Текст книги "Измена. Финальный аккорд (СИ)"
Автор книги: Мари Соль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
Глава 6. Марк
Идея с ремонтом пришла неожиданно. Я просто решил, что пора поменять что-то в жизни. Но с чего начать? Работу я никогда не поменяю. Как и стиль в одежде. Максимум, на что отважился, это шляпу надеть. Ульяна заметила! И это главное. Только этого мало. Решился сменить интерьер.
Коллеги восприняли новость с азартом. Бюджет небольшой, но достаточный. Ремонт будет не евро, косметический. Изменим цвет стен, полы обновим, кое-какую мебель подкупим. Начали сверху. На нашем этаже уже вынесли мебель из нескольких комнат. Стены шлифуют. Такой шум стоит. И запах, конечно…
Ну, а что делать? Красота требует жертв. Глядишь, и жизнь на лад пойдёт. И бизнес в гору.
Я выхожу, чтобы проверить, как ведутся работы. Бригада большая, но всё контролирую сам. А иначе, упустишь, своруют, сфилонят! И вместо красоты выйдет что зря.
Замечаю открытую дверь. Кабинетик Ульяны. И сердце сжимает в тиски! Её стол в коридоре, и стульчик, слегка примятый её попкой. Я вздыхаю. Эту комнату решил оборудовать под архив. Чтобы не простаивала. Но и отдать её кому-то из прочих ребят не могу. Просто не могу, и всё!
– Начальник! – кричит бригадир, – Тут какие-то рисунки. Чего с ними делать?
– Оставь! – отзываюсь. Спешу посмотреть.
В грязных руках он сжимает работы Ульяны. Её наброски обложные. Тут же и пчёлы. Совсем ещё ранние. Те, что она не показывала мне. Она мне много чего не показывала.
– Дайте это сюда, – говорю. Прижимаю бумаги в груди.
– Сейчас вынесем шкаф и начнём обрабатывать стены, – докладывает бригадир.
– Отлично! – бросаю ему, – Если найдёте ещё что-нибудь, вроде… этого. Секретарше оставьте, тёть Кате.
Они соглашаются. Я оставляю их делать свою работу. А сам иду делать свою. Пока ремонт, как лавина, докатится до моего кабинета, нужно многое успеть. Конечно, ремонт – это временно! Но я планирую на это время переселиться в «архив», а точнее, в её кабинет. Посидеть там немного, в тиши, и подумать…
Когда иду мимо секретарской, тёть Катя как раз красит губы. Она у нас «сдобная», мягкая, словно пирог. И всегда пахнет выпечкой. Точно, как мама!
– Ой, Маркуш! – подзывает. Как будто я не начальник ей вовсе, а так.
Но я, тем не менее, позволяю ей такое к себе обращение. Из женщин, не считая моей матери, только она знает обо мне слишком много. К примеру, какое печенье люблю! Овсяное, плоское, тёмное, и непременно с корицей. И две ложки сгущёнки в чашечку с кофе, а сахар не нужно уже…
– Смотри-ка! Пятно посадил! – укоряет тёть Катя и тычет туда, где только что были прижаты рисунки Ульяны. Теперь я держу их в руке.
Я прижимаю подбородок к груди и вижу… Действительно! Пятнышко. Рисунки-то сделаны тушью. Теперь на рубашке красуется клякса. И угораздило меня сегодня надеть эту светло-серую…
– А ну-ка снимай! – говорит тётя Катя. Не говорит, а приказывает, – Снимай, говорю!
– Да, ну, тёть Кать! Делать вам нечего, что ли? – вздыхаю.
– Ты давай ещё, поупрекай меня! – встаёт она в грозную позу. Правда, с её фигурой и внешностью, любая поза выглядит мило. Так и хочется подойти и прильнуть!
Я захожу в кабинет. На ходу расстёгиваю пуговки на рубашке. Майку тоже сменю. Благо, у меня в шкафчике всегда висит сменный комплект одежды, носков и нижнего белья.
Тёть Катя идёт за мной следом:
– Давай мне, Маркуш. Застираю! Прям щас под горячей водой. Глядишь, и спасу тебе вещь. Вещь-то хорошая, – щупает ткань, – Вон, натуральный хлопок!
– Ну, так! – смеюсь я, – Плохие не носим.
Она удаляется вместе с рубашкой, прикрыв за собой дверь. А я снимаю майку через голову. Остаюсь только в брюках, носках и туфлях. Открыв дверцу шкафа в углу, изучаю его содержимое. К этим брюкам какой цвет подойдёт? Светло-зелёный, или тёмно-коричневый?
Нательную майку ещё не надел. Разминаю затёкшие мышцы. Неожиданно двери скрипят. Неужели уже застирала? Но в дверях не тёть Катя. Там Беляева Ника стоит и во все глаза смотрит, как я разминаюсь.
– Прости, Марк! Я попозже зайду? – опомнившись, она опускает глаза, прикрывает ладонью. Как будто я голый совсем.
Я ныряю за дверцу. Натягиваю майку. Выхватываю рубашку из шкафа. Выбор падает на светло-зелёную. Кажется, этот цвет нравился Уле? Да и мне самому…
– Ничего! Заходи. Я рубашку испачкал. Вот, решил переодеться. Не ходить же с пятном? – начинаю оправдываться. И чувствую себя как-то неловко. Никогда ни она, ни другие, не наблюдали меня в таком виде. Я как будто броню потерял…
– А я, – лепечет Беляева, – Вот тут набросала небольшой дизайн-проект нашего нового кабинета. Решила проявить инициативу, так сказать, – суёт она лист.
У меня руки заняты. Пытаюсь попасть пуговицами в прорези. И почему у рубашек они такие маленькие? И пуговки скользкие! Или это мои пальцы так вспотели?
– Положи на стол. Я потом посмотрю, – отвечаю, кивая в сторону своего рабочего места.
Застегнув, наконец, рубашку, я поправляю манжеты. Вероника, взглянув на меня, улыбается. Её длинная чёлка спадает на лоб.
– Что? – хмурю брови
Она делает шаг мне навстречу. А я застываю, боясь отступить! И поддаться порыву. Выказать слабость. Я итак оробел, как мальчишка. Подумаешь, женщина увидела мой голый торс? Ну, и что с того? В бассейне вообще все так ходят. Вот только… Давно ли я посещал хоть один?
Вероника встаёт всего в паре шагов от меня. Облизнув губу, смотрит мне в центр сплетения нервных волокон.
– Застегнул вкривь вкось, – усмехается. А затем тянет руку к рубашке. А я успеваю её ухватить. И глаза наши резко встречаются! Словно ударом хлыста её взгляд опаляет таким первозданным желанием плотской любви, что я словно тону. Продолжаю сжимать её руку. Не сильно. Но крепко достаточно, чтобы она не коснулась меня сквозь одежду…
В таком вот странном слиянии нас и находит тёть Катя. Она вошла незаметно, как мышка. Хотя ей несвойственно.
– Маркушенька, – прячет глаза, – Я отстирала. Вот тут повешу, на плечики, ладно? Подсохнет пускай.
Мы с Вероникой, как по команде, одёргиваем руки и отступаем на шаг друг от друга. Как школьники, ей богу! Как будто не взрослые люди, а не пойми кто.
Проводив «деликатную» Катю, мы снова глядим друг на друга. И усмехаемся этому странному инциденту.
– Н-да, – говорю, – Теперь слухи пойдут.
– Ничего, – улыбается Ника, – Как пойдут, так и улягутся.
И я осуждаю себя за попытку пресечь её жест. А, может быть, мне показалось? Ну, это желание в Никином взгляде. Может быть, я просто сам постоянно… хочу?
Как давно я не был с женщиной? После Ули. Мечтаю и только. А ведь тело, оно не железное! Раньше я хоть иногда позволял себе встретить кого-то, пойти на сближение с кем-то. В поездках в другие города непременно заводил интрижки. Ничего не значащие, но приятные. Как мороженое, съеденное в жару. Именно в тот момент, когда оно особенно нужно.
А с одной девушкой мы даже несколько раз пересекались на конференции в Питере. И оба раза «играли в любовь»! Было приятно. И только. А теперь в моих мыслях она. Только смысл? Я не нужен ей.
Вот и сейчас, по наивности, выкупил всё-таки два билета на спектакль «Холостомер». Думал, вдруг Ульяна в последний момент согласится? Ведь спектакль уже завтра. Написал. Позвонил. Но она отказала. Чуда не случилось. Пора бы уже осознать.
Подойдя к столу, я беру схематичный набросок Беляевой.
– Я хочу, чтобы всё было в светло-серых тонах. И тогда можно акцентировать зоны. Добавить какие-то яркие пятна в дизайн. Например, тот же фикус! – она кивает на подоконник, где до сих пор «осязают друг друга» листвой Иммануил и Шарлотта.
Под папкой на своём рабочем столе, я вижу билеты в театр. Предлагал их Борису с женой. Но они не смогли…
– Слушай, Ник, – говорю неожиданно сам для себя, – А ты не хочешь сходить на премьеру спектакля?
Она застывает:
– Какого спектакля?
– Да тут, – говорю, выдыхая волнение, – Театр 3D. Экспериментальная постановка. «Холстомер» Льва Толстого, в новом прочтении. У меня два билета, а не с кем пойти.
Я потираю шею ладонью. Вспотела. Ну, надо же! А ведь только рубашку сменил.
Ника кусает губу. Щёки её заливает румянец. Наверное, не ожидала? Да я и сам в шоке от себя!
– Я с удовольствием, – произносит она.
– Ну, вот и отлично, – теперь мне охота пойти на попятную. Отдать ей оба билета. Пускай найдёт себе пару. Ведь у неё же есть пара? Хотя… Если бы была, то она бы не согласилась пойти в театр со мной?
О, боже ты мой! Я что, иду в театр с Беляевой?!
– Это завтра? – цепляет она ноготком один из билетиков.
– Д-ааа, – издаю странный стон. Лихорадочно думаю, что предпринять.
– А я как раз завтра свободна! – с энтузиазмом роняет она. И все мои мысли стирает своим выражением глаз. Таким радостным, что мне становится стыдно. И хочется что-то сказать.
– Только это… Ну, как бы не свидание. Просто поход в театр двух знакомых людей.
«Н-да, Тисман! Браво. Ты просто дамский угодник. Ничего не попишешь», – говорю сам себе.
Но Ника воспринимает мои слова совершенно спокойно.
Пожимает плечами:
– Да я поняла! Нет проблем. Я возьму? – и, присвоив себе один из билетов, уходит.
Вместо неё, спустя пару минут, появляется Катя. Вид у неё чрезмерно довольный! И взгляд как у лисицы, которая только что съела сыр. Она подходит к шкафу и трогает рубашку:
– Ну, что ты тут, высохла?
Хотя вовсе не рубашка – причина её появления здесь. Ох, не рубашка! И сплетни пойдут. Побегут. Причём, в разные стороны.
– Ох, ну и растрёпа вы, Марк Александрович, – подходит тёть Катя ко мне, и начинает расстёгивать пуговки.
Ей разрешаю. С усмешкой смотрю сверху вниз. А она напевает под нос:
– Отчего, отчего, отчего так хорошоооо? Оттого, что кто-то любит гармонистаааа…
Глава 7. Ульяна
Сегодня на мне нет никаких украшений. Вместо маленького чёрного платья в стиле Шанель, безразмерное худи и джинсы с заклёпками. Из волос сделан хвост. Я теперь не стригу их! Прочитала, что это – плохая примета. Потерплю. Отращу. Мне сейчас не до всех этих «норм красоты».
Будь я просто случайной прохожей, то наш сторож дядь Петя, наверняка бы меня тормознул. Пропустил бы, конечно. Ведь у меня на руках есть билет. Но сделал бы мне замечание! Сторожа и билетерши, они как бабульки в церкви. Не преминут поставить в известность о том, как следует выглядеть в «храме». Ведь это же храм? Храм Искусств! Так его называла свекровь. А Липницкий смеялся подобному пафосу.
Я сегодня пришла не к началу концерта. К середине. Даже к последней трети его. В первой части, я знаю, будет хор, оперетта, солисты на струнных. А вот во второй… выступает Артур. Наверно, ещё и поэтому мне удаётся ни с кем не столкнуться? И то, слава Богу!
Минуя большой холл, я иду прямиком к той самой, тайной дверце. Она открывает проход на галёрку. К самым крайним рядам, «рядам для поцелуев». Так их зовут в кинотеатрах? Именно здесь, а не там, в близком к сцене партере, я намерена слушать игру.
В моих руках… Кто бы мог думать? Не розы! А каллы. Именно их я избрала для этого раза. Но не вручу! Я не знаю, зачем принесла. Наверное, чтобы не сорваться и не нырнуть с головой, когда ОН зазвучит. Не поддаться эмоциям! Помнить о том, что она, его Муза, сидит где-то тут. И, наверняка, тоже держит в своих тонких матовых ручках такие же точно цветы.
Мне везёт! Приставной стульчик не занят. Здесь обычно сидят билетерши. Но, видимо, им в этот раз довелось присоседиться к залу.
Все внимают. Вхожу, тихо-тихо, когда завершает свой сладостный зов несравненная прима. Никогда не любила оперу! Разве что, только мужскую…
Я сажусь. Замираю. Зал фактически полный. И отсюда, из тени нависших колонн, мне заметно, что место в партере пустует. Он знает, что я сижу там обычно. Любопытно, он станет искать меня взглядом? Смотреть…
Артур выходит на сцену, сопровождаемый аплодисментами зала. Ему свистят, хотя он ещё ничего не исполнил. Аккомпанировал только. Теперь будет соло. Где он будет главным, а прочие станут его оттенять.
Он одет в чёрный смокинг. Тот сидит как влитой. Не могу не отметить, как это красиво! И сердце отчаянно ёкает. Когда-то я так любовалась им с первых рядов. Так гордилась! Мой муж, мой любимый, мой гений. Липницкий Артур. И каждому, кто аплодировал мужу, хотела открыть эту правду…
Ладони вспотели, как будто это мне предстоит сейчас сесть и играть. Представляю, как он говорит самому себе мысленно: «С Богом». Я знаю, что он представляет отца. И желает, чтоб тот его слышал. Я же всегда говорила ему, что отец бы гордился! А он только хмыкал, просил «прекратить утешать».
Интересно, а кто же теперь вдохновляет его перед выходом? Кто прижимается лбом к его лбу? Кто усмиряет его самокритику? Бэла. Конечно! Ведь ей не впервой.
Боже мой, как же я ошибалась в тебе, мой Артур, мой любимый. Как тогда, в той самой комнате, когда ты впервые играл. Когда вырвал слезу из незрелого сердца. Я влюбилась без памяти! Я любила тебя эти годы. Всем сердцем любила. А ты изменил мне. За что? Почему?
Сколько раз задавала себе эти вопросы. И всякий раз обвиняю себя. Не смогла! Не спасла. Не сумела прочувствовать. Я пыталась, поверь!
Помнишь ли ты, как я уходила с работы пораньше? Как звонила тебе каждый час? Как наравне с твоей матерью, уговаривала тебя хоть немного покушать? Как пыталась увлечь тебя чем-то? Изгнать эту боль из души…
Я пыталась, Артур! Недостаточно? Чем же она умудрилась меня обойти? Просто тем, что «она – другая». Ты же сам так сказал! Она ближе к тебе, она чувствует музыку, знает нотную грамоту. Я – не она.
Стебельки цветов в моих ладонях уже влажные. Я расцепляю ладони, оставляю лежать на коленях. И руки, и каллы. Теперь закрываю глаза…
Первый аккорд и моё сердце бьётся сильнее.
Помнишь, как в первое время играл для меня? Когда мы только сняли её, ту квартиру. И перво-наперво притащили туда твой большой инструмент. Ты исполнил мне что-то… Не помню. Прости! Моя память короткая, видимо. Но я не могу помнить всё! Имена композиторов, номера их ноктюрнов, элегий, рапсодий, этюдов, прелюдий, и прочих классических форм. Но я могу напеть её прямо сейчас, если в душе воцарится молчание…
Ты играешь, как будто и сам растворяешься в музыке. И эта музыка твоя, она всегда поражала меня, заставляла страдать и смеяться, рыдать и мечтать. Разве мог в этом гении звука родиться такой лицемерный подлец?
Вспоминаю, как мы выбирали имена нашим детям. Ты предложил назвать сына Яковом, в честь своего отца. Я не спорила. Я вообще очень редко о чём-то спорила с тобой. Ты мужчина, ты главный! Я всегда так считала. Хотя, жили мы у твоей матери. И кормила нас она, а не ты. Моих денег в семейном бюджете, мне кажется, было побольше, чем «денег Липницкого». Но я никогда, слышишь меня? Никогда не попрекала тебя ни рублём, ни копейкой. Просто я в тебя верила! И тебе, и в тебя. А теперь только вера в себя мне даёт хоть какую-то надежду.
Я, сглотнув, продолжаю внимать этим нотам. Боюсь посмотреть на тебя, сидящего там, на сцене. Метущегося в поисках звука! Ты, то склоняешься ниже к клавишам, как будто силясь их рассмотреть. То, запрокинув голову, чуть ли не падаешь навзничь! Ты весь в этом ритме, в игре. В твоей жизни почти ничего не случилось.
А я, глупая, думала, будешь страдать. Как в тот раз, погрузившись в депрессию. Видимо, твой допинг – Бэла. Вот если бы ты потерял и её…
Я хочу открыть глаза, чтобы найти её взглядом. Интересно, смогу ли? Макушка её вряд ли сильно отлична от прочих, повёрнутых задом голов.
Но только сильнее смыкаю веки! И каллы на моих коленях вдруг становятся такими тяжёлыми.
Мне так больно, Артур! А тебе? Хоть немножечко больно? Моё сердце болит до сих пор. А твоё?
Когда вступает скрипка, а ты прерываешься, я с трудом держу внутри эту боль, не даю ей прорваться наружу.
Когда-то мы вместе мечтали, что объездим весь мир. Покорим его вместе! Теперь мы не вместе. Ты с ней. Ты не бросил её, хотя мне утверждаешь иное. Откуда я знаю? Я чувствую это. Считай, что моя интуиция обострилась. Ведь нас теперь двое. Я и ребёнок во мне. Он не твой. Только мой! Никому не отдам. Никому не позволю отнять у меня эту малость.
Я скребу ногтями по джинсам, впиваюсь пальцами в стул подо мной. И дышу и опять замираю, когда начинает играть фортепиано. Вот, затишье… И боль пробивает насквозь! Ты играешь не мне. Это ей. Ведь для неё ты сочинил эту музыку?
– Когда у нас родится сын, – слышу голос, – Мааааленький такой. То я буду каждый день ему ставить классику.
– Пластинки, имеешь ввиду?
– Их ещё мой отец собирал. Его дед!
– У твоей матери будет мигрень!
– Ничего, мы наушники купим. Большие и мягкие! И я буду прикладывать их к твоему животу…
Ты же знал, что этого никогда не случится? Ты же врал мне в лицо. Ты же соткан из лжи? Всё, что ты говорил мне – не правда.
– Я люблю тебя, лучик!
– Нет, это я тебя сильно люблю!
– Я сильнее, Усёныш.
– Ну, Бусь, отпусти! Не кусай.
– Покусаю, всю сразу, за сладкие булочки…
Ты играешь, как Бог. Эту чёртову симфонию форте. А из-под моих крепко сомкнутых век текут слёзы. Интересно, а скажешь ли ты, доиграв, кому посветил эту музыку? Так и вижу, как Муза твоя молниеносно взбегает на сцену. И тычет тебе эти каллы в лицо…
Да чтоб она рухнула прямо на лестнице! Чтобы сломала каблук. Нет, лучше чтоб ногу сломала! И никто, даже ты, не спешил поднимать…
Моё сердце безмолвно кричит. В горле ком. Я ведь знаю, что это – последняя встреча. Не с тобой, с твоим гением.
Также знаю, что буду скучать по тебе. Я тебя отпускаю! Лети. Возможно, права была Ида? Раз ты воспарил вместе с ней. Я тянула ко дну. Я – твой якорь. Я желаю тебе только лучшего, милый. Пускай у тебя всё получится… с ней.
Подумав об этом, вздохнув и сглотнув, я встаю. Тихо-тихо. Стараясь не скрипнуть. Не вскрикнуть! Уйти незаметно. Лишь только букет этих белых цветов, чуждых мне, оставляю лежать на истерзанном стуле. Надеюсь, что ты их получишь. Надеюсь, поймёшь, от кого.
Глава 8. Артур
В гримёрной так мало пространства. И я мечусь в ней, как зверь! И кода, финал, мною бездарно испорченный, до сих пор продолжает звучать в голове. Боже, да как же я мог так сыграть? Ведь всё шло по нотам. Я был на подъёме, и вдруг…
Как будто линейкой по пальцам ударил кто-то. Я словно почувствовал взгляд на себе. Да, это глупо! Ведь сколько пар глаз смотрело на меня в тот момент, не сосчитать. Но понял, чей взгляд не даёт мне покоя. Я видел – сидения пусты. Но я до сих пор ощущаю присутствие Ули…
Мать входит после короткого стука. Я взбешён, я взлохмачен. Я сам не свой!
– Мама, ты слышала? Я оплошал! Опозорился! Маа-мааа…, – вцепляюсь себе в волосы.
Она подходит ко мне и бережно так, отводит мои руки от лица. Я запрокидываю голову. Не хочу видеть жалость в глазах.
– Ты прекрасно играл, мой любимый, – шепчет мама и гладит меня, мои пальцы, ладони, запястья, – Ты был великолепен, как всегда. И зал аплодировал стоя!
Но я вырываюсь, рычу, словно зол на неё:
– Потому, что они все бездарные! Бездари! Они даже «си» от «ля» отличить не способны!
– Но тем лучше, Артур! – добивается мама, – Они ценят тебя, несмотря ни на что.
– Нет, – отрицаю я, – Нет! Это бред! Все эти цветы и крики их глупые… Бред! Я сложал. Я испортил концовку.
Завыв от бессилия, я опускаюсь на стул возле зеркала. Где в вазах ютятся охапки цветов. Меня задарили! А я, как всегда, отдал часть женщинам нашей сплочённой команды. Себе забрал три. Каллы Бэлы, естественно. Розы от супруги мэра города. И ещё один яркий букет от одной театральной актрисы.
Мать подходит, кладёт свои тонкие руки на плечи. Я ощущаю всю тяжесть колец.
– Мальчик мой, – говорит нараспев, – Ты слишком строг к себе. Нельзя быть таким непримиримым, стремиться к идеалу. Это вечное стремление погубит тебя. Как погубило отца твоего.
Её пальцы в моих волосах монотонно массируют голову:
– Он тоже всё вечно стремился куда-то, бежал от себя. Недовольство собой привело его к краху.
– Почему он был здесь? Почему не уехал? – шепчу, ощущая, как гнев опадает в груди, – Я ведь знаю, его звали в Германию.
Мама вздыхает:
– Твой папа безумно любил этот город. Меня и тебя. Он всегда говорил, что не сможет играть на чужбине так страстно и трепетно, как на родимой земле.
– Я не знал, что он был патриотом, – бросаю с усмешкой.
– Твой отец был уникальным человеком. Верность профессии, родине… Только не верность жене, – произносит мама.
Я, присмирев, поднимаю глаза на неё. Никогда ещё мама не говорила об отце и о верности… так. Откровенно.
– Всё это глупости, мам! То, что там про него говорили, писали. Это всё сплетни! Не верь. Люди злы.
Мать тяжело опускается рядом, на выступ танкетки, свободный от тряпок, бумаг и цветов:
– Я должна рассказать тебе, милый. Эту горькую правду, которую ты, несмотря ни на что, должен знать.
Я цепляюсь за мамин резко очерченный профиль. И пытаюсь понять, о чём речь.
Она делает вдох. Такой глубокий и медленный, что у меня замирает в груди. Я боюсь подтолкнуть её к краю. Ведь знаю, что прыгнет сама.
– У тебя есть сестра. И она рождена от другой. Нет, она не гениальна! Не всем так везёт, как тебе. Её мать была… даже не знаю, как это назвать? Официанткой. Прислугой. В одном из отелей, где жил твой отец. Он переспал с ней. Затем сам признался. Когда эта распутная дрянь предъявила права. Мы заплатили ей, щедро. Чтобы избежать скандала. Твой отец был на взлёте карьеры! Она родила. И пропала.
– К-как пропала? – шепчу я.
– Спилась, говорят, – задумчиво хмыкает мама, – Я как-то раз наводила о ней справки. Знаю только, что дочь у неё отобрали, лишили родительских прав.
Дальше следует вздох. Мать закрывает глаза, словно очень устала:
– Твой отец был брезглив. Но порой у него наступали моменты… Я не знаю, как это назвать! Он как будто спускался на самое дно. Он хотел извозиться в грязи, сделать что-то запретное. Полагаю, что ему надоедало смотреть на мир с высоты птичьего полёта, хотелось потрогать его, ощутить.
– Как её звали? – этот робкий вопрос вырывается с хрипом.
– Женщину эту? Амалия, кажется. Странное имя, – мать произносит слова без эмоций, как будто вся боль растворилась, ушла, с течением лет перешла в безразличие.
– А… девочку? – смотрю на усеянный нотами пол.
– Я не знаю, любимый, – произносит со вздохом и опять ворошит мои волосы нежной рукой.
Я не могу уложить в голове:
– И зачем ты мне это сказала?
– Отец попросил, – говорит она так, словно это нормально. В порядке вещей.
– В смысле? – смотрю ей в глаза.
В них спокойствие, гладь безмятежного серого моря:
– В последнее время он так часто снится мне. Стоит, наверно, на кладбище съездить? Но это весной, не сейчас.
Мать встаёт, поправляет одежду. На ней как всегда, платье в пол. Кружева охватывают тонкую шею. Волосы сколоты в сложный пучок. Ведь она была очень красивой! Как жаль. И чего не хватало отцу?
– Мам, а ты…, – порываюсь я встать вслед за ней, – А ты видела Улю?
Мама глядит на меня снисходительно:
– Милый, родной, прекрати изводить себя, слышишь? Она не придёт! И никто из их семейки больше не ходит на наши концерты. Пойми, им плевать на тебя!
Это больно, слышать подобное. Но мама тут же подходит и гладит меня по щеке:
– Тебе больно сейчас, я это знаю. Но пройдёт время, и ты поймёшь! Что ни делается, всё к лучшему. Есть люди, которые любят тебя безгранично. Те, кто готов отдавать, а не брать.
– Люди? – смеюсь я в ответ, – Ты имеешь ввиду тех, в зрительном зале?
– Нет, я о себе, мой родной! И о Бэле.
Я опускаю глаза. До сих пор ощущаю неловкость, когда мать о ней говорит. И почему-то в такие моменты стыжусь этой связи.
– Знаешь, что она сказала мне сегодня? – величественно улыбается мама.
– И что же? – смеясь, отвожу хмурый взгляд.
– Она сказала мне «спасибо»! И это спасибо звучало так искренне, так неприкрыто. И слёзы в её глазах убедили меня в том, что это – любовь.
Я машу головой:
– Мам, прекрати! Мне неловко, когда ты вот так… рассуждаешь о личном.
Но матери всё равно. И она продолжает:
– Я вижу себя в ней, Артур! Я знаю себя. Несмотря ни на что, сквозь любую молву и любые преграды, я несла любовь к твоему отцу. Я пронесла её через всю жизнь! И я никогда и ни с одним мужчиной не была. Только он! В моих мыслях. И в моей постели. До сих пор. До сих пор…
Глаза её наводняются влагой. И мне ничего не остаётся, как только обнять свою хрупкую маму. В последнее время она кажется мне особенно хрупкой. Кажется, сдави я чуть-чуть посильнее, и она поломается. Потому я обнимаю её бережно и осторожно. Вдыхаю её аромат.
– Мама, мамочка, я тебя очень люблю.
– Я тебя тоже, мой милый.
Она вытирает слёзы кончиками пальцев. Проводит рукой по волосам. Отстраняется.
– Что ж, мне позвать сюда Бэлу? Я полагаю, она ждёт.
– Нет, я хочу немного побыть один, – улыбаюсь я матери. Трогаю нежные шапки цветов.
– Хорошо, твоё право.
Когда дверь закрывается, я отпускаю всю боль, что успел накопить. Всё напряжение, что недавно довлело надо мной, отступает. Надо же! У меня есть сестра. Где-то в мире. В огромном, бескрайнем мире. И найти её не представляется возможным. Но сам факт того, что она где-то есть, отчего-то сейчас согревает мою омертвевшую душу…
– Артур Яковлевич? – уборщица входит без стука. На лице выражение тупой растерянности. А в руках, вместо швабры, букет, – Тут оставил кто-то на стуле букетик, да и ушёл. Видно, хотел подарить, да постеснялся?
Я уже собираюсь спросить, почему она решила, что эти цветы предназначены именно мне. Но, взглянув на букет, моментально теряю дар речи.
В отличие от букета, подаренного Бэлой, в этом больше цветков. Белоснежные венчики жмутся друг к другу, выпуская наружу тычинки. А стебли их накрепко связаны лентой.
– Спасибо, Клавдия Матвеевна, – принимаю подарок.
– Я бы себе забрала, но куда мне, старой, такие цветы? Дед мой, поди, заревнует! – смеётся она.
Я тоже смеюсь, но уже через силу. Проводив её, тихо сажусь на оставленный стул.
Я же знал, что она была здесь. Я же чувствовал это! Я же слышал её сквозь слияние нот.
Порываюсь набрать её номер. Но вместо этого тупо сижу и смотрю на цветы. Я не думал, что Уля исчезнет когда-то. Был уверен, она навсегда! Как мама. Как Бэла. А она взяла и ушла. Просто так взяла вещи и вышла прочь из моей жизни. Как же я злился! И на этой злости даже сочинил кое-что драматичное. А теперь уже несколько долгих недель не пишу…
Я глажу бутоны. Их белые венчики льнут к моим пальцам, как будто отзываясь на ласку.
Чего в моей жизни уже никогда не будет. Так это её! Белка уйдёт и вернётся. А Ули, такой как была, не вернуть. Она разлюбила меня слишком быстро. Её холодный, расчётливый тон, о взгляде я даже молчу, есть – прямое тому доказательство.
Я бросаю цветы на танкетку. Без воды они высохнут. Пусть! Мать права. Мне не стоит страдать по Ульяне. Я уже не люблю. Я остыл. Излечился!
Но тогда почему, чёрт возьми, у меня на глазах всякий раз, когда слышу по радио эту мелодию, слёзы:
– Без тебя нет меня, ты волнуешься зря, – напеваю под нос, даже текст уже выучил, – Заблудись в моих снах, улыбнись мне в ответ. Я с тобой, я твоя, и для меня не секрет. Без меня тебя тоже нет.
