Текст книги "Измена. Финальный аккорд (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Я прыскаю со смеху! Прячу лицо у него на груди. Слёзы ещё продолжают стекать по щекам, но я громко смеюсь, вытирая их пальцами.

– Ну, вот, плакса-вакса, перепачкала мне новый свитер, – журит он шутливо, когда я, отодвинувшись, вижу пятно от своей чёрной туши.

– Ой, Кирюш, ну прости! – прижимаю я палец к губам, – Это тушь! Отстирается. Ну, а если нет, то я куплю тебе новый. У меня теперь столько деньжат, что могу замахнуться на брендовый. Какой хочешь? Дольче и Габбана, или Гуччи? Выбирай!

Он поправляет очки:

– Как ты меня назвала только что?

– Ой, – удивляюсь, – А как? Я не помню. Кириллом?

– Кирюшей, – смущается он, – Меня так только мама звала. Да и то ещё в детстве.

– Ну и зря, – говорю, – Тебе очень идёт!

Он убирает прилипший к щеке волосок, отчего я вздыхаю.

– Ульяша, – задумчиво шепчет.

И сердце стучит в унисон. Это глупо, наверное? Как-то по-детски. Гормоны и прочее. Можно и так. Но вот эта возникшая связь между нами. Я и хочу, и боюсь сделать шаг. Дружба сильнее любви! Потеряв и её, я утрачу надежду на большее.

– Пойду, а то мама обыщется.

Он отпускает меня неохотно:

– Иди.

Машу от подъезда. Зачем я ему? Да ещё и в придачу с ребёнком?

Девчонки в агентстве судачат, что в прошлом Кирилла – большая любовь. И не просто любовь, топ модель. Какая-то даже известная вроде. Он от неё бежал из Питера к нам в Калик? Почему? Не срослось? Изменил? Изменила?

Всё это пока не решаюсь спросить у него напрямую. Боюсь, что по взгляду увижу, прочту, что любовь не прошла. Отпустило на время. Как и меня, вероятно? Ведь сердце при мысли о муже, стучит до сих пор…

Дома, поддавшись соблазну, я гуглю. «Евгения Колина фотомодель». Не сразу, но мне удаётся найти в интернете статью про неё. Уроженка Санкт-Петербурга. Ей всего 25, почти что ровесница Бэлы! Окончила школу моделей, ещё и физкультурный ВУЗ какой-то. Танцевала, преподавала, играла в кино в эпизодах. В общем, за свою короткую жизнь эта крошка успела покуролесить.

Но даже не это ранит меня сильнее всего. А её фотографии, которые я нахожу на одном тематическом сайте, где модели, как шлюхи, за час предлагают себя. А точнее, своё тело в аренду. Для фоток там разных, реклам…

Нет, я злюсь, конечно! На самом деле тут всё цивильно. Никакой похабщины. Да и портфолио этой Евгении так впечатляет своей красотой. Я, как фотограф со стажем, могу оценить её внешность. Яркая. Стройная. Фотогеничная. Волосы ниже лопаток. И ноги от самых ушей.

Возникает вопрос. И что же такая гламурная фифа нашла в милом, добром, очкастом Кирилле, который на много лет старше и внешностью сильно скромнее её?

Ответ возникает мгновенно! И я сама отвечаю себе. То же самое, что и Артур в своё время нашёл в миловидной, но очень посредственной внешне Ульяне. Во мне.

Глава 19. Артур

От дубайцев пришёл официальный ответ. «Пианист, лауреат международных премий и конкурсов, а также артист России, Липницкий Артур Яковлевич с выступлением длиною в три композиции, будет добавлен в программу музыкального фестиваля».

Потрясающе! Разве я не об этом мечтал? Разве не должен я прыгать от счастья? Только вот что-то не хочется. Сам не пойму, почему.

Вот у Витьки сижу. Думал, он что подскажет! Друг, с которым мы знаем друг друга ещё с института, весьма переменчив. Когда вдохновение есть, Витька жив. Он общается, пьёт и ебёт всё, что движется. Но когда вдохновения нет, Витька в буквальном смысле умирает. Он может целыми днями не есть. Неделями не пить спиртного вообще. И не трахаться месяцами! Так, что всё уже мхом покрывается всюду. И в такие периоды лучше к нему не ходить.

Но мне повезло. У него благотворный момент. Витька творит, он живой. Даже слишком! Весь в краске, в штанах, тоже «красочных». По квартире разбросаны вещи, не только его, но и в том числе женские.

Как узнал про меня, тут же выгнал всех баб. И теперь распивает коньяк на двоих. Тут не много! Сегодня мать ждёт на ужин. Так что я вынужден пить по чуть-чуть.

А Витёк не стесняется. Он у себя дома! Ему не перед кем держать отчёт. Родители живут отдельно. Эту квартиру снимает. А женщины нет. В смысле, нет постоянной. Вот как раз об этом мы с ним и спорим сейчас.

– Как ты можешь без баб обходиться? – интересуюсь, ставя рюмку на стол.

– Почему же без баб? – смотрит Витька, – Я ж не импотент! Так, секса в моей жизни хватает.

– Ну, сексом единым сыт не будешь, – говорю, бросив в рот колбасу.

Вместо закуски Витёк берёт сигарету:

– А что ещё с них взять? Только трах-тебидох и приплод, если надо.

Такая его простота в отношении женщин коробит даже меня. Хотя я ведь мужик!

«Вжик-вжик», – как бы сказала Ульяна.

– Ну, любовь там, привязанность, – говорю.

Витька тычет в меня сигаретой. Табачный дым вынуждает меня закурить.

– Вот эта херня обычно всё портит, – эмоционально хрипит в мою сторону, – Как только привяжешься, знай, тебе кранты! Я избегаю привязанностей. Только чую, влюбляюсь в кого-то, сразу ищу в ней изъяны.

– И что, получается? – хмыкаю я удивлённо.

– Всегда! – издаёт он смешок, – Вот, к примеру. Недавно мутил с одной юной девой, моделью. Красооотка, каких поискать! Я её, рисовал, кстати, голой. Посмотришь потом. Ну, так вот! Пока трах-тебидох, все дела, я держался. Но как только она начала эти глупые вопросы транслировать. Ну, знаешь, мол: «Кто я тебе?», или «Куда движутся наши отношения?». Я понял: «Пора».

– Ну, и что же ты сделал? – мотаю на ус.

А Витёк продолжает делиться со мной простодушно своими «секретами»:

– В тубзик зашёл сразу после неё! Ну, как она по-большому сходила. Ты прикинь, модельки те ещё засранки? И воняет их дерьмо не Шанелью, а просто дерьмом. Как у нас!

Он смеётся.

– Ну, так себе способ, – бросаю.

Мы с Улькой когда жили, столько раз «догоняли» друг друга. И даже смеялись по этому поводу. Чёрт! Жалко вспомнить. Смеялись всё время, шутили друг над другом. И было так весело, так хорошо…

– Ну, или вот, например, – продолжает Витёк,– Недавно одна бизнес-леди была. Возрастная немного, но пылкая! Ну, меня поначалу она забавляла как раз своим опытом. А потом начала предъявлять. Мол, где был? С кем встречался? Чего-то я должен был ей объяснять. Я решил, что пора!

Усмехаюсь:

– Только не говори, что ты спрятался в тубзике, чтобы застать весь процесс, так сказать?

– Фу! – морщится Витька, – Ты за кого меня держишь? Я ж не из этих! Ну, как их там… Вот! Я просто однажды лежал и смотрел ей на спину. А там, чёрт возьми, столько родинок. И даже не родинок, этих, ну как их зовут? Бородавок, наверное! А на одной из них волос такой, настоящий и жёсткий. Я дёрнул, а она как проснётся и как заорёт. В общем, снился мне долго потом этот волос. Бррр! – дёргает он плечами, как будто прямо сейчас его видит.

Я хмыкаю:

– В целом, неплохо. Но тоже не факт.

Вспоминаю Белкину спину и попку. Кожица белая и родинки редкие. Как-то однажды заметил одну на её ягодице. Сказал! Обещала провериться у дерматолога. Кстати, стоит спросить, не забыла ли…

Мы сидим ещё где-то полчасика. Витька в стельку. А я ничего, бодрячком!

– Ну, ладно, – треплю друга за спину.

– Ты это, давай, привези мне магнит! – напутствует он, – Сделай там всех, Мастроянни!

– Мастроянни актёром был, – напоминаю Витьку.

Он машет рукой:

– Один хрен, элита!

На улице свежо и немножечко сыро. Зима отступает. Но это ещё не конец. Интересно, как будет в Дубае? Там ведь круглый год лето, пески. Да, наверное, всё-таки, Белку возьму. Не хочу один ехать. Конечно, я не один, я с командой. Со своим скрипачом, дирижёром своим. С концертмейстером, даже с гримёром. В общем, почти как звезда!

На днях меня снимут для сайта и для газеты. Теперь я – гордость нашего города. Да что там города. Гордость страны! Как в старые добрые «предпандемийные годы». Мэр города выделил нашей команде бюджет на поездку. И с той стороны перепало. Так что своих много тратить не буду. Вот только Белке билеты куплю…

Мама встречает с порога. Мясные запахи вьются вокруг меня, зазывая на кухню. Я понимаю, что ел слишком мало. А выпил достаточно! Мать, тут же унюхав пары, укоряет меня:

– Артюшенька, пил?

– Ну, мы же с Витьком посидели немного, – разуваюсь.

– А мы уже ждём тебя с ужином, – вдохновляется мама.

– Мы? – замираю с одним наполовину снятым ботинкам. Второй падает на бок.

Неужели, Ульянка вернулась? Захотела со мною в Дубай? Передумала! Может быть, Тисман ей что-то сказал, или сделал, и чаша весов перевесила?

Тут из-за угла, за которым находится кухня, выходит смущённая Бэла. На ней тёмно-синее платье. Я, кажется, видел его.

– Бел…, – собираюсь назвать её Белкой, но при маме стесняюсь, – Бэл, что ты делаешь здесь?

Она улыбается, заправляет за ушки свои ровные волосы:

– Это Ида Карловна меня пригласила. Я помогала ей ужин готовить.

– Бэла чудесно готовит. Она молодец! – распинается мама.

И чего меня так раздражают её поощрения? Вот Ульяну она не любила. И это во мне вызывало протест. Мальчишеский, глупый протест! И хотелось быть с Улей. А с Белкой, при маме… Есть в этом какое-то противоречие. Странное чувство, что всё это как-то неправильно, криво, как будто навязано кем-то. Не я выбирал! За меня.

– Ну, что? За стол? – поторапливает мама.

– Да, – говорю, – Сейчас руки помою!

На столе всевозможные яства. Вино. Разносолы. Даже бутерброды с маслом и красной икрой.

– Ну, вы, девчонки, расстарались, конечно, – смеюсь я, садясь на тот стул, где обычно сижу.

А тот, где обычно сидела Ульяна, уже занят Бэлой. И мне почему-то от этого так неуютно и тиско. И хочется встать и уйти!

Я открываю вино, разливаю его по бокалам. Мама сегодня в ударе. Всё говорит и говорит. Сперва об отце. О том, как бы он мною гордился. Не уверен, признаться! Он никогда не хвалил, просто кивал в знак одобрения. Со мной он был сдержан. А я так нуждался в его похвале…

Белка краснеет. Ещё бы! Первый раз мы вот так, у меня.

– Мам, ну хватит меня нахваливать, как будто я лошадь!

– Ну, почему лошадь, милый? – тянется мама ко мне через стол.

Я беру её руку, сжимаю.

– Ну, почему я не могу похвалить своего сына? Порадоваться за него, наконец? Вот видишь, ты смог! Ты добился. И это – начало большого пути.

А мне это видится так, что я где-то в середине. Начало было там, с Улей. С ней же я пережил свои взлёты, падения. А теперь по прямой, сам не зная, куда эта линия выведет…

– А я была уверена, что так и будет, вот только сглазить боялась, – тихо делится Белка.

Я усмехаюсь:

– Ну не сглазила ведь?

– Потому, что молчала, – смотрит она на меня, – Счастье любит тишину.

– Поддержу! Очень верная фраза, – мать опять поднимает бокал.

– Мамуль, а может, тебе уже хватит? – считаю в уме, сколько выпила мама. Она же обычно не пьёт. Так, пригубит немного. А тут, осушила до дна! И уже не впервые.

– Артур, ты какой-то совсем не весёлый? – пытается Бэла отвлечь.

Коротко хмыкаю:

– Сам не пойму.

– А вот я понимаю! – тут же находится мама, – Как говорил Фридрих Ницше: «После опьянения победой возникает всегда чувство великой потери». А это победа, сынок!

Я киваю и пью. Ницше, пожалуй, был прав. Вот только чувство потери касается вовсе не музыки.

Когда завершается ужин, то я выхожу на балкон покурить. Белка помогает маме на кухне. Но та отправляет её, «посмотреть», как там я.

Она, кутаясь в куртку, становится рядом со мной. Кладёт на плечо невесомую руку:

– Ты как?

Пожимаю плечами, отчего её рука соскальзывает:

– Нормально. Устал.

– Ну, тогда я домой? – произносит она.

Я хмурюсь, едва не сболтнув: «Ну, естественно». Неужели, она думала, что я предложу ей остаться здесь на ночь? И спать на постели вдвоём, где мы спали с Ульяной. Только с Ульяной и больше ни с кем!

И теперь, Боже мой, только в этот конкретный момент, понимаю… Я никогда не смогу привести сюда Бэлу. И никого не смогу. Эта кровать, наше любовное ложе, оно как оставшийся памятник нашей любви.

– Да, бельчонок, езжай. Я тебе такси вызову. Я бы отвёз, просто выпил.

– Не волнуйся, любимый, я справлюсь, – она прижимается тёплой щекой к моей правой руке, – Поцелуй меня только сейчас, а то я при маме стесняюсь.

«Мама?», – опасливо думаю я. Она называет её просто «мама». Уже?

Подавляю в себе эту глупую ревность. Ведь у Белки нет мамы! Да как я могу?

Повернувшись, ловлю её губы своими.

– Воняю же, – морщусь я, чувствуя дым сигарет.

– Пахнешь, – Бэла тянется ближе, теснее, желая углубить поцелуй.

– Поедешь со мною в Дубай? – предлагаю, поддев её талию и понимая, что это желанное тело не хочется здесь оставлять.

– С тобой на край света, – шепчет она, трогая нежной ладошкой мою колючую щёку.

Глава 20. Марк

Сегодняшний день, пожалуй, стоит занести в анналы истории нашего дома. Ибо впервые за всю историю «Тисман Паблишинг» некто из нашей династии публикует свой собственный труд.

С лёгкой подачи Бориса и при поддержке коллег, я это сделал. Отправил в печать и размножил свою рукописную драму. Свой первый серьёзный роман! Нет, были и прочие. Возможно, издам их потом, в виде сборника новелл. Но этот конкретный плод моей долгой и кропотливой работы, он мне особенно дорог. Почему? Потому, что меня вдохновила ОНА.

Презентация книги проходит в одном из наших книжных магазинов. Двери открыты для всех! И здесь, кроме прессы, коллег и знакомых, есть просто случайные гости. Зашли на «чаёк». В центре стоит композиция. На столе пирамида из моих книг.

«Наедине», так я назвал свой роман. Потому, что писал его наедине с самим собой, все эти годы. Потому, что это, по сути, и есть – диалог с моим внутренним я.

В прессе меня уже окрестили «российской версией Бернарда Вербера». Я читал его книги. Французский философ, фантаст. Не отрицаю, во многом идеи созвучны. Но кто из творцов не заглядывал в жизнь после смерти, не пытался представить её на свой лад?

Убив своего героя, я вернул его к жизни. Конечно, это не та жизнь, какая была у него на земле. Но свою возлюбленную Дайану мой Маркус не покинул. Он вернулся к ней в образе ангела, и охранял до конца её дней.

Девочки делают чай. Продавщицы, а также Маринка и Ника. Тёть Катя суетится, предлагая всем свои фирменные пончики. Так что желающих хоть отбавляй! А я сижу за столом и ставлю автограф на книгах.

«Дорогому читателю! На долгую память. Марк Тисман», и подпись.

Один экземпляр, самый первый, мой «первенец». Я оставил его, подписал по-другому. Пустая от прочих заметок страница содержит всего одно слово: «Прочти».

Я так ждал, что она будет здесь! Я наивно решил, что захочет поздравить с дебютом. Хотел эту книгу вручить лично ей. Но придётся отправить курьером. Можно было решить, что Ульяна не в курсе. Но вряд ли такое возможно! Новости в прессе, во всех городских и культурных каналах и даже по местному радио. Борис постарался, чтобы реклама, как первый апрельский сквозняк, просочилась повсюду.

Я дал интервью, позволил заснять для журнала свою физиономию. Вероника уже купила журнал, показала! Мне кажется, я получился ужасно на фото. Как будто взрослее, чем есть. И серьёзнее. Хотя и пытался улыбаться, но глаза всё же грустные. Как говорила Ульяна: «Вся правда в глазах». И глаза выдают, несмотря на улыбку…

В дверях, между людских фигур вижу девушку. Пышные волосы, среднего роста, на ней балахон оверсайз, в каких сейчас часто встретишь на улицах даже худых представительниц женского пола.

Сглотнув, замираю, ручка скользит по листу, оставляя помарку. Дышу учащённо и даже слегка привстаю…

Незнакомка оборачивается, держа книгу в руках. И я понимаю, что это не Уля.

Ругаю себя: «Ну, может быть, хватит уже дурачиться? Хватить искать её взглядом. Она не придёт! Ты не нужен ей. А она… Как сказал твой товарищ и друг, она просто не хочет быть нужной».

На том и решили. Сажусь обратно, на «пост». Ведь ещё столько книг не подписано! А читатели всё пребывают. А папарацци всё щёлкают вспышками рядом со мной. Этот час, этот миг моей маленькой славы, я бы очень хотел разделить с той, кому посветил эту книгу. С моей Музой. Какой парадокс! Ведь она и не знает о важности роли, которую сыграла в моей судьбе.

После презентации, оказавшись на воздухе, и почти в одиночестве, не считая идущей рядом со мной Вероники, я выдыхаю. Свобода!

– И всё же, такие публичные сборища, это совсем не моё, – говорю.

– А я знаю, – вздыхает она, – Я так хорошо тебя знаю. А ещё я тобою горжусь.

Мы стоим под навесом парковки. Книжный закроют, коллеги пойдут по домам. После встречи мы выпили там, в магазинной подсобке. Как в старые добрые! Открыли бутылку шампанского. Борис произнёс:

– За тебя, мой друг! За того, кто скрывал свой талант так умело, что никто, даже я, не имел представления, как он велик.

Я смутился, и даже слегка покраснел:

– Да, ну! Брось! Ведь ещё неизвестно, что будет. Как воспримут читатели. Какие будут отзывы критиков.

– Это всё ерунда! – поддержал мой «помощник в вопросах торговли», – Главное, ты это сделал!

И все веселились, кричали:

– Ура! – и, – Да здравствует Тисман!

Я думал сбежать и вернуться домой. Укрыться в своей «раковине» от избытка чужого внимания. И наконец, поразмыслить над тем, для чего я живу? Для кого это всё? Эти книги, издательство? Кому я оставлю свой бизнес? Моя дочь за границей, она и не помнит отца. Я не стал им мешать, устранился.

Вера нашла своё женское счастья. А девочка наша была ещё слишком мала. Это больно! Но больно лишь мне. Разделить эту боль на двоих не посмел, не рискнул. Отстранился.

Вот и с Ульяной та же самая история. За исключением того, что наш с ней малыш не узнает меня никогда! С её слов, новый папа появится, станет родным. А я? Я уйду, я её отпущу. Ибо, любить – значит, желать счастья другому, даже если он его обретёт не с тобой. Не помню, чьи это слова. Но слова очень верные.

Я привожу Веронику к её дому. Проторенный маршрут. Уже начинаю привыкать! И это даже приятно. Люблю постоянство. А его в моей жизни в последнее время так не хватает.

Она берёт мою руку с руля, изучает ладонь. Наши пальцы сплетаются. А я не препятствую этому. То ли потому, что просто устал. Или устал сопротивляться.

– Поднимешься? – шепчет она, вопросительно глядя.

И я понимаю, что – да, поднимусь! Сегодня пора. Я готов изменить. Измениться. Стать кем-то другим. Выгнать из сердца её, и пускай место Ули займёт Вероника. Ведь, судя по всему, она очень хочет быть нужной мне? А я так отчаянно сильно нуждаюсь в её теплоте.

Просто молча киваю. И мы, оставив машину, идём сквозь весеннюю пустошь. От мартовских проблесков первой весны между сизых теней оголённых деревьев. Мимо лавочки, которая остро нуждается в евроремонте. В подъезд, где воняет кошачьей мочой.

Но я не замечаю этого запаха. Я вижу и слышу лишь только её. Шуршание ткани, шаги и дыхание.

В квартире уютно. И запах приятный, такой незнакомый, чужой. Но ведь это же временно? Всё происходит впервые. И уже много после становится чем-то родным.

– Твой сын…, – начинаю.

– Он у подруги ночует, – шепчет Ника, снимая ботинки. Я помогаю ей сбросить пальто.

Мы стоим в этом полутёмном коридоре, окружённые стенами. Я должен сам сделать шаг? Поцелуй. Или просто касание?

Вероника такая умная, смелая. Она берёт на себя инициативу, поняв, что я слишком тяну. Подходит, проводит рукой по плечу. Как тогда, добирается шеи. Обхватив её, жадно, безвыходно тянет к себе. В этот раз поцелуй наконец-то случается.

Он прекрасен. Он нежен. Я, почувствовав силу в себе, обнимаю руками упругое тело, губами сминаю податливый рот. Я обязан! Я должен пройти этот путь. С другой женщиной. С новой и любящей.

Подтянув Веронику к себе, я прижимаю её к коридорной стене и теперь доминирую. Руки мои у неё на груди. Жаркий выдох и стон проникает в мой рот. Я ловлю его, чувствую слабость. И пальцами путаюсь в ткани, в её волосах, накрывающих плечи…

– Подожди, – шепчет Ника, – Идём.

Она берёт меня за руку и ведёт вслед за собой. Мне остаётся только подчиниться этому зову. Мы оказываемся в спальне. Охота её рассмотреть. Только времени нет.

Вероника, не дав ни единой возможности, толкает меня на кровать. Я валюсь на матрас. Она у меня на глазах принимается быстро, но очень порочно снимать с себя вещи. Сначала платье, которое она стягивает через голову, подставляя себя, позволяя собой любоваться.

Затем чулки, которые я предпочёл бы оставить. Но я не решаюсь об этом сказать! Только жду, затаив дыхание. И мутным взором смотрю на прикрытые кружевом прелести. Как давно я не был с женщиной? С той самой проклятой ночи…

На Уле тогда было бельё нежно-розового цвета. Оно почти сливалось с её телом. И даже в нём она казалась мне беззащитной, обнажённой. Мне и не вспомнить теперь, был ли бантик на трусиках? Просто, я удалил эти фото. Всю папку «УК» удалил!

Между тем Вероника уже оторвала от тела бюстгальтер. Её грудь так призывно сочна… Я стонаю, увидев, тянусь к ней руками. Но Ника седлает меня, прижимая запястья к постели.

То, что она любит доминировать, я уже заметил. Но тем лучше! Лежу, ощущая, как Ника целует меня в приоткрытую шею. Затем, чуть подавшись наверх, подставляет сосок.

Я ловлю его ртом. И тяну в себя, словно ребёнок. Любопытно, а это и есть пресловутый инстинкт? Материнская грудь и желание к ней присосаться…

Я ласкаю сосок Вероники губами, зубами, языком. Он становится твёрдым, она надо мной тихо стонет. И я… Я, кажется, уже готов? И ей хочется большего.

Освободив мои руки, она медленно, томно сползает с меня. И берётся руками за край ремешка. Запрокинув голову, я нервно сглатываю. Как девочка-целочка, честное слово! Ну, чего я боюсь? Мы итак с ней зашли далеко. И обратно теперь хода нет. Я дойду до конца. Обязательно кончу сегодня…

– Милый, тебя поласкать? – слышу Никино.

– А…, – поднимаю я голову, – Что?

И с удивлением, сам не зная, как так вышло, наблюдаю внизу абсолютно инертный бесчувственный член. Как же так? Ведь я возбуждён! Я же чувствовал это. Я же думал, что он уже крепко стоит. А он просто лежит, как чужой, как пришитый.

– Странно, – смотрю я себе между ног. И Ника тоже смотрит. Мы вместе с ней смотрим на член. А тому хоть бы что!

– Эй, дружище? – толкаю его, – Ты что? Не пугай меня так!

– Давай лучше я? – предлагает она.

Конечно, так лучше. И я позволяю ей это. Даю себя в Никины руки. Которые тут же умело берутся меня пробуждать.

Это длится минуту. Вторую. Но я ощущаю, что лучше не стало. Он твёрже не стал!

Вероника берёт его в рот. Но брать в рот мягкий орган…

– О, господи! – резко встаю.

– Тебе больно? Зубами задела? – с тревогой щебечет она.

Я, ссутулившись в позе мыслителя, тру переносицу:

– Ничего не пойму! Ведь я же хочу тебя. Правда, хочу! Ты мне веришь?

– Марк, всё нормально, – она гладит мои плечи, успокаивая, – Мне не сложно. И мне приятно это. Ложись!

– Нет, – я машу головой, – В смысле… Не то, чтобы мне неприятно. Но просто… Со мною такое впервые. Ну… чтобы не встал.

Я опять осекаюсь, с мучительным стоном. Теперь это звучит ровно так, будто впервые и именно с ней.

– Вероник, я хочу тебя, честно! Ты поразительна, восхитительна, дико сексуальна. Но я не пойму, почему, – закрываю ладонями лицо и машу головой, – Бред какой-то!

– Знаешь что, – говорит Вероника, – Ты просто очень устал! Сегодня был тяжёлый день. Это такой сильный стресс для тебя. И я должна была это предвидеть. Не нужно было сегодня. Это всё я виновата! Не ты.

Мне хочется как-то загладить вину. И так жаль! И себя и её. Я ловлю Веронику в объятия. Полуголую, жаркую, нежную. Прижимаю к груди и целую в раскрытые губы.

– Давай просто полежим? – предлагает она.

Мы ложимся, теперь, как положено, вдоль, на подушки. Лицом друг к другу. Она прикрыла грудь пледом. А я натянул обратно трусы.

– Марк Тисман в моей постели, – шепчет Ника и щёки горят, – Сколько лет я об это мечтала!

– Ну вот, теперь мне совсем стыдно, – говорю, – Что мечта оказалась подделкой.

– Прекрати! – Вероника толкается.

Я усмехаюсь:

– Наверное, ты права. Просто стресс. Этот день… Я всё ещё до конца не верю, что позволил себя уболтать.

Ника касается моих пальцев, лежащих рядом с её.

– Твой дед бы тобою гордился, – задевает она что-то очень глубокое, важное в сердце.

– Я надеюсь, – шепчу, закрываю глаза, – Только не дай мне уснуть, хорошо? А иначе твой сын удивится.

– Ой, я тебя умоляю! – смеётся она, – Ты поспи. А я буду здесь, охранять твой сон.

– Ты мой ангел хранитель, – вздыхаю, и впрямь ощущая, как поволока дремоты берёт свою власть надо мной.

В голове рассыпаются тысячей мелких песчинок картины. Сегодняшний день, свежий хлеб и страницы моей первой книги. Мой же собственный почерк и взгляд чьих-то глаз. А вдруг она всё же была там? Стояла где-нибудь в уголке? Или смотрела на нас сквозь витрину? Хотя бы! Так проще, чем думать, что ей всё равно.

– Баю, баю, баюшки,

Прибегали заюшки,

Убегайте заюшки,

Не мешайте баюшки, – слышу я ласковый женский напев.

Это Ника? А может быть, мамина песня проникла в мой сон. Говорят, материнский инстинкт – это сильное чувство. И я искренне рад, что Ульяне судьба подарила возможность его испытать.