег лежал ровно, без единого следа.

Кроме одного.

На другой стороне у ограды кладбища, там, куда не доставал свет уличного фонаря, на белом снегу лежала длинная и узкая тень. Она была похожа на силуэт человека с прямыми плечами и опущенными вдоль тела руками.

Мира посмотрела вверх и по сторонам, чтобы увидеть, что или кто могли её отбрасывать. Но ничего. Только тень смирно лежала на снегу.

Мира простояла у окна целую минуту, а потом за её спиной Финис вздохнул во сне и пробормотал что-то неразборчиво-тёплое и домашнее.

Мира покачала головой, отгоняя тревожные мысли и задёрнула штору.

Она ничего ему не сказала. Ни в это утро, ни после. Просто вернулась, легла рядом, положила голову Финису на плечо и стала слушать, как бьётся его сердце. Совсем недавно ещё вечное, теперь считающее дни, как все людские сердца.