Текст книги "Измена. Финальный аккорд (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Измена. Финальный аккорд

Глава 1. Марк

Я открываю окно. Зимний ветер холодит полуголое тело. Обдавая снежинками. Такие же точно сегодня я видел у неё на лице. И она улыбалась! Впервые за долгое время. И улыбка её, как нектар для моей израненной души.

Невольно вспоминаю, как точно также, открыв окно и замерев в оконном проёме, стоял. Но только не здесь, а в высотке на Батальной. Я иногда езжу туда! Просто мой герой живёт в высотном доме. Мне необходимо воссоздать атмосферу книги, как бы на время стать им.

В ту ночь я писал. Очень долго. Бессонно. Опомнился ближе к утру. Было начало шестого утра, кажется. День занимался. Зимой так неспешно светлеет. Я просто хотел остудиться, остыть...

Помню, как глянул на небо. Там облако в форме пчелы. Подумал в тот миг: «Всюду эти проклятые пчёлы! И теперь никогда не избавиться от этого наваждения».

Господи, как же я корил себя за то, что сделал. За то, что заставил её пережить! Ведь если б не я... У меня, по крайней мере, есть та ночь, украденная, незабываемая, ни с чем не сравнимая ночь рядом с ней. А что есть у неё? Только ненависть. Боль. Наш ребёнок...

Я не могу винить её за то, что она сделала. Ведь даже сейчас мне так жалко её! Эта процедура... аборт. Ведь она же болезненна, верно? Я надеюсь, что это не скажется на способности Ули родить. Если я в придачу ко всем тем бедам, что причинил ей, стану ещё и причиной бесплодия. Господи! Тогда уж мне точно в пору броситься вниз головой.

Усмехаюсь. Зажав сигарету в зубах. Выдыхаю дым в прорезь окна, как ответ на вторжение ветра. В то недавнее утро, я как будто всецело почувствовал всё и сразу. Накатило! Да так сильно... Что, бросив взгляд вниз с высоты шестнадцатого этажа, я не испугался. Я замер. Представил, как долго лететь до асфальта? И больно ли это – умирать?

Я обратился к ней мысленно. Ведь что я ещё мог в тот момент? Я просто отправил ей мысленный зов. В который уж раз моля о прощении. Моля о пощаде. Но не для себя. Для ребёнка! И если тому компенсацией должна стать моя жизнь, я готов...

Я вскарабкался на подоконник... Наверное, тот, кто смотрел в этот час из окна, удивился такому? Странно, что никто не вызвал полицию. Хотя, вероятно, что людям сейчас наплевать на других.

Я бы не прыгнул, конечно. Ведь я не безумец! Но мысль зародилась. Мне стыдно от этой мысли, от этой слабости. Равносильной той, когда я не сдержал свой интимный порыв.

В тот момент зазвонил телефон. Я вцепился в оконный проём. Спрыгнул на пол. Ощутил, как меня в самом деле трясёт.

«Вот дурак!», – отругал себя тут же. Неровен час, поскользнулся бы! И в самом деле убился.

На смартфоне была фотография Ули. И я сперва не поверил глазам. Взял трубку, позвал её. Она, кажется, была растеряна? А, может, и правда, ошиблась, ткнув в меня вместо Артура.

– Извини, я случайно тебя набрала, – сказала Ульяна и бросила трубку.

Я прижал телефон к губам и прикрыл глаза. Случайно? Спасибо на том.

В то горячее утро я убил. Но не себя. А своего героя. Да, чёрт подери! Я убил его. Хотя изначально не планировал. Но этот порыв, наказать себя, был так нестерпим. Полегчало ли мне? Я не знаю. Вот только книга теперь обрела драматичный подтекст.

Докурив, закрываю окно. До рассвета ещё нужно выспаться. Закончить главу. Для кого я пишу? Для неё? Для себя? Я не знаю.

На столе фотография Ули в тонкой рамочке. И взгляд у неё здесь весёлый, озорной. Я давно не видел её такой! Эта жизнь поломала её, словно веточку. И всему виной я.

Сначала эти чёртовы фотографии! И ведь это – лишь часть от той массы, что наснимал в самом деле. Лишь малая часть, которую я рискнул ей продемонстрировать. Не считая поцелуев его с этой девкой. Их объятий и жарких прощаний у двери подъезда.

Я бы мог промолчать. Нет! Я должен был. Только жить с этим, видеть её каждый день, и хранить эту тайну, не смог. Как не смог устоять, когда Уля пришла ко мне после.

Уж не этого ли я добивался? И как убеждал себя в тот момент, что это – знак свыше. Как уговаривал себя, усыплял свою совесть тем, что она напилась. Тем, что она добровольно упала в мои «загребущие руки».

Закрываю глаза, крепко стискиваю зубы. Каждый раз, когда думаю об этом, невольной мыслью, самой первой, отодвигающей стыд:

«Это было чудесно».

Или:

«Вот бы вернуться назад, чтобы вновь пережить».

Больно было лишь раз, когда Уля шепнула:

– Артур.

Я закрыл ей рот ладонью, и продолжил любить. Целовал её грудь, и живот. Целовал её всюду. Дышал ею! Жил ею. Делал своей. Я так ошалел от этой немыслимой страсти, что даже забыл вовремя вынуть. И уже когда сперма пошла, то очнулся, откинулся, вышел из нежной её глубины...

Я не думал. Молился! Я не хотел, чтобы так...

Вот только судьба распорядилась иначе.

Я никогда не узнаю, кто у нас мог родиться. Мальчик, или девочка? Чьи глаза были бы у малыша? Улькины, тёмно-зелёные вечером, светло-зелёные днём. А волосы чьи? А черты?

Господи, это так больно! Думать о том, что не сбудется. Вечно жить тем, что тебе не дано. Немудрено, что мой роман выходит таким нездоровым. Но это как диалог с самим собой. Только бумаге я смею доверить все свои страхи и тайны. Облечь их в сюжетную форму и дать им выход. А иначе сгорю...

Рядом с Ульянкиным фото – пчела. Да, мультик вышел чудесный! Всё же какая она молодец. Я ведь знал! С самого первого дня разглядел в ней потенциал. И я так счастлив, так горд за неё. Вот только... Ревную к Кириллу.

Их совместное фото на сайте мультфильма наводит на мысль: «Уж не начал ли он ухаживать за ней?». Он холост. Он молод. Он теперь её босс. Они видятся с ней регулярно! И я могу лишь гадать, о чём думает эта довольная физиономия в очках. И вид у него, в отличие от меня, жизнерадостный...

Интересно, она съела халву? А тортик хотя бы надгрызла? Ведь это же её любимый. Я помню! «Санчо Панса». Ульянка – лакомка, сладкоежка.

Господи, как мне её не хватает! Хотя бы просто видеть регулярно. Теперь я даже этого лишён. Заслуженно лишён. Заслужил, ничего не попишешь.

Возвращаюсь к работе. Не знаю, решусь ли издать это «чудо»? Сперва, наверное, Борьке покажу. Мы с ним с юности знаем друг друга. Он скажет правду, не станет юлить, приукрашивать. Скажет, как есть! Если это – дерьмо, то не стоит его выдавать за конфетку.

Нет, работа сегодня не клеится. Я смотрю на часы. Ровно десять. Сев на диван, оживляю смартфон. Нашу переписку с Ульяной не стал удалять. Перечитываю её, как художественный роман.

От банального:

«Скоро буду».

До: «Ненавижу тебя. Ты испортил мне жизнь».

В последнее время переписка превратилась в какой-то спокойный, лишённый страстей, диалог. И это меня напрягает ещё сильнее.

«С Новым годом, Ульяна! Я хочу пожелать тебе счастья, успехов в работе. Прости ещё раз. Знай, что я рядом».

Это я поздравлял. А она отвечает:

«Спасибо. Я знаю».

И всё.

Я пишу ей:

«Как тортик?».

Стираю. Выглядит глупо. Печатаю:

«В камерном театре идёт «Холстомер». Ты не хочешь сходить?».

Она молчит. Ну, что ж? Моё дело предложить. И это, как и другие многочисленные предложения, будет отвергнуто.

Любопытно, она ещё ходит на концерты Липницкого? И что между ними вообще...

Вдруг смартфон оживает. Я хватаю его, позабыв обо всём.

«А когда?», – всего лишь короткая фраза. А у меня не хватает эмоций, чтобы выразить всё, что я чувствую прямо сейчас.

Когда? Когда! Чёрт, когда же оно...

Начинаю листать афишу.

«В эту субботу», – пишу, с замиранием сердца жду ответа.

«Я подумаю», – пишет она.

Что ж, подумаю, это уже не отказ! Это надежда.

Билетов у меня ещё нет. Но я намерен их раздобыть прямо сегодня. Заплачу любые деньги, лишь бы разжиться местами, самыми лучшими. С которых будет видно сцену. Знаю, что Улька любит такие спектакли. Там драма. Быть может, всплакнёт? Я утешу. Хотя бы платок протяну! Посижу рядом с ней. Утолю этот голод...

Вот, опять накатило. Каждый раз так, стоит вспомнить!

Я клялся себе удалить эти фото. Не смог. Ведь на них же – она! Я просто их запаролил. Ну, мало ли что? Мой смартфон всегда при мне. Но всё-таки, если...

В папке «ук» я храню то, что другим людям видеть не следует. Никому нельзя знать, что за фото хранит мой смартфон.

Почему УК? Потому, что Уголовный Кодекс. И я нарушил его! Интересно, подай она иск, то меня бы призвали к ответу?

Открываю её, эту папку. А там...

На фоне клетчатой ткани – кусочек груди. Нежный розовый выступ соска, зацелованный мною. Спущенный с плечика кружевной край белья. Матовый плоский животик с пупком, где бывал мой язык. Округлость бедра, и манящий пушком нежно-русых волос, треугольник...

Закрываю глаза, откинувшись на спинку дивана. Тяну воздух сквозь сжатые зубы. От одной мысли об этом меня бросает в жар. Тело как будто простреливает! Такой эрекции у меня даже в юности не было. Даже с Веркой, женой...

Опускаю штаны, воскрешаю в уме её образ. Ульяна. Смеющийся взгляд. Озорная улыбка. И запах. Цветочный и солнечный вкус её кожи. Моя. Ты моя...

«Извини», – смартфон на сидении сбоку жужжит.

Я хватаю его, словно Уля может увидеть, чем я тут занимаюсь.

«В субботу не смогу. Занята».

Настроения как не бывало! Возвращаю на место штаны.

«Жалко, хороший спектакль», – отвечаю.

«Как-нибудь в другой раз», – пишет она.

Я как пёс, наслаждаюсь подачкой. «В следующий раз» и «никогда в жизни» – это вроде как разные вещи? Незначительный, но всё же прогресс.

«Ромашки не успели замёрзнуть?», – пишу я на свой страх и риск.

Она отвечает не сразу. Вместо слов присылает мне фото ромашек, которые я подарил. Они мелкие, белые. Похожие на полевые. Вперемешку с какой-то красивой травой. Знаю, что Липницкий обычно дарил ей розы! А она как-то раз обмолвилась, что, мол, любит полевые, но стесняется мужу сказать...

На фото ромашки выглядят бодро.

«Спасибо», – отправляет вдогонку.

«Я рад, что тебе нравится», – отвечаю.

«Извини, Марк, я спать», – пишет Уля.

И маячок, горевший зелёным светом рядом с её именем, гаснет. Я хочу написать, но не решаюсь. И только шепчу в тишину:

– Доброй ночи, любимая.

Глава 2. Ульяна

Когда возвращаюсь на кухню, то мама уже подготовила мне «угощение». Я закатываю глаза и кошусь на стакан с содержимым зелёного цвета:

– Мам, ты опять со своими смузи?

Мама всерьёз озабочена тем, как я питаюсь, как сплю и как выгляжу. Кажется, она в детстве не так заботилась обо мне, как сейчас.

– Так, а ну пей! – гневно цокает, повернувшись ко мне от плиты.

Я сажусь и, отставив стакан в сторону, тянусь за тортом. Мой излюбленный Санчо! Уже порезан на кусочки. Один из которых беру.

Мама тут же его отбирает и возвращает обратно стакан:

– Торт после смузи!

Я с мучительным вздохом смотрю на неё:

– Ма, ну я ж не ребёнок?

– А кто ты? – вытирает она мои пальцы салфеткой. Те извазюканы в креме.

Тут же, оставив готовку, садится на стул и без зазрения совести ест мой кусочек торта. Мне назло!

– Вообще-то это для меня принесли, – напоминаю, берясь за стакан. Сперва нюхаю. Запах в целом съедобный…

– Ну, Марк же не знал, что ты в положении, – язвительно хмыкает мама, – А иначе бы принёс тебе что-то полезное. Орехи, к примеру! Изюм, курагу.

Я, отпив глоток смузи и покривившись для вида, продолжаю тянуть по глотку.

– Ой, да не морщись ты так! Там морковка, авокадо, да ещё и банан! Всё полезное, всё для ребёнка, – отвечает мамуля, поедая мой торт.

Я вздыхаю. Она между тем, «деликатно» возвращается к теме осведомлённости Марка:

– И когда ты собираешься ему сказать?

– О чём сказать? – тяну время.

– Ульян! – возмущается мама, плюнув на столик тортом.

Я смеюсь:

– Никогда.

– Ну, не дури! – злится она, – Всё равно же узнает.

– Чем позже, тем лучше, – отвечаю серьёзно.

Ромашки, которые он подарил, распушились, отогрелись, и выглядят так, будто бы только что с поля. Хотя на улице мокрая зима. Снег тычется белыми хлопьями в стёкла.

Январь на исходе. Животик уже слегка выпирает. Но в свободной одежде не видно пока. Вот я и ношу свободное, как минимум на размер больше, чем нужно. Благо, сейчас оверсайз в моде!

– Ну, ты же запишешь его отцом? – уточняет мамуля.

– Не знаю, – пожимаю я плечами, – С какой это стати? Мне от него ничего не нужно. Я рожу для себя.

– Для себя, ну, понятно, – машет мама рукой, – Я имею ввиду, алименты? Не нужно тебе, о ребёнке подумай. Тисман – денежный мужик, щедрый. Не поскупится!

– Я же сказала, мам, – начинаю я злиться, – Мне от него ничего не нужно!

– Вот же упёртая! – цокает мама, доедая второй по счёту кусок.

– Папе оставь, – говорю.

– Чего папе оставить? – уточняет вошедший на кухню отец.

Лысина от света лампы сияет, на кончике носа очки.

– Тортик, папуль! – предлагаю ему.

Папа гладит животик. Тот у него, навскидку, тянет на шесть месяцев примерно. Скоро сравняемся!

– Это кто ж такой щедрый? – окинув взглядом «дары», уточняет папуля, – Артур, али Марк?

– У нас и ещё один кандидат имеется нынче, – мама с ехидцей косится, – Кириллом зовут. Новый Улькин начальник.

– Ох, сердцеедку вырастил, ты погляди! – шутливо журит меня папа.

Я по-детски краснею. Мы с мамой не стали ему говорить про нас с Марком. Он думает, я «отомстила» Артуру. Ни к чему папе знать! А то ещё удар хватит. Он и так тяжело перенёс обе новости. Одну – от расстройства. Другую – от радости. Что станет дедом, воспринял в слезах.

– Ну, а то! – подхватывает мама, – Замужем за одним, ребёночка ждёт от другого, а глазки третьему строит!

Я окончательно заливаюсь краской. Допив смузи, встаю:

– Да ну вас! – и, прихватив кусочек торта, ухожу в свою спальню.

Здесь всё как в детстве. В углу колыбельная. В ней плюшевый мишка, зайка с бантиком на ухе. Я сажаю пчелу, принесённую Марком. Машинально берусь за деревянный край и начинаю качать.

– Баю, баюшки, баю, не ложися на краю, – вырывается тихо.

Усмехаюсь самой себе. Как жить? Не представляю! Но знаю одно. Я рожу малыша. И я буду любить его сильно. У него будут чудесные дедушка с бабушкой. Двоюродный братик и дядя. А папа? Ну… Как повезёт.

Смартфон на тумбочке пиликает. Я беру его в руки. Вздыхаю.

Марк пишет:

«В камерном театре идёт «Холстомер». Ты не хочешь сходить?».

Знаю этот спектакль. Была на нём как-то с Артуром давным-давно. Плакала, помню. А он не смотрел! Слушал звуки. Сказал мне потом, что озвучка была бездарная.

«А когда?», – уточняю.

Хотя не пойду. Ведь знаю заранее! Так зачем тогда спрашиваю? Чтобы не отказывать сразу. Всё-таки, Марк озаботился. Тортик принёс.

«В эту субботу», – пишет он вскоре.

Я сажусь, прячу ступни под себя. Я так много раз думала, как расскажу ему правду. Конечно же он не оставит меня! Но хочу ли я этого?

«Я подумаю», – пишу.

Я скучаю по нам прежним. По «Тисман Паблишинг», в котором работала с юности. По нашему коллективу, где каждый старался как мог! По тому времени, когда могла войти в кабинет Марка. Шутить, улыбаться ему…

Злость улеглась, но обида осталась. «Питер Ко» не заменит мне этого! Слишком срослась я с издательством. До такой степени, что как-то раз увидав Веронику в бассейне, пустила слезу. Я же терпеть не могу Веронику Беляеву! А вот увидела и накатило.

«Извини, в субботу не смогу. Занята», – пишу Марку.

Концерт в филармонии тоже в субботу. Липницкий заявлен как «гвоздь». Думаю, может, сходить? Подарить ему каллы? Мы не виделись с ним с той встречи в кафе. Когда я ушла, объявив об аборте. Филармония, очевидно, не в курсе того, что маэстро с душком. Их кассирша звонила, сказала, что мне, как обычно, отложит билеты в партер.

«Жалко, хороший спектакль», – пишет Марк.

«Жалко у пчёлки», – хочу написать. Неужели, он думает, это в порядке вещей? Что можно загладить вину вот так, пригласив меня в театр?

«Как-нибудь в другой раз», – выбираю нейтральную форму.

То, что случилось, уже не стереть. Он прав, что малыш ни при чём! Ребёнок не виноват, что его отец поступил со мной так… отвратительно. И теперь каждый раз, видя Марка, я представляю себе во всех подробностях, как это было. Как он меня… Сколько раз? И в каких позах? И этот стыд, этот жуткий немыслимый стыд вынуждает меня избегать его взгляда.

«Ромашки не успели замёрзнуть?», – пишет, снабдив сообщение смайликом.

Ромашки. Я шумно дышу. Луна между шторок глядит на меня с укоризной. Устав сидеть, отправляюсь на кухню. Мамуля с отцом смотрят телик в гостиной. Оставленный мамой свет над газовой плитой превращает кухню в уютный кокон.

Я делаю фото ромашек. Красивые, правда! Невинные, нежные. Совсем не такие, как я.

«Спасибо», – пишу. Отправляю ему фотографию. Хочу написать, чтобы больше таких не дарил. И вообще! Не приходил. Мне не радостно видеть его. Слишком больно…

«Я рад, что тебе нравится», – пишет Марк.

Рад он! Подумайте только?

Я глажу живот. Спать не хочется. Мысли блуждают в моей голове, как шальные. Кирилл ведь тоже не в курсе, что я в положении. Это пока он любезен со мной. Даже кажется, слишком! А вот узнает, и тоже поставит крест на мне, как на женщине. Ну, кому охота воспитывать чужого ребёнка? Кому-кому? Липницкому! Сам предложил. Только я не хочу.

Так что, при всём богатстве выбора, мне суждено быть одной.

Пишу сообщение:

«Извини, Марк, я спать», – и выключаю звук.

Мелкие, яркие, буйные «солнышки» белых цветов смотрят в разные стороны. Я вытягиваю из букета самую ближнюю ромашку. Начинаю отрывать лепестки, про себя говоря: «Любит, не любит, любит, не любит…».

На третьей, когда лепестков на столе уже целая горка, в проёме кухонной двери появляется мать.

– Ты чего истребляешь цветы? – отбирает последний.

– Подожди! – возмущённо встаю, сосчитав лепестки.

Вот же чёрт! Опять выпало «любит».

– Как ребёнок, ей Богу! – вздыхает мамуля, бросив в урну три стебелька, – На кого хоть гадала? – уточняет, присев к столу.

Я машу рукой:

– Какая разница?

Мама же, вынув из вазы одну, принимается рвать лепестки.

Я смеюсь.

– Не мешай! – отзывается мама, шепча заклинание всего из двух слов.

– Любит! – произносит она, наконец, дойдя до финального лепесточка.

– Ну, а ты на кого? – вопрошаю.

– На отца твоего, на кого же ещё? – отвечает она. И мы обе смеёмся.

Глава 3. Артур

Белка лежит на боку. Её хрупкое плечико мерно вздымается. Дремлет, наверное? Кожа у неё такая белая, словно фарфор. Ещё и поэтому «Белка»! На фоне её тела, светлого, мраморного, почти безволосого, моё собственное кажется каким-то чумазым, первобытным что ли.

Первый наш раз состоялся уже так давно. Но я до сих пор помню! Ведь я же фактически взял её силой тогда…

Это был очередной наш урок. Я тогда уже учил, преподавал официально. Ко мне приходили в основном подростки. Она была самой старшей моей ученицей. Это она предложила уроки давать! И я никогда не брал с неё плату.

Бэла неизменно всегда оставляла мне деньги на тумбочке. А я на эти деньги покупал ей какие-то подарочки. И тоже их оставлял. И наблюдал, как она радуется, одновременно смущаясь и пытаясь выразить своё недовольство тем, как я расходую деньги.

Мы как-то играли в четыре руки. Её пальцы задели случайные клавиши. Вдруг меня точно громом ударило!

– Стой, – попросил, – Повтори.

– Ч-то повторить? – испугалась она.

Я на память воспроизвёл этот мелкий «дефект». Переход из е-минора в адажио.

– Ну-ка подыграй мне, – поставил её на «позицию».

Пальчики Бэлы давили на клавиши ровно и монотонно. А у меня в голове между тем проступала структура симфонии. Точно как у Ульянки на фотографиях, когда она их проявляла, проступали силуэты людей и домов. А у меня обозначилась музыка…

Я наиграл, записал, зачеркнул. Записал новый темп, новый ритм, шаг ускорил, замедлил. Приблизил к развязке. Это был ещё только набросок чего-то большого. Но главное я уловил! Даже взмок.

Бэла, к моменту, когда я закончил записывать, тихо, как мышка, сидела по правую руку.

Помню, как я повернул к ней лицо, улыбнулся, сказал:

– Ты – моя муза.

Глаза её вспыхнули, грудь поднялась и застыла. Так, словно она задержала дыхание.

Не помню, как стал целовать её в губы. Как Бэла сперва отвечала, затем её руки упёрлись мне в грудь.

– Артур Яковлевич, пожалуйста… нет, – прошептала она.

Только я уже был глух к этим её мольбам. И в каждом её «Нет» слышал отчетливое «Да, да, да».

Я не сумел расстегнуть и порвал её платье на вороте. Спустил ткань с нежных плеч. Принялся целовать…

– Пожалуйста… Что вы делаете? А…ртур Як-ковлевич, – прошептала она, когда моя рука пробралась к ней под юбку.

Я нащупал всё разом! И влагу, и дрожь, и мурашки на бёдрах… И совершенно утратил контроль над собой.

После этого Бэла лежала и плакала. Отвернувшись от меня спиной и завернувшись в простыню. Тогда ещё моя квартира была такой, «лысой».

– Что же теперь будет? Зачем же вы это…, – не прекращала она всхлипывать.

Я сидел у окна и курил. И смотрел на её вздрагивающие плечи. И думал: «Какого же хрена я только что сделал?».

– Всё хорошо будет, слышишь? – сказал ей, – Прости.

Она успокоилась и рассказала мне о своём первом опыте. О том, как её изнасиловал парень на свидании. И тоже, как я, на её «нет», не обратил никакого внимания. Вот тогда я действительно ощутил себя полным уродом!

– Прости, девочка, – принялся гладить её плечи, – Прости. Я не хотел, чтобы вышло вот так. Я же просто… Ты же просто… Ты вернула меня к жизни, понимаешь? Это ты! Это всё ты.

В этот раз она уже сама заключила моё колючее от щетины лицо в свои нежные ручки. Посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

– Я люблю вас, Артур Яковлевич! Я вас больше жизни люблю.

Ну… и у нас случилось всё во второй раз. И уже безо всяких там «нет». Только «да» звучало теперь из её приоткрытого ротика…

Это было давно. Я хотел соскочить. Не единожды! Даже не раз расставался с ней. Но, указав ей на дверь и порвав все связи, натыкался на эту «дыру». Она возникала всегда, когда Бэлы не было рядом. Насколько же сильно нуждался в ней. Настолько же сильно хотел оттолкнуть. Когда она рядом, гоню! А когда её нет, призываю.

Вот, как и сейчас. Оттолкнул. И призвал. Сам же первым набрал. Позвонил, попросил:

– Приходи.

И она не пришла. Прибежала! Ворвалась. Запыхавшись с улицы. Принеся с собой ветер зимы. Я, разгорячённый игрой, прижал её к себе и уже не сумел оторваться.

Белку нужно принимать как лекарство, дважды в неделю. И я принимал! Эти две жизни, как параллельные прямые, никогда не должны были пересечься. Белка никогда не претендовала на что-то большее. Уют навела, это да! Но я и не думал, что этот уют Ульяна воспримет вот так, очевидно.

Ну, шторы! Подумаешь, шторы? Что я сам не мог шторы повесить? Ну, каллы эти чёртовы в вазе. Уж сколько я раз порывался их выбросить. Только не смог. Это любимые цветы Белкиной мамы. А она до сих пор страдает по ней.

В общем, запутался я, потерялся. Не знал, как быть! Не мог отказаться от Ули. Ведь она – это всё. И от Бэлы не мог. Просто Бэла, она как цветочек. Который сорвал, и поставил в вазу. Не будешь менять ему воду, погибнет. У неё даже матери нет.

Улька всегда была в чём-то сильнее меня. Приземлённее, что ли? Хотя и она – не рабочий класс. Но до меня далеко! Рисунки и фотки – ведь это не музыка. В музыке чуткость важна. А в художке делов-то – стирай, да рисуй! Это Тисман её подтолкнул. Если б не он, то она бы так свадьбы и щёлкала.

Интересно, чего она из «Тисман Паблишинг» ушла-то? Неужто старина Марк вдруг решил приударить за Улей? Я ведь знал, что он к ней не ровно дышит. Оно видно за версту! А Улька, такая наивная, делала вид, или правда не знала.

Теперь она работает в каком-то «ПитерКо». Там же мультфильмы снимают. Мультфильм получился зачётный! Я, правда, весь не смотрел. Не сумел. В горле встал ком. Ведь мы же с ней вместе этих пчёл сочиняли! Я же ей сюжеты подбрасывал. Вот это, к примеру, где Уся и Буся вместе смотрят кино. Или на море летят, и у Буси от тяжести сумок испарина…

Сучка она, Севастьянова. Ведь я же готов был простить ей измену. Простил! И ребёнка готов был воспитывать. Чужого, на секундочку, ребёнка! От какого-то там мужика, который кончил в неё. Это нормально вообще?

Ведь я же нутром ощутил в то самое злосчастное утро, когда она заявилась домой, что с мужчиной была. С мужиком! Запах этот, и взгляд. Да всё разом! Но поверил ей. А она обманула. Обман ей простил. А вот это… аборт. Не прощу.

Белка делает вздох, и, откинувшись на спину, продолжает дышать, выставляя моему взору два упругих, увенчанных красными точками холмика.

Я усмехаюсь, провожу языком по губе. Осторожно касаюсь сосочка. Белка стонет тихонечко. И я чуть сильнее сжимаю его.

– Артур, – повернувшись ко мне, она улыбается.

Она зовёт меня всегда только так, полным именем. Так как сокращения разные, на её взгляд, недостойны меня. Я – король. Я Артур. Я – Великий.

– Иди сюда, моя спящая красавица, – обнимаю её, зарываюсь носом в копну тёмных, как крыло ворона, волос. Белка тёплая, манкая, нежная…

Но почему-то я вижу совсем не её.

– Слишком поздно, Артур, – слышу я голос Ульяны. И перед мысленным взором её равнодушный, решительный взгляд.

Чёрт возьми! Да ведь этот ребёнок не мой. А чувство такое, что мой. Что она моего погубила. Убила. Лишь бы только не быть со мной рядом. Убрать меня из своей жизни подальше. Как ненужный элемент.

Стерва! Сука. Ненавижу её. И люблю… До сих пор люблю! И ненавижу.

– Дрянь, потаскуха, – шепчу, позабыв обо всём.

Руки Бэлы скованы моей ладонью у неё за спиной. Лицо её тонет в подушке. Она что-то стонет сквозь пух. Я уже не внимаю мольбам. Я вошёл! Я внутри. Я рычу и вторгаюсь…

– Вот так! Так! Так! Поняла? Поняла? Ты моя! Ты моя! Сука, дрянь! Ты моя! – я кончаю так бурно, упав, распластавшись. Впиваясь затылком в подушку. И видя, подёрнутый дымкой дурмана, лепной потолок.

Белка плачет, скрутившись в узелок на кровати.

«Господи, да что ж я за зверь?», – укоряю себя.

– Бельчонок, малыш, ну прости, – набросив на нас одеяло, я притягиваю её к себе. Она дрожит и всхлипывает, как маленький нежный зверёк. Напуганный страшным охотником.

– Что я не так сделала? В чём я виновата? – шепчет сквозь слёзы.

Я веду носом по шее, где только что кусал:

– В том, что ты сводишь меня с ума, превращаешь в животное, слышишь?

Притихнув, она жмётся спинкой ко мне.

– Пробуждаешь самые низменные инстинкты, – продолжаю в своё оправдание.

Бэла теперь усмехается:

– Правда?

– Конечно, – обнимаю её крепко-крепко.

– Я тебя люблю, – отвечает она, – Даже таким, ненасытным.

Теперь уже я усмехаюсь. Сказать, что я её тоже люблю? Это слово, «люблю». Я его ненавижу! Теперь никогда никому не скажу.

– Я тебя тоже, – роняю на выдохе.

Успокоенная этим, Белка опять принимается ровно дышать. Жаль, что я бесплоден! Говорят, от смешения разных кровей получаются очень красивые дети.