Текст книги "Измена. Финальный аккорд (СИ)"
Автор книги: Мари Соль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Глава 16. Ульяна
На следующий день меня вызывают в полицию. И сердце с утра не на месте. Причину они не назвали. Сказали, что, если не приду, то вызовут повесткой. Я родителям ничего говорить не стала. Отпросилась с работы. Опять! Куликов меня выгонит точно.
В отделении тихо. Меня пропускают, когда называю дежурному звание и фамилию человека, к которому иду. Никогда не доводилось бывать в таких заведениях! И очень надеялась, что не доведётся. Вот только… Кто здесь? Артур. Марк. Или, может быть, Юрка? Хотя, нет! Юрка бы сам позвонил. Если смартфон не забрали…
Ноги дрожат так, что страшно идти. Осторожно ступаю, держась ближе к стенке. Мимо проходят одетые в форму мужчины. И мне уже жутко! Коридор здесь тёмный, подсвеченный. По нему мне навстречу два полицейских кого-то ведут. Этот кто-то явно не в себе! И ему не впервой бывать здесь. Ворот рубашки разорван, лицо с перепоя. Меня обдаёт его вонью, когда я неистово жмусь к стене.
«О, господи», – молюсь про себя, – «Помоги. Пусть это будет не Юрка». Вспоминаю, как брат попал в аварию много лет назад. Правда, тогда мы его забирали не из тюрьмы, а из больницы. Он был весь переломан, побит. Это было так страшно…
Ну, вот, наконец! Эта дверь. «Старший следователь, Рогачёв Михаил Валентинович». Я прижимаю рюкзак к животу. Чувствую, как сильно вспотели ладони. Стучусь. Изнутри командным голосом слышу:
– Войдите!
Снова молюсь. Пребывая в какой-то прострации…
Внутри удивительно тихо. Светлые стены, растения в разных горшках. Здесь даже картина висит, на которой берёзы. Как будто я не в полиции, а в зазеркалье каком-то. И весь этот коридор, с его ужасом, страхом, таящимся в каждом углу, остался за дверью. А тут я в безопасности! И пускай безопасность эта лишь мнимая. Мне достаточно этого в данный момент.
– Проходите, – кивает мужчина на стул.
В кабинете он один. Но я вижу ещё один стол, напротив. Он пуст. На нём только бумаги, компьютер включён. Словно этот кто-то исчез, улетел, ненадолго.
Я сажусь на стул, ощущая облегчение. Ноги дрожат, я их прячу под стулом.
Следователь такой, как из фильма «Улицы разбитых фонарей». И чем-то напоминает мне Нилова. Я помню! Так как папа с Юркой вечно смотрели его, обсуждая убийства, улики и прочую муть.
– Севастьянова Ульяна Аркадьевна, верно? – говорит он, не глядя.
– Д-да, – отвечаю. Держу наготове свой паспорт. Хотя уже показывала его на проходной.
Он паспорт не просит. Суёт мне бумагу. Где от руки, почерком, явно знакомым, изложено что-то. Но что?
– Ознакомьтесь и подпишите, если всё так и было, – равнодушно бросает мужчина.
Я осторожно беру из его рук листок. В правом верхнем углу мелким почерком надпись: «Представителю следственного комитета РФ, Тисман М.А.».
Тисман? Марк? Что он хочет?
Рука дрожит, и я прекращаю держать на весу. Кладу лист на стол, точнее, на кончик стола, свободный от прочего. Склоняюсь над ним, нервно теребя в руках ручку от сумки, и начинаю читать…
«Я, Тисман Марк Александрович, 1979 г.р. гражданин РФ, добровольно, в трезвом уме и твёрдой памяти, хочу сообщить о совершенном мною преступлении против гражданки РФ, Севастьяновой Ульяны Аркадьевны. В ночь середины октября она пришла ко мне домой, находясь в состоянии стресса по причине развода. Она находилась в трезвом состоянии. Алкоголь, предположительно в количестве нескольких глотков, был принят ею позже. По причине физиологии, гражданка Севастьянова У.А. потеряла ориентацию после принятой дозы спиртного. Я обнаружил её на кухне, почти без сознания. Далее я отнёс её на кровать, переодел и…
Тут рука писавшего начинает дрожать, и почерк идёт совсем криво.
«… и совершил над ней действие сексуального характера без применения силы. Данный факт был сокрыт мною, но затем я признался гражданке Севастьяновой У.А. в содеянном. Узнав о том, что она ждёт ребёнка. Так как мною, во время совершения сексуального акта, не было применено мер защиты от нежелательной беременности, таких, как презерватив, я предполагаю, что отцом ребёнка являюсь я.
Прошу оформить, как явку с повинной. И привлечь меня к ответственности за совершённое преступление. А также наказать по всей строгости закона».
Далее следует подпись, число…
Я смотрю на бумагу, написанный текст плывёт перед глазами. Он только что опозорил меня перед всеми. Он что, обалдел?
– Это что? – машинально шепчу.
Следователь, отвлекшись от дел, поднимает глаза:
– Вы не видите? Это чистосердечное признание гражданина Тисмана М.А. Если всё изложенное им соответствует правде, то я прошу вас подписать. Дело против него будет начато незамедлительно.
Я сижу неподвижно. Смотрю на ручку, которая привязана к верёвочке у него на столе. Верёвочка грязная, очень! Сложно сказать, сколько рук, сколько пальцев брало её, трогало. И я сейчас брезгую к ней прикасаться. Вынимаю из сумки свою.
– А что с ним будет, если… если его признают виновным? – не узнаю собственный голос, он звучит так сдавленно, глухо. Как будто не я говорю.
– Статья 131 УК РФ, изнасилование. Наказываются лишением свободы на срок от пятнадцати до двадцати лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до двадцати лет.
Я смеюсь, чем вызываю недоуменный взгляд в свою сторону.
– Н-но ведь это же… Это же не было насилием! В смысле… Он же! Он просто… Он…
Я не могу произнести то, что хочу. А что хочу, и сама не пойму? Сказать, что мне не было больно! Сказать, что я утром не помнила даже, как всё случилось. Что потом эти сны, где Марк был со мной, если всё было так, то совершённое им нельзя называть этим словом – «насилие».
– Насилие, это когда принуждают и бьют, разве нет? – наконец формулирую.
Следователь вздыхает, как будто я принуждаю его объяснять мне прописные истины, которые обязан знать каждый.
– Согласно всё той же статье 131 УК РФ, изнасилование – это половое сношение с применением насилия или с угрозой его применения к потерпевшей или к другим лицам либо с использованием беспомощного состояния потерпевшей, – он откладывает бумаги в сторонку и впервые за всё это время сосредотачивает свой взгляд на мне. Взгляд тяжёлый, от которого мне неуютно, – Вы, насколько я понимаю из этой бумаги, находились в беспомощном состоянии, не имели возможности противостоять сексуальным действиям гражданина Тисмана М.А. Верно?
Я машинально киваю. Как будто, не признайся я в этом сейчас, меня тоже посадят.
– Значит, подобные действия, совершённые гражданином Тисманом М.А. против вас, можно классифицировать как изнасилование. К тому же, у меня на руках его явка с повинной. И я не могу игнорировать этого!
Он отбирает листок.
– Вы ознакомились? – глядит на него.
Я снова киваю. Он вынимает ещё один лист. И даёт его мне:
– Внизу подпись и дата.
Этот лист написан уже не от руки, а печатными буквами. Здесь изложено то же, что там, но от третьего лица, а не от первого. Здесь написано, что Тисманом М.А., предположительно такого-то числа такого-то месяца было совершенно правонарушение, а именно действие сексуального характера, направленные против меня, Севастьяновой У.А….
Я тупо смотрю на листок.
– Девушка, если вы думаете, что я могу с каждым вот так сидеть, по часу, то вы глубоко заблуждаетесь, – произносит следователь, поторапливая меня.
– Но я… не могу, – пожимаю плечами.
– Чего вы не можете? – уточняет он.
– Подписать не могу, – мои губы дрожат.
– Почему? – он вздыхает.
Вместо ответа я вдруг начинаю рыдать. Физиология, чёрт побери! Ничего не могу с этим сделать. Просто плачу и жду, пока слёзы иссякнут.
Следователь между тем, возвращается к своим делам. И тоже, видимо, ждёт.
Отплакавшись и вытерев щёки, я говорю:
– Я не буду подписывать это. Всё, что он там написал… Это не правда!
– Что ж, – вздыхает мужчина и трёт лоб свободной рукой, – В таком случае ему грозит статья 307 УК РФ, ответственность за дачу заведомо ложных показаний. Или же эта статья грозит вам, если вы сейчас врёте.
Его взгляд, равнодушный, скользит по мне так, будто я не живая. Я хватаю ртом воздух:
– А-аа, что за ответственность по этой статье? – умудряюсь спросить.
– Штраф до 80 тысяч рублей, или арест на срок до трёх месяцев, – излагает он, как энциклопедия. И как это всё умещается в их голове? Столько фактов.
То есть Тисман нарвался! Он в любом случае получит по заслугам. Пускай платит штраф. Ведь тюрьмы я ему не желаю.
– Если бы вы, к примеру, обвинили гражданина Тисмана М.А. в совершении преступления, тем самым его оговорив, то вам бы грозил срок куда больше.
Меня дрожь пробирает. И хочется как можно скорее уйти. Я смотрю на мужчину, который живёт в этом мире преступлений и наказаний, как рыба в воде.
– Девушка, – следует вздох, – Идите.
– Как? – вырывается.
– Так, – отвечает он, – Ножками. Я не амурных дел мастер, я следопыт! И мне нет дела до ваших любовных драм. Это ясно?
Я пристыжено киваю, ощущая, как щёки мои заливает румянец. На неверных ногах поднимаюсь:
– А как же… он?
– А его сейчас выпустят! Мы возьмём с него подписку о невыезде с дальнейшим применением санкций относительно лжесвидетельствования и введения органов правопорядка в заблуждение.
Я кусаю губу. Как будто нужно спросить что-то ещё у этого человека, пока я здесь. Ведь больше сюда не приду. Я надеюсь…
– Скажите, а он просто пришёл сюда… сам?
Следователь уже собирается выгнать меня, набирает в грудь воздуха. Слишком любопытна, видимо! Но, рассмотрев под свитером мой уже явно заметный живот. Я надела, совсем не стесняясь теперь, облегающий верх. Произносит:
– Их привезли вчера вместе с ещё одним… Как там его? Липецкий…
– Липницкий? – шепчу ошарашено.
Брови следователя сдвигаются к переносице:
– Вы его знаете?
Я поражённо шепчу:
– Он мой муж.
Следопыт выдыхает с ухмылкой:
– Всё ясно. Идите!
И возвращается к папкам с делами других, куда более важных преступников, чем мой бывший начальник, «насильник» и папа сыночка, что беспокойно бьёт ножкой в моём животе.
Глава 17. Марк
– Н-да, уж, Марк! – издевательски хмыкает Борька, – Не зря говорят, от тюрьмы и от сумы не зарекайся, да? И что же теперь?
Я сегодня «откинулся». Просидел ровно сутки. Хватило, чтобы понять, что тюрьма – не моё. А ведь я же хотел сесть надолго! Добровольно хотел. Помню, как вызвался к следователю. Дежурил какой-то. Ну, я изложил всё, как было. «В свободной форме», как он сказал. О себе абсолютно не думал! Только слова её в голове:
– Учти, если ты со своей стороны заявишь права на ребёнка, то и я заявлю. На тебя!
Словно красная тряпка. Вообще-то, глупый поступок с моей стороны. Хотел доказать ей, что мне наплевать на репутацию. Я не дорожу репутацией, свободой. Ничем не дорожу. Я готов променять всё это на гарантию быть с нею рядом. На возможность взять на руки нашего с ней малыша…
Нас посадили с Липницким в разные камеры, одиночки. Через одну. Между нами какой-то алкаш. Он иногда засыпал, а когда просыпался, то начинал горланить. В промежутках нам удавалось поговорить. Хотя, разговором это сложно назвать.
– Слышь, Тисман! Зачем тебе это? Ты что, мазохист?
– Ты о чём? – крикнул я, сидя на жёсткой скамье и опираясь локтями о бёдра.
– Об Ульяне! О чём же ещё? Она же не любит тебя? Ты же в курсе? – ответил Артур.
Он, судя по звукам, ходил. Неугомонный зверь в клетке. А я смирился всему. И в первую очередь участи. Без любви. Без свободы. Без женщины рядом.
– Она и тебя больше не любит, не обольщайся! – ответил ему.
Артур рассмеялся.
– А кого она любит, по-твоему? Должна же кого-то любить?
«Она ничего никому не должна», – подумал я в тот же момент, мысленно освободив её от всех пут, сковывавших по рукам и ногам.
– Куликова, наверное! Слыхал о таком? – отзеркалил в ответ.
Липницкий замолчал, зашаркал подошвами. Очевидно, что взялся за прутья решётки:
– Это тот хрен в очках, что мультфильмы снимает?
Я тоже встал, подошёл к холодным прутьям. Вжался в них, попытался увидеть его, скосив зрение на бок.
Руки Липницкого торчали, как ветви дерева, сквозь прутья решётки. Я тоже извлёк свои на свободу. Пускай не сам, так хоть руки почувствуют эту свободу, напоследок вкусят…
– Он самый! – ответил погромче.
Забавным стало то, как мы с ним вдруг оказались на одной «ступени» пищевой лестницы. А «очковая кобра», Кирилл, вдруг присвоил себе нашу Улю.
– И чего у неё с ним? Любовь? – чуть потише, со злостью, спросил оппонент.
– Я не знаю, – сказал, – Это только мои подозрения.
Тут проснулся алкаш, что сидел между нами. Он завопил:
– Аааа, нащальник! Век воли не видать, дай пожрать, а? Пожалуйста!
Я втолкнул себя обратно, внутрь камеры. Сел и задумался, как буду жить. В голове было пусто. Решил, будь, что будет.
А когда вчера утром следак меня вызвал, то я обречённо подумал: «Пора». Он заставил меня подписать документ о невыезде за пределы города. Хотя я никуда и не собирался.
– До уплаты штрафа вы обязаны быть здесь, – добавил, беря документы из рук.
– Штрафа? – нахмурился я.
Я полночи не спал. Так, вздремнул на лавчонке, свернувшись калачиком. Офицер прочитал мне нотацию о том, в чём состоит мой гражданский долг.
– Помогать органам правопорядка, а не вводить в заблуждение! Что же вы? – хмыкнул с досадой, – Взрослый мужчина, а поступаете, точно подросток какой-то!
Мне стало стыдно. Сам не знаю, за что. За честность, наверное? Как потом прояснилось, Ульяна вину не признала. Мою вину перед ней! Отрицала всё, убедила следователя в том, что я себя оговорил целенаправленно. Ну, в таком случае я и правда, полнейший дурак и незрелый подросток. Взрослые люди так себя не ведут.
– Но всё это правда, – настаивал я, – Всё, что я написал!
Следователь, уже явно уставший от всех, и раздражённый, посмотрел на меня мутным взором:
– В таком случае тяготы по уплате штрафа, а, возможно, и срок длиною в три месяца тюремного заключения, лягут на плечи Севастьяновой У.А.
– Как… Почему? – недоумевающее произнёс я.
– Потому! – строго выдавил он, – Если не вы, то она – лжесвидетель. Признание есть, осталось понять, кто из вас двоих врёт правосудию.
Я взялся за голову. Вот же дурак! Сам подставил себя и её.
– Я соврал, – тяжко выдохнул, – Я ни в чём не виновен.
А сердце стучало обратное. Идти против собственной воли непросто. Но я согласился на штраф. И заверил «свидетеля драмы», что больше такого не повторится…
– Штраф буду платить, – говорю я Борису.
Мы с ним сидим в баре, пьём по чуть-чуть. Я рассказал ему всё, без утайки. Про Улю, про то, что наделал. И про то, как пытался исправить последствия этих деяний. Не смог.
– Ну, штраф – не срок, заплатишь! – ободряет Борис.
Он слушал внимательно. Не перебивал. Я знаю, что Борька меня не осудит. Мы с ним с юности знаем друг друга. Примет как должное. Знает, какой у него странный друг.
– Ну, а что же зазноба твоя? Ты общался с ней после? – интересуется он.
Я смотрю на бутыль, в которой уже меньше трети. Общался ли я? Позвонил. Я по глупости сразу решил: раз Ульяна спасла меня, значит, я ей небезразличен. Ведь могла посадить! Вот, буквально, могла. Всё было в её руках. Судьба моя, свобода, карьера. А она предпочла взять вину на себя. Сказала, что этого не было. Блефовала, когда угрожала полицией?
Уля взяла трубку сразу же. Судя по звуку, она вышла на улицу. Время было рабочее. Вероятно, она в «Питер Ко».
– Уль, я приеду? Нам нужно с тобой обсудить…, – начал я.
– Нам нечего с тобой обсуждать, Тисман! – отрезала она так резко и жёстко, что я пошатнулся.
– Но ты…, – предпринял попытку продолжить.
Однако Ульяна взяла на себя:
– Я спасла твою задницу, Тисман лишь потому, что позор всего этого пришлось бы расхлёбывать мне и ребёнку. Но ты же не думал о нас! О себе, это да. Для кого был весь этот спектакль?
– Спектакль? Это ты называешь спектаклем? – усмехнулся я.
Ведь я же и правда готов был в тюрьму ради них.
– Да, спектакль! – подтвердила она, – Причём совершенно бездарный! Театр одного актёра. Драматический театр, чёрт возьми!
– Но ты же сама мне сказала…, – вступил.
Но она не дала даже фразу закончить:
– Ты что? Ты что, всерьёз думал, что я на такое способна? Это ты на такое способен! Не я! Вот и живи теперь с этим. И пускай тебя совесть грызёт. И отстань наконец-то от нас. Уясни наконец-то, что ты нам не нужен!
Она бросила трубку. Связь оборвалась. Не только телефонная связь. А просто, какая-то связь между нами. Мне было так больно, что словами не описать. Почему-то вспомнился тот жираф, которого я выбирал. Интересно, а что она сделала с ним? Отнесла в магазин, надеюсь? Там ведь и чек сохранился. Пусть с ним играет какой-то другой ребёнок. Не наш. Да и могу ли я звать его «нашим».
Изложив это Борьке, сижу и смотрю в одну точку. Друг натужно вздыхает:
– Ой, Тисман, ты Тисман. Вот вечно ты любишь не тех! И почему у тебя всё по Бродскому?
Мы пьём за поэзию. Я вспоминаю Иосифа. Как там у него?
«Я вас любил. Любовь еще (возможно, что просто боль) сверлит мои мозги. Все разлетелось к черту на куски. Я застрелиться пробовал, но сложно».
– Отстань от неё, наконец, – говорит неожиданно Борька.
– В смысле, отстань? – удивляюсь такому.
– Ну, знаешь, – усмехается друг, – Как говорят: чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей.
– Боюсь, в моём случае это уже не сработает, – машу головой.
– Нужна она тебе? – придвигается он, берёт в руки бутылку.
Я смотрю, как сосуд наполняется. В стопке глоток. А этих стопок во мне уже сколько… Без разницы!
– Нужна, – отвечаю уверенно.
– Ну, а если она не хочет быть нужной тебе? – формулирует он. И на этот вопрос у меня нет ответа.
Мы пьём за женщин, которые портят нам жизнь. Но они же её украшают! Вот, Вероника, к примеру. Пока что её цикламен не столь важен, как фикус. Но я ежедневно любуюсь им. Даже решил подарить Улин фикус кому-нибудь. Отнести в бухгалтерию. У них там мало цветов.
– Давай, лучше, о твоей рукописи поговорим? – обнимает Борис меня за плечо.
– А что о ней говорить? – хмыкаю я безразлично.
– Ты когда книгу закончишь?
– Уже, – отвечаю, – Почти. Осталось финал доработать.
– Ну, дорабатывай! И будем в печать отправлять, – хлопает он по плечу.
– Я тебя умоляю! – тяну, отведя глаза в сторону, – Кому это нужно?
– Тебе! – тычет пальцем в меня, – Да и… Работа хорошая, Марк! По крайней мере, то, что я уже имел удовольствие прочитать, мне очень понравилось.
– Ты не литературовед и не критик. Ты мой друг, и не можешь судить объективно, – машу я рукой.
– Вот именно! Давай выставим её на всеобщий суд, на общественный суд. Вот и станет понятно, чего она стоит. Чего стоишь ты сам, – он опять плещет в рюмку спиртного.
Усмехаюсь:
– За что?
– За успех! – предлагает он тост, – Раз тебе в любви не везёт, то в картах должно повезти, это точно.
Глава 18. Ульяна
Кирилл провожает ребят. Я сижу и смотрю на фигурки у нас на столе. Коллекция пчёлок, размером с половину мизинчика изображает Усю и Бусю во всех ипостасях. В каждой из них скрыта суть. Тут Уся-кокетка, с цветочком в руках, подаренным Бусей, конечно же! Здесь Уся в расстройствах. Либо опять набрала лишний вес, либо с Бусей поссорилась. Тут уже Буся пришёл извиняться, с цветком в правой лапке. А здесь он лежит на спине. Либо спит, либо снова напился нектара.
Эти фигурки нам безвозмездно вручили ребята из сети «Корзиночка». Их придумали мы, а идея внедрить их в продажу принадлежит им. Теперь акция «Собери Усю и Бусю» будет в каждом магазине сети. И это не только в нашем городе. Речь обо всей России! А это… с ума сойти, сколько «Корзиночек».
Я помню, как всё начиналось. Я просто однажды, болтая с Артуром среди рабочего дня в «Тисман Паблишинг», нарисовала на исписанном мною листке забавную пчёлку. Потом появилась ещё одна, уже мужского рода. Так как я решила, что той одиноко сидеть на листочке одной. А затем эти двое стали чудить и, что называется, жить своей жизнью.
Затем появилась история Уси и Буси в книжном варианте. Напечатал её «Тисман Паблишинг». Причём очень большим тиражом! А затем пчёлы ожили в мультике. Теперь же «пчелиная тема» расширилась так многократно, что страшно представить, куда это всё приведёт.
Прогнозы Кирилла сбылись. У нас появился тематический мерч. Рюкзаки с изображением пчёл для школьников, тетради с пчёлами, закладки, открытки и прочее. Пчёлы повсюду! На футболках, носках и трусах. На постерах, в мире эмоджи, в сети. Маркетолог «Корзиночки» обеспечил задел в плане развития бренда. Теперь Усю с Бусей «посадят» на этикетки продуктов торговой сети. На печенье, на мёд, на всевозможные сладости. Возможно, и халва с «Усей-Бусей» появится на прилавках…
Кирилл возвращается:
– Что, любуешься? – замечает, как я переставляю фигурки на столе.
– Ага, – говорю.
Он стоит, сунув руки в карманы. Сегодня на нём светло-бежевый свитер, тонкий с горлом. И брюки по цвету – графит.
– А у меня для тебя есть сюрприз.
– Да? – поднимаю глаза на него, – И какой же?
Он вынимает из ящичка белый конвертик. Мы в его кабинете. У него тут и стол, и компьютерный стул с подголовником. И вид из окна превосходный.
– Это мне? – удивляюсь.
И, заручившись кивком, открываю. Внутри пачка денег.
– Ого, – говорю еле слышно.
– И это ещё не всё, – произносит Кирилл, – Зайди в свой банковский кабинет. Вот прямо сейчас, со смартфона!
– Кирилл, ты пугаешь меня, – усмехаюсь, достав из кармана смартфон.
Захожу… Вижу сумму, от которой мой рот открывается:
– Что это?
Кирилл, опираясь о стол «пятой точкой», стоит и глядит на меня сверху вниз:
– Я решил, что одной суммой будет эффектнее.
– Ты ничего не перепутал? – уточняю, демонстрируя ему свой экран.
Он усмехается:
– Нет! Наш мульт во всех онлайн кинотеатрах стоит в первой десятке. Это деньги с подписок. Плюс мерч хорошо продаётся.
– Я никогда не вникала в продажи, – вздыхаю я, – Маркетинг это, увы, не моё!
– Тебе и не нужно вникать, – отвечает Кирилл, выдвигает стул и садится напротив, – Советую тебе открыть накопительный счёт, положить под проценты. А ещё лучше перевести деньги в доллары.
– Да ну! – усмехаюсь, – Куда я их дену потом?
Кирилл улыбается мне так, будто я сморозила глупость:
– Ты действительно далека от всего, кроме творчества, Уля. И это мне нравится в тебе!
Мне становится чуточку стыдно. Да уж, финансовой грамотностью я никогда не блистала. Артур, кстати, тоже! Да и нечем было распоряжаться. Заработки у нас были так себе. На деньги, которые он накопил с «путешествий» по странам, мы купили машину ему, его маму отправили в санаторий. А мне он обустроил мастерскую для фотографических экспериментов. Кстати, а как там она…
– Это не всё, – вдруг бросает Кирилл.
– Как? – поражённая, я смотрю на него во все глаза, – Сейчас с неба посыплется дождь из золотых монет. Угадала?
Он смеётся:
– Не совсем. Но, надеюсь, тебе это тоже понравится!
Из дальнего ящичка, где у него стоит чай, Кирилл вынимает… халву.
Как-то раз он застукал меня в гардеробе. Я, наверное, так громко чавкала, что не услышать такое было просто нельзя? Признаться, меня пугала перспектива делиться халвой с ребятами. А не делиться не принято! Когда такой большой коллектив. Но халва итак была маленькая. А надпись «Вкусняшка» на ней соответствует правде. Я эту халву обожаю! Я за неё могу душу продать. С тех пор Кирилл вечно меня подкалывал, вспоминая тот случай.
Он кладёт «Вкусняшку» на стол:
– Сейчас чайник поставлю, отметим.
Я чувствую, как мой рот наполняется вязкой слюной. Есть два «деликатеса», любовь к которым во мне пробудила беременность. Это, во-первых, халва. Причём, только такая! Простая, без примесей. А, во-вторых, это шпроты. Да, именно шпроты! Причём, не одни, а в компании чёрного хлебушка, маслица и огурца, обязательно кислого. И всё это вместе, в формате бутерброда, составляет такой удивительно дружный ансамбль, что я умудряюсь объесться ими до умопомрачения, если вовремя не отобрать баночку.
Вот и сейчас, я смотрю на халву, как лисица на сыр в той самой басне. Пленённая видом халвы и не могущая думать ни о чём другом.
Чай «поспевает» достаточно быстро. И вот, открытая Кириллом упаковка демонстрирует нам свою красоту. Он режет её и кладёт на большую тарелку.
– Ну, же! Вперёд! – призывает, подвинув ко мне.
Я смотрю на него с нескрываемой жадностью.
– Отвернуться? – смеётся он, прикрывает ладонью глаза, – Я не смотрю!
Я беру первый маленький кусочек халвы и кладу его в рот. Наслаждение такое, что стон вырывается, будто я кончила…
– Ммммм!
Тут же внутри меня, словно проснувшись от долгого сна, бьётся ножкой, а может быть, ручкой малыш. Он в последнее время стал очень активен! Я ловлю эти всполохи жизни в себе, как нежданное чудо.
Берусь за живот.
– Что? – пугается Куликов, подаётся ко мне, – Тебе плохо?
– Нет, – улыбаюсь я тихо, как будто боюсь спугнуть шевеление, – Толкается.
– Да? – глаза Кирилла расширяются от удивления, он как мальчишка кусает губу, – Вот прямо сейчас?
Я прижимаю ладонь к животу, чувствуя новый толчок изнутри:
– Да.
– А… можно…, – Кирилл тянет воздух сквозь сжатые зубы, – Ну, просто я никогда… В смысле, можно потрогать?
– Живот? – уточняю, – Конечно! Скорее, иди сюда.
Он обходит небольшой стол, примыкающий к его рабочему столу. Созданный для небольших, но очень важных совещаний. И садится на стул прямо возле меня. Доверчиво тянет ладонь. Но прижимать не спешит. Вероятно, стесняется?
Тогда я беру его руку, широкую, тёплую, и прижимаю своей к животу:
– Сейчас, может, ещё толкнётся.
Мы ждём. Но малыш замирает. Как будто он тоже стесняется чьей-то руки.
– Ну же, маленький, – шепчу я ему, – Дай дяде Кириллу услышать тебя.
И он, отозвавшись на это, толкается снова. С удвоенной силой. Так что я издаю тихий писк.
Кирилл поражённо вздыхает:
– Пиздец! Ой…, – осекается тут же, – Прости, Уль! Ради бога! Я просто… такое впервые со мной! Это так… Так…
– Необыкновенно? – подбираю слова.
Он кивает с таким выражением, какое было и у меня самой, когда малыш толкнулся впервые.
– А у вас в роду были спортсмены? – уточняет Кирилл.
Его ладонь всё ещё прижата к моему животу. Поверх неё лежит моя собственная. Сквозь ткань ощущаю его теплоту и волнение.
– Нет, а что? – говорю.
– Ну, просто, – смеётся он, – Футболистом будет, не иначе.
Я улыбаюсь. Скорее, писателем. Или художником.
– Он может быть кем угодно, – говорю, – Я не стану его ограничивать в выборе жизненного пути.
Кирилл смотрит как-то загадочно:
– Что-что, а с мамой ему повезло, – произносит.
– Ну, да, – пожимаю плечами.
«А вот с папой не очень», – добавляю уже про себя.
Мы убираем ладони почти одновременно. Не дождавшись ответа с другой стороны. Но живот сохраняет тепло его сильной руки. И стоит заметить, что это приятно.
– Я тебя отвезу? – предлагает Кирилл.
Раньше бы я воспротивилась, но сейчас знаю, что он всё равно настоит. Так что спешу предупредить:
– Учти, что я могу задремать. Меня часто вот так вырубает.
– Устаёшь? – хмурит Кирилл свои тёмные брови, – Нагрузка большая? Скажи, я пересмотрю.
– Нет, что ты! Мне в радость! – спешу убедить, – Я даже боюсь момента, когда придётся уйти.
Он напряжённо вздыхает:
– Я тоже боюсь.
Меня прошибает испарина:
– А ты куда-то уходишь?
– Нееет, – тянет он, – Я про тебя, твой декрет…
– Ах, ну да! – понимаю.
В агентстве Кирилла мне очень уютно работать. Правда, мне и у Тисмана было уютно! Я, вероятно, такой человек. Нахожу общий язык со всеми и сразу. Без труда завожу новые знакомства. Правда, друзьями назвать не могу. Так, коллеги.
К слову, наш небольшой коллектив, ещё и очень заботливый! Все знают, Ульяна прожорлива. Все угощают меня чем-нибудь. Уступают мне стульчик, закрывают окно, если я захожу, чтобы «меня не продуло». Мы почти как семья! Хотя все очень разные. А Кирилл – просто уникум, умеющий нас зарядить, вдохновить и настроить.
«Японочка» ждёт нас у входа. Мы летим сквозь заснеженный мир. И наш «космолёт» так особенно светел и чист в этом мире машин. Как снежинка!
Надо же! А я, похоже, начинаю привыкать к этому. К тому, что Кирилл постоянно подвозит меня. На работе, при всех, мы – коллеги. А здесь, в его белой Тойоте, невольно становимся ближе, теснее друг к другу. Не только физически, но и душевно. Мне кажется так. А ему?
Я зеваю:
– Домчались. Спасибо, Кирилл.
Он делает звук радио тише. У Кирилла в машине обычно играет приятная музыка. Мне очень забавно смотреть, как он подпевает беззвучно. Когда думает, что я не смотрю! И постукивает пальцем по рулю, ведя свою «японочку» к цели.
– Ульян, – произносит он, прежде чем проститься, – У меня будет к тебе одна очень странная просьба.
– Да? И какая же? – я озадаченно хмурюсь.
– Ну… в общем, – пыхтит он, – А можно потрогать живот?
Я, сдержав смешок, молча киваю. Раздвигаю полы пальто, подставляя животик для «ласк».
Кирилл осторожно касается. И смотрит на мой обтянутый свитером живот как на святыню. Не иначе!
– Чувство такое, что я прикасаюсь к чему-то великому, – говорит он, когда его ладонь находит себе место у меня на животе, чуть повыше пупка.
Я ощущаю тепло. Но малыш в этот раз не шевелится. Видно, заснул?
– Эй, слышишь, Генчик? – бросаю ему, – Тебе уже льстят!
Наши взгляды с Кириллом встречаются. И улыбка сползает с лица. Он смотрит серьёзно! Подобный взгляд у него я вижу впервые. Словно хочет признаться мне в чём-то таком…
И ладонь его движется выше. Вторая ложится на мой живот рядом с ней. Теперь уже я сглатываю судорожно. И тяну в себя воздух. Молчать невозможно! В слиянии тел есть какой-то запрет. Мне бы прервать и убрать его руки. Но я в этот миг, со смешанным чувством азарта и детского трепета, ощущаю, что мне… хорошо. И вот так бы сидеть и сидеть! В его тёплой «японочке». И пусть его руки лежат у меня на животе. Что мне, жалко, что ли?
Тут мой телефон издаёт тихий плеск. Это пришла смска. Ладони Кирилла «пугаются» и ускользают. Я достаю из кармана свой гаджет.
Это Юрка:
«Тебя забрать? Я еду с работы».
«Я уже дома», – пишу брату.
– Так на чём мы закончили? – улыбаюсь Кириллу.
Он выдыхает сквозь зубы, поправив очки:
– Я собирался… тебя поцеловать.
Тут уже я сглатываю и мельтешу взглядом в сторону. По телу разрядом проходит желание близости с ним.
– Я боюсь, – говорю.
– Чего? – хмурит он брови.
– Я боюсь всё испортить, – говорю я, и слёзы опять подступают к глазам. Почему-то находясь тет-а-тет с ним, мне хочется плакать? Мне хочется быть беззащитной и слабой! Наверное, чтобы обнял?
Кирилл, словно чувствуя это, подаётся ко мне, приглашает:
– Иди сюда.
Я приникаю к его широкой и тёплой груди. Закрываю глаза, слышу биение сердца под мягким пуловером. Куртка на нём нараспашку. И моя ладонь прижимается к его животу. Он крепкий на ощупь и чуть пульсирует.
– Толкается? – шепчет Кирилл.
– Кто? – отвечаю я шепотом.
– Ну, – говорит он, – Вкусняшка в моём животе.
