Текст книги "Виноваты стулья (СИ)"

Автор книги: Марианна Красовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 11
Подлец, гад и сволочь

Наверное, мне стоило умилиляться. Во всяком случае, Ксанка одобрительно улыбалась, Стаська щебетала как птичка и даже недоверчивая Кристина, кажется, оттаяла и осторожно рассказывала отцу про любимую художницу.

У нас состоялся «семейный» обед. Тихий, спокойный, даже дружелюбный. Илья вел себя идеально: шутил, отпускал комплименты «своим девочкам», хвалил стряпню кухарки и многозначительно поглядывал на меня.

У меня же кусок в горло не лез. Теперь я понимала, почему Аннет такая худая. Я про себя называла своего любовника «абьюзером», и плевать, что в Московее пока не было такого слово. Зато были слова «подлец», «гад», «сволочь» и прочие вполне подходящие Илье эпитеты.

«Какое счастье, что ты тут, – вдруг заявила мне Аннет очень радостно. – В кои-то веки мне не нужно ничего решать. Не имеет смысла паниковать – все равно я ничего не могу сделать. Как, оказывается, приятно, переложить все проблемы на чужую голову. Особенно, если эта голова как бы твоя, но не совсем.»

Я с ней мысленно согласилась. Я терпеть не могла сложные моральные дилеммы. Это все потому, что по гороскопу я – Весы. В то, что далекие звезды могут как-то влиять на наши судьбы, я, конечно, не верила, но оправдываться «ах, я просто Весы» было невероятно удобно. Типичные Весы не любят выбирать, им трудно принимать решения, они показательно страдают при выборе платьев или обуви, что уж говорить о той ситуации, в которой я (точнее, Аннет) оказалась.

Нет, теперь уже я. Это я тут натворила дел. Это из-за моего внезапного визита Илья напился. Это я начала разговор про богатую невесту. Мне и вытаскивать своих дочерей из потенциальной нищеты, да еще так, чтобы и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. Потому как отдавать Илью Александровича какой-то юной профурсетке ни я, ни Аннет не желали. Такая корова нужна самому. Но если выбирать между раем в шалаше, который, скорее всего, раем и не будет, и потенциальной свободой и достатком, мы все выберем деньги. Вот такие мы, женщины, меркантильные мерзавки.

– Вы так нежно на меня смотрите, Анна Васильевна, – неожиданно заметил Илья. – Хотите что-то спросить? Быть может, рассказать?

Нет зверя страшнее, чем разлюбивший мужчина. И нет змеи более ядовитой, чем брошенная женщина. Ласково усмехнувшись, я пропела:

– Просто я вспомнила анекдот про «альтернативу», Илья Александрович. Очень забавный анекдот, право слово!

– Приличный?

– Более чем.

– Расскажите, матушка, – обрадовалась Кристина. – Я очень люблю забавные историйки!

– Извольте. Разговаривают отец и сын: батюшка, что такое «альтернатива»?

Илья прикусил губу. Вряд ли он знал этот анекдот, но мужчина он был умный и все отлично понял. И на фразе «а альтернатива, сынок, это утки» даже не улыбнулся. А Стася с Кристиной посмеялись, даже не подозревая, какую свинью им собирался подложить родной отец!

После обеда, когда дочери покинули столовую, мужчина удержал меня. Подхватил под локоть, подвел к окну.

– Я вижу, Анна, вы в добром расположении духа?

– Более чем, Илья Александрович.

– Что же, у вас есть альтернатива. Скоро вы от меня избавитесь.

– Подите к черту, Илья, – обиделась я. – Это вы выкинули нас из своей жизни. У меня, смею напомнить, и выбора-то не было.

– Выбор есть всегда, Анна. Просто не всегда он нам по душе.

– Вы говорите так, потому что вы – мужчина, – ответила я с горечью. – Это у вас есть выбор. А женщины вынуждены терпеть и подчиняться.

– Не слишком-то вы терпеливы и покорны.

– Так и вы не самый благородный покровитель, – мгновенно разозлилась я. – То и дело грозитесь отнять у меня детей или выставить нас из дома!

– Вы же знаете, что я люблю Кристину и Станиславу больше жизни и никогда не сделаю им больно.

– Зато вы больше не любите меня. И с удовольствием делаете больно мне!

– Вы очень изменились, Анна. И тоже больше меня не любите. А если судить по вашим перепискам – то и не любили вовсе. Вам нынче милее смазливые актеры.

В груди сделалось холодно и пусто. Сдались ему эти актеры? Почему он не понимает, что фантазии – это одно, а реальная жизнь – совсем другое? Аннет никогда ему не изменяла. Она была Илье доброй подругой и верной спутницей. Если бы он не влез в чужие письма, то, вероятно, сделал бы ей предложение.

Аннет страдала, я это чувствовала. Меня же затрясло от злости. Хотелось накричать на этого болвана, затопать ногами, возможно, расплакаться. Будь здесь «мой» Илья – не стала бы и сдерживаться. Но теперь я нашла в себе силы успокоиться.

– А не пойти ли вам, Илья Александрович… в банк? – холодно предложила ему. – Ваши обвинения звучат смешно и жалко. Да и не обвинения это вовсе, а оправдания вашей несостоятельности. К тому же я слышу их не в первый раз. Приберегите свой тыл… в смысле, пыл… для кредиторов! А меня оставьте в покое. Тем более что я в вашей жизни пустое место.

Он молча на меня уставился. Сдернул очки, принялся их протирать, явно обдумывая ядовитый ответ. Не стала ждать, нанесла последний удар:

– Не волнуйтесь, я сегодня же напишу Женни. Она знает всех свободных женщин в Верейске. Холостяков, впрочем, тоже. В конце концов, у нее лучшая цветочная лавка в городе.

И оставив за собою поле боя, я спешно удалилась в спальню, где упала на постель, уставилась в потолок и пообещала: никаких больше мужчин. От них – одни неприятности.

* * *

Что такое – пять лет в жизни женщины? А пять спокойных, мирных лет без нервов и страданий? В своем мире у меня часто случались «печальные» периоды, когда я забиралась под одеяло, много спала, читала сентиментальные романы и питалась исключительно доставками. Илья не понимал, он всегда был в движении, в процессе, ставил какие-то цели, добивался их. Приходил с работы голодным и веселым, ругался, что нет не только ужина, но и чистых тарелок на полке. Потом, после развода, уже никто не ругался, а дочери относились с пониманием. Сами и готовили, и прибирались, а я через 3–4 дня восставала из постели аки феникс, мыла голову и начинала очередной творческий проект. Да, я прекрасно понимала, что это нездорово. Что, наверное, мне нужно к психологу, а то и к психиатру. Но на врачей у меня ресурса уже не хватало. Достаточно и того, что я начала делать зарядку по утрам…

Так вот, у Аннет подобной проблемы не было. Я могла бы добавить – пока не было. Но… во-первых, она моложе. Во-вторых, в ее жизни не было работы на заводе. В-третьих, она никогда не оставалась с жестоким миром один на один. Всегда за спиной Ильи, на полном его обеспечении. С кухаркой, горничной и няньками. Она никогда не вела хозяйство с младенцем на руках.

Не поймите меня неправильно, я не жалею о своей жизни. Да и особого выбора у меня не было: все женщины вокруг работали, все рожали детей, все готовили, стирали, мыли посуду и подметали. Но давайте честно, такая вот жизнь, особенно в сочетании с вечным отсутствием денег, знатно истощает даже самую крепкую нервную систему. И это мне еще повезло: муж не пил, не буянил, построил неплохую карьеру. Мы не так уж и долго снимали квартиру, сначала взяв ипотеку, а потом и вовсе построив дом. Могло бы быть гораздо, гораздо хуже!

А могло быть и лучше – вот как у Аннет. И сейчас я оценила все преимущества здорового тела и нормальной психики. Там, где Анна слегла бы на пару дней под одеяло, Аннет немного повалялась – и подскочила. Никаких страданий, никакого саможаления: только радостная энергичность.

Ну его в баню, этого сатрапа, я подумаю об этом завтра! Сейчас же полно других забот.

«Это каких же?» – вяло полюбопытствовала я.

«Стася! – радостно напомнила Аннет. – Ее нельзя оставлять без присмотра!»

Тут она была права. Если в реальной жизни моя младшая зайка была загружена по уши (школа, продленка, английский, бассейн, теннис), то здесь у Стаськи всего и развлечений, что гулять по саду да изводить приходящего учителя естественных наук, который, впрочем, считал, что моя дочерь весьма и весьма талантлива.

Пришлось мне внять голосу разума и подняться с постели. Взглянув на себя в зеркало, поправив волосы и разгладив кружево на домашнем платье, я покинула убежище, искренне надеясь, что Илья Александрович уже уехал.

Увы, сюрпризы продолжались, и их нельзя было назвать приятными.

– Анна Васильевна, а я вас ждал, – объявил худой усатый мужчина в форменном сюртуке. Он нервно теребил пенсне на цепочке, и я сразу поняла, что мне не понравится наш разговор.

– Снова Стася сорвала урок? – тоскливо спросила я.

– О нет, нет, в этом году Станислава Ильинишна стала гораздо усидчивее. Замечательный ребенок, впитывает знания как губка. Смею заметить, что с Кристиной Ильинишной было даже сложнее, да оно и понятно, она натура творческая, возвышенная, геометрия ей совершенно неинтересна.

Тут он ошибался. Криска, хоть и витает в облаках, но соображает отменно. Просто усваивает ту же математику чуть медленнее, чем младшая сестра.

– Тогда о чем же вы желаете побеседовать… Петр Модестович? – не без подсказки Аннет вспомнила я имя учителя.

– Я… Илья Александрович считает, что девочкам не так уж и нужны уроки естественных наук, – вздохнул учитель. – Им достаточно рукоделия и прочего, прочего.

– Он сказал, что более не будет оплачивать ваши услуги? – похолодела я.

– Не совсем так. Мне удалось его убедить, что барышня весьма талантлива. Вы ведь знаете, наш император в прошлом году открыл двери училищ и университетов и для девушек тоже. Я считаю, что Станислава без особых усилий справится с вступительными экзаменами в любое учебное заведение. Разумеется, если будет готовиться. Но, как я понял, сейчас у Ильи Александровича временные трудности с деньгами?

– Да, – вынуждена была признать я. – Уверена, это ненадолго.

– Я тоже так считаю. Поэтому от уроков отказываться нельзя! Грех это, Анна Васильевна, не развивать столь цепкий и острый ум, как у вашей дочери. Я, знаете ли, даю уроки еще у Семенцовых и Ворониных, так вот, их мальчики прилично глупее и ленивее, чем Станислава Ильинишна.

Я подавленно молчала. Наверное, он льстит. Не хочет терять работу, да еще осенью. Где он найдет сейчас учеников? Но в одном он прав: бросать учебу нельзя. Во-первых,Стаська очень быстро забудет всю науку, а во-вторых, она же сойдет с ума от безделья!

– Вместо четырех дней в неделю я буду приезжать к вам один раз, по субботам, – наконец сообщил Петр Модестович с явным сожалением. – И все же это лучше, чем ничего.

– Лучше, – эхом отозвалась я. – Но этого так мало!

– Если желаете, я дам вам скромный совет.

– Желаю.

– Рассчитайте вашу няньку. От нее толку уже нет. Она не справляется с живым характером Станиславы Ильинишны. Ей бы младенцев нянчить, а не бегать по саду за энергичной девочкой. Займитесь воспитанием дочери самостоятельно. А еще лучше – наймите опытную гувернантку. У меня есть одна знакомая женщина, вдова, у нее сейчас крайне стесненные обстоятельства. Раньше она работала учителем младших классов в Верейске, но теперь ее уволили, ей нечем даже платить за квартиру. Уверен, если вы предложите ей крышу над головой и столование, думаю, она не запросит больше, чем ваша бесполезная нянька.

– Это неплохой вариант, – согласилась я.

Увольнять няньку мне не хотелось, я к ней привыкла. Да и некрасиво это, человека в никуда выгонять. Но Петр Модестович прав: толку от нее давно уж нет.

– А за что, вы говорите, уволили вашу знакомую?

– Она… человек прямолинейный и жесткий, – замялся учитель. – Но поверьте, Станиславе нужна твердая рука! Юлия Саввишна сумеет нашу горячую лошадку и встреножить, и запрячь. Я оставлю вам адрес… не поленитесь, съездите в Верейск, познакомьтесь. Что же, до следующей субботы, Анна Васильевна!

Я смяла в руках листок с адресом «жесткой и прямолинейной». Если это тот человек, про которого я думаю, то я всех нянь на свете уволю, чтобы заполучить его в свой дом.

Как хорошо, что этот мир до безумия похож на мой! Останься я тут в одиночестве и без подсказок, я бы растерялась и опустила руки. Но теперь у меня вновь появилась надежда.

Конечно, все будет хорошо! Трудности, они временные. И Илья, и я, и девочки мои – мы сильные, мы справимся!

Глава 12
Лучшее успокоительное

Я мучилась угрызениями совести ровно до вечера: а перед ужином Станислава заявилась домой мокрой насквозь. Свалилась в пруд. Утонуть не утонула, даже воды не нахлебалась, там глубина, наверное, ей по пояс. Но платье (шерстяное, светло-серое с прелестной вышивкой на корсаже и манжетах) было все в тине, один ботинок утонул, пальто тоже изрядно пострадало. И черт бы с ней, с одеждой (хотя новые вещи мы себе теперь позволить не можем), так ведь на улице далеко не лето! Градусов шестнадцать по Цельсию!

Нянька не уследила. На минуточку только отвлеклась… И это у нее сотового телефона нет!

Каюсь, на няньку, розовощекую рослую Татьяну, я злобно нарычала. Куда смотрела, дура? Не так уж много у нее забот – готовить не нужно, стирать, полы мыть от нее не требуется. Только следить, чтобы Стаська раздетой на улицу не выбегала, по деревьям не лазала да в пруд не прыгала.

– Ванну горячую, живо! Стаська, а ну раздевайся!

– Да мне не холодно вовсе, мамочка!

– Я не спрашиваю, холодно тебе или нет. Снимай мокрую одежду. Ксана, чистую простынь и чаю с медом и лимоном! Слава Богу, Илья уехал уже… Он бы тут зверствовал.

Татьяна тихо ахнула и закрыла лицо руками.

– Да уж, Илья Александрович Таньку бы такими словесами покрыл, – злорадно усмехнулась Ксанка. – Мало бы не показалось. Он свою доченьку больше жизни любит!

Я тоскливо вздохнула и напомнила:

– Ванну. И чай.

– Уже бегу, – засуетилась Ксанка. И рявкнула на дрожащую няньку: – Чего встала, убогая? Раздевай барышню! Видишь же, она вся дрожит!

Здесь, в поместье, принимать ванну каждый день не выходило. В городе уже повсеместно проведен водопровод, даже в бедных кварталах проложены трубы с холодной водой. А в гостиницах и домах побогаче и вовсе в подвалах и цоколях установлены нагревательные баки. У нас же вода имелась только в колодце. Федот и Ксанка таскали ее ведрами, наливали в большую медную ванну, а потом под ванной растапливалась специальная печь. Этакий котел на ножках – можно кинуть в воду морковку и сельдерей да наварить супу. Стучавшую зубами Стаську запихнули в этот котел и сунули ей в руки железную чашку с целебным напитком.

– Может, ей еще горячего вина дать? – озабоченно спросила Ксанка.

– Алкоголь – ребенку? Рехнулась?

– Так разбавленного же. С перцем.

– Ромашки лучше завари. Липы. Чего у нас еще из травок есть?

– Мать-и-мачеха.

– Вот, и ее тоже. И горчицы в носки.

– И грелку в постель, – деловито закивала Ксанка. – Сделаю, АннВасильн.

Стаська, глядя на меня, тихо захихикала. Я только вздохнула:

– Горе ты мое, зачем в пруд полезла?

– Лягушек хотела поймать.

– А зачем тебе лягушки?

– Криске в постель подложить. Вот бы она орала знатно!

– Стася, так делать нельзя.

– А бабушка рассказывала, что папа так тетю Амелию в детстве пугал.

Я только скрипнула зубами. И когда только мать Ильи успела такое рассказать ребенку? Нашла, чем хвастаться! Неужели других тем не было? Ведь можно было вспомнить, что Илья всегда любил учиться, что с детства не боялся никакой работы, было дело, даже в пастухи нанимался, чтобы заработать денег. Так нет же, раз за разом я слышала о том, как ее сын сбегал с уроков летом (а кто из детей жаждет учиться, когда за окном жара?), как пакостил сестре, как заблудился в лесу…

Нет, мою бывшую свекровь я узнаю в любом мире!

– Стасенька, я запрещаю тебе обижать Кристину, – сказала я твердо. – На первый раз прощаю – тем более ты сама себя наказала. А в следующий раз возьму розгу. И запру тебя в детской на неделю.

– А Криска мне в постель червяка положила! – тут же принялась ябедничать дочь. – А еще у нее в книжке, розовой такой, с золотыми буквами, хранятся чьи-то письма, но я не знаю, чьи, потому что книжку она прячет в шкатулке, а шкатулка заперта. Я пыталась открыть ножиком, но Татьянка увидела и нож отобрала у меня.

Еще и нож! И снова – нянька не уследила! В самом деле, пора с ней расставаться.

– АннВасильна, там Танька ревет, – сунула нос в мыльню Ксанка. – Говорит, что ее выгонят из дома теперь.

– И выгоню! – фыркнула я. – Пусть новую работу ищет.

– Ура! – пискнула Стаська. – Пусть уезжает! Она злая. Кукол моих отбирает, рисунки рвет, а еще щиплется и говорит, что я – глупая ябеда.

– А я Стасеньке вина принесла, – пробормотала Ксанка, вздыхая. – С перцем и травами.

– Нельзя детям алкоголь, – буркнула я, отбирая у горничной большой стеклянный кубок. – А мне можно. Ух!

Я не люблю красное вино. Я и белое не очень уважаю, разве что шампанского глоток могу себе позволить под новый год, но теперь нервы у меня не выдержали. Я отхлебнула горячую багровую жидкость, поморщилась – фу, какая кислятина! – и сделала еще глоток. Вроде бы даже полегчало. Во всяком случае, я мигом согрелась, трясти меня перестало.

– Ну все, Стаська, вылезай из ванны и в постель. Ксан, а платье спасти удастся?

– А то ж. Пруд ведь всего навсего, не яма с навозом. Прополощу да почищу, будет как новенькое. Ботинок только жалко, разве ж его теперь найдешь? В чем теперь барышня бегать будет?

– Так от Кристинки какая-то обувь, должно быть, осталась?

– Только негодная если. Хорошую-то вы велели моей Ульянке отвезти.

– Что, дырявая?

– Да нет, почти что целая. Дюже страшненькая только, поцарапанная да уже и не модная.

– На новую у нас денег нет, – пожала я плечами. – Будет Станислава в старых ботинках пока ходить.

Глаза дочки немедленно наполнились слезами. Я хорошо знала, какая она у меня модница. Если Кристинка просила дарить ей на именины краски, кисти да фарфоровых кукол, то Стаська требовала колечки, сережки и нарядные платья. В другое время я бы, конечно, сорвалась в город за новыми ботинками. Скорее всего, я через пару дней так и сделаю. Денег нет? Не беда, продам какое-нибудь из своих старых украшений. Но пока пусть Стаська немного пострадает, ей полезно. В следующий раз в пруд не полезет. Может быть.

– Ксан, а еще вино есть?

А ботинок, кстати, Федот нашел. Ксанка его выполоскала, натолкала внутрь старых газет да повесила в кухне сушиться. Пообещала, что будет как новенький.

* * *

Мебель от Донкан-Кичигиной привезли через три дня, вместе с ней приехали и кое-какие инструменты. Я тут же выкинула из головы все ненужные переживания и, надев самое ветхое из зимних платьев, а поверх – старый Ксанкин передник, тут же расставила стулья на заднем дворе. На улице было уже не лето, но дожди еще не начались, днем на солнышке не так уж и холодно, и я, с помощью ломика, киянки и такой-то матери, быстренько разобрала на составляющие все четыре стула. Буфет все же не рискнула – велела поставить в сарай. Его до непогоды точно не успею обработать. А стулья – это же быстро и увлекательно!

Деревянные части стульев некогда были покрашены в красивый сливочный цвет, но покрытие уже потеряло свой лоск, изрядно потерлось и поцарапалось. Рассохся клей, стулья все до единого шатались. Ткань сидений даже очищать не было смысла, только под перетяжку.

– Нынче в моде голубые и алые тона, – сообщила Кристина, которая с любопытством наблюдала, как я пытаюсь очистить слой краски с помощью цикли. – У тети Амелии новая гостиная, там вся мебель красного дерева, а портьеры – голубой бархат.

– Какое мещанство.

– Ну нет, у нее все со вкусом! Жаль, что ты не видела. И мои акварели висят в гостиной, это так приятно!

– Ну-ну. Крис, у тебя растворитель есть? Для красок?

– Керосин. Или бензин. В гараже имеется.

– Э-э-э… – я почесала нос и задумалась.

Растворяет ли керосин краску? В моем мире химическая промышленность куда более развита. У меня были специальные растворители, кислотные. Тут такого, конечно, не найти. Как не найти и шлифовальных машинок. Ничего, я и наждачкой справлюсь. Ручная работа – она успокаивает нервы. Хотя у Аннет нервная система куда прочнее, чем была у меня раньше. Это потому, что она на заводе не работала и телевизор не смотрела. Еще экология, конечно: свежий воздух, крепкий сон, только натуральная пища. И, разумеется, наличие прислуги. Когда не нужно каждый день готовить, стирать и мыть полы, жить все же веселее.

– Я скажу Федоту, чтобы принес керосин, – решила я. – Как думаешь, оставить в цвете дерева или покрасить?

– В красный.

– Ясно, оставляю в дереве. Интересно, морилку уже изобрели?

– Что?

– Забудь. Скажи лучше кухарке, чтобы подала горячий чай. Руки замерзли уже.

– Принести вам какие-нибудь старые перчатки?

– Будь так любезна. Сейчас я закончу с этой ножкой и на сегодня все.

Тоскливым взглядом я окинула груду деревянных деталей. Без нормального растворителя и шлифмашинки это все затянется до самой зимы! Как обидно! И это я еще перетяжкой не занялась, потому что за подходящей тканью нужно в Верейск ехать!

– Анна Васильевна! – во дворе появилась Ксанка. Уперла руки в крутые бока, покачала головой неодобрительно. – Стыдобища!

– А?

– Сама, как какая-то фабричная, в пыли и грязи деревяшки ворочаете!

– А мне нравится.

– Что на это Илья Александрович скажет?

– Его это не касается. Мы с ним теперь чужие люди.

– На ручки свои посмотрите! – не сдавалась горничная. – Мозоли же будут! Ногти грязные!

– И что?

– Неприлично!

– Мне пофиг… то есть, какое кому дело? Я в гости ни к кому не собираюсь, мои ногти разглядывать некому.

– Перчатки наденьте и платок на шею! Простынете ведь!

– Ладно, – сдалась я. – Платок надену. Ксан, а у нас краска для ткани есть какая-то?

– Крапп, чернильный орех, индиго…

– Крапп – это какой цвет? – заинтересовалась я.

– Так красный же.

– Чистый красный или ближе к винному?

– Странные вопросы вы задаете, Анна Васильевна. Темно-красный.

– Отлично! – Я схватила одну из ножек, над которой издевалась все утро, и угрожающе ей взмахнула. – Говорят, нынче красное дерево в моде. Вот сейчас мы из этого белого дерева сделаем красное!

– Так это же обман!

– А кому какое дело? Я же в магазин эти стулья не потащу. Себе в спальню поставлю.

– А можно и мне? – вдруг попросила Ксанка. – У меня в комнате стул совсем ветхий, на него даже сесть страшно. А коли красного дерева, да еще в голубом бархате… Будет как в лучших домах Москвы.

– Посмотрим, – кивнула я. – Сейчас еще разок мелкой наждачкой пройдусь и попробуем покрасить.

– Чудная вы женщина, Анна Васильевна, – вздохнула Ксанка. – Иные вышивкой да акварелями увлекаются, а вы зачем-то столярное дело решили осваивать. Это так…

– Неприлично? – засмеялась я.

– Вот именно. Что люди скажут?

– Чужие не узнают, свои промолчат.

– И то верно. А ну покажите, как вы краску счищаете? Зачем же сами-то, пусть Федот займется. Все равно дрыхнет весь день.

– Испортит же.

– Ну, тонкую работу ему поручать нельзя, а просто краску сошкрябать – любой дурак сможет.

– Посмотрим, – кивнула я. – Много у тебя этого краппа?

– На деревяшки ваши хватит.

Мы с горничной расположились в комнате для стирки. На большой стол расстелили старые простыни, поверх них водрузили ножку от стула. Ксанка в маленьком ковшичке вскипятила воду, бросила туда бурого порошка. Воняло, конечно, зверски, но цвет внезапно вышел отличный. Мы макали в ковшик тканевые тампоны и втирали краситель в древесину. Ножка стыдливо покраснела, но фактуру дерева сохранила.

– Лаком покрыть – и ни одна вша не отличит от красного дерева, – с удовлетворением констатировала горничная.

– Нужно чуть темнее, – не согласилась я.

– А вот высохнет – и увидим. Зуб даю, один-в-один будет. Лаком покрыть – и из этого старья получится чудо-мебель! Продадим задорого.

– Стой, мы же хотели в спальню поставить?

– А это смотря как получится.

Ксанка всегда была прагматична. И торговать умела куда лучше меня. Нет, продавать первые изделия не стоит. Да и вообще, наверное, не стоит. Во-первых, я понятия не имела, как это делать, а во-вторых, я местных порядков не знаю. Как бы меня за подделку мебели не арестовали!