Текст книги "Измена. Финальный аккорд (СИ)"
Автор книги: Мари Соль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Глава 9. Марк
Мы сидели по центру. Я взял места в амфитеатре. У самого края ряда, чтобы видимость была идеальной. Всё так и было! Почти идеально. Почти. Не считая того, что вместо Ульяны, со мной была Ника.
Она оделась красиво и элегантно. Как никогда не одевалась на работу. В платье чуть ниже колена и каблуки. Став почти ростом с меня. Я тоже не подкачал! Облачился в костюм. Хотя, в моём случае, чем-то выдающимся стало бы – надеть джинсы и свитер. Но мы гармонично смотрелись. И я сопроводил Нику, предложив ей свой локоть. И она деликатно нырнула ладонью в него.
В тот момент, когда Холстомер умирал, а его возлюбленная прощалась с ним, я увидел, что глаза Ники блестят. Она изо всех сил боролась с собой! Вероятно, не желала показывать слабость? Но я и сам чуть не плакал. Почему-то жалея себя самого.
Всё же одну слезинку она проронила. И я машинально накрыл её руку своей. Её ладонь не ускользнула. Напротив. Прижалась, слилась, и мы так просидели всего лишь пару последних секунд, перед тем, как руки понадобились нам для аплодисментов...
– Это было чудесно! – произносит она.
Мы собираемся выйти. Я уже забрал наши одежды из гардероба. А теперь помогаю ей накинуть пальто. Отороченное мехом, оно очень идёт к её платью.
– Почему ты не ходишь так на работу? – интересуюсь. Сам не знаю, зачем.
Ника смеётся:
– Я редко ношу платья. В брюках удобнее! Впрочем, как только ты придёшь в джинсах, я обещаюсь надеть.
– О! – сокрушаюсь я вслух, – Никогда!
– Тисман и джинсы несовместимы? – ухмыляется Ника, – У тебя их вообще нет в гардеробе?
– Ну, – стараюсь припомнить, – Вроде парочка всё же была.
– Было бы интересно посмотреть на тебя в джинсах, толстовке, в кроссовках, – она продолжает смеяться.
– Ну, всё! Постарайся развеять этот созданный образ, – я наконец надеваю пальто. Шляпу, которую Уля одобрила. Шарф.
Мой Форд припаркован всего в двух шагах. Но, выйдя на улицу, мы попадаем в такой снегопад, что, дойдя до середины площади перед зданием театра, застываем, любуясь.
Ника поднимает лицо вверх и ловит им снежинки. Она улыбается. Но в этот момент совершенно другая улыбка мерещится мне перед мысленным взором. И чьи-то другие черты заслоняют её...
– Как красиво, – шепчет она, – Люблю зиму. А ты?
– Я люблю все сезоны, каждый по-своему, – поднимаю воротник пальто и, посильнее закутавшись в шарф, предлагаю ей чуть прогуляться.
Ника снова берёт меня под локоть. И мы мерно идём, оставляя следы на снегу.
– В лете мне нравится пение птиц, в весне – запахи. В осени – шелест листвы, а в зиме – тишина.
– Боже мой, Тисман, да ты стихоплёт! – удивляется Ника.
– Звучит, как ругательство, – говорю я с усмешкой.
– А ты не пробовал, кстати, стихи писать? – добавляет она.
Я пытаюсь не выдать себя:
– В целом пробовал в юности. Разное. Ну, там такое! Уже и не вспомнить сейчас.
– А ты попытайся, – её рука на моём локте сжимается крепче. Я чувствую это сквозь ткань.
– Там скорее зарисовки, четверостишия короткие, а не стихи, – пытаюсь я отболтаться.
Но Ника уже уцепилась за эту идею. В прямом и переносном смысле слова. Она крепко держит мой локоть. И смотрит в глаза, выжидая, пока я начну.
Я писал стихи в ранней юности. Много! Безалаберные, напичканные массой ненужных страданий. Потом был пробел. Очень долгий. Пока не влюбился опять. И вернулся к стихам. От невозможности изложить свои чувства иначе.
– Моё становится твоим, По капельке, частично. Не знает юный херувим Судьбы моей трагичной. Что искушенный твой расчёт Стрелою не обманет. И никогда, наоборот - Твоё моим не станет, – завершаю я стих.
– Печально как-то, – произносит она, – Но очень красиво! Неразделённая любовь, наверное, лучшая почва для творчества, да?
– Разделённая тоже, – смотрю на неё.
– Прочитай ещё что-нибудь? – улыбается Ника. Снежинки застряли в её волосах.
– А тебе не холодно без шапки? – интересуюсь.
– Когда будет холодно, я дам тебе знать, – говорит.
Я, вздохнув, вспоминаю ещё один стих:
– Уютный вечер, чай горячий в чашке, И мысли то и дело о тебе... Ты вспоминай меня, пожалуйста, почаще, Наедине с самой собой, или в толпе. Пускай одних воспоминаний будет мало, Но большее останется мечтой. Меня всегда безумно вдохновляла Простая невозможность быть с тобой.
Ника вздыхает отрывисто:
– Любовь, чёрт возьми, в каждом слове. Ещё! – добавляет, подумав.
– Хочется по улицам скитаться И ловить снежинки влажным ртом. Знать, что рядом ты И целоваться, Отложив плохое на потом. Различить звезду на небосклоне, Отыскать приют в седых снегах, И держать озябшие ладони В своих жарких трепетных руках, – договариваю, сам удивляясь тому, что помню их наизусть.
– О! А вот это уже позитивнее, – щурится Ника, – Кстати, мои ладони озябли!
Она снимает перчатку и дует на пальцы. Те в самом деле красные.
– Идём тогда в машину? – становлюсь, чтобы её осмотреть. У Вероники и уши уже покраснели от холода, – Не хочу, чтобы ты простудилась.
Ника вздыхает расстроено, цокает языком:
– Эх, Тисман! Умный ты вроде, а намёков не слышишь.
– Каких намёков? – хмурю я лоб, – Я надеялся, что распознал твой намёк.
– И держать озябшие ладони, в твоих жарких трепетных руках, – произносит она конец моего стихотворения. И, спрятав перчатки подмышкой, призывает меня осуществить этот фокус в реальности.
Я хмыкаю, сдёрнув свои. Мои-то потолще будут! И руки в самом деле горячие. Опасаясь, как будто боясь обжечься холодом этих сложенных вместе, жаждущих рук, я всё же решаюсь накрыть их своими. И дую на них влажным ртом. Согреваю дыханием.
Ника, кажется, дышит отрывисто. Слышу, как она шумно сглатывает.
– Скажи мне, а ты ещё любишь её?
– Кого? – поднимаю глаза от ладоней.
– Ну, ту, – отвечает она, – Которой ты эти стихи посвящал.
Я вспоминаю свою недоступную Музу. Люблю ли? Трудно сказать. Я пытаюсь избавить себя от этого чувства. Избавить от чувства вины. От любви. Любить больно! Почему-то в моей жизни любовь всегда причиняла мне боль. Хотя, должно быть наоборот. Ведь любовь исцеляет, разве не так?
– Если бы любил, – говорю, – То я бы, наверное, был с нею рядом сейчас, несмотря ни на что.
– Она живёт в другом городе? – Ника дрожит. Но, мне кажется, что не от холода. Волнение – причина тому? Как и с моей стороны. Волнение слышится в голосе:
– Она..., – изо рта вырывается облачко пара, – Просто я ей не нужен!
– Но кому-то ты, наверняка, очень нужен, – Ника, отогрев свои пальцы, суёт их обратно в перчатки.
– Согрелась немного? – перевожу я тему с себя на неё.
– Это всё, что тебе интересно узнать обо мне? – произносит с какой-то обидой.
– Нет, не всё, – отвечаю. Хотя, честно признаться, не слишком желаю вникать в перипетии её личной жизни. Наверняка, у неё тоже всё не так просто, как кажется? У всех есть свои предыстории, драмы и трудности. Мне бы со своими хоть как-нибудь разобраться, не то, что в чужие вникать. А придётся...
– Давай сядем в машину? А не то ты простудишься! – говорю я начальственным тоном.
Ника, хмыкнув кокетливо, соглашается сесть. Уже в тёплом салоне, слегка прогрев его и вытравив влагу, которая вынуждает стекло запотеть, я задаю свой вопрос:
– Сколько лет твоему сыну?
– В прошлом году 18 исполнилось. Я родила в 22, – не стесняется Ника.
Она разомлела, и даже пальто расстегнула. Ремень не стала пристёгивать. Хотя я аккуратно вожу.
– А сколько лет с мужем в разводе? – продолжаю невольный допрос. Ведь не о погоде же разговаривать. После моих собственных откровений...
Она отвечает с усмешкой:
– Семь лет.
Я задумчиво хмурюсь:
– Одиннадцать лет, трудный возраст у парня.
– Справлялась сама! – не без гордости делится Ника, – Наверно, поэтому стала такая.
– Какая? – бросаю я взгляд на неё, удивляясь тому, как сегодня она удивительным образом преобразилась.
– Как в пословице, Марк, – отвечает уже без улыбки, – Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик!
– Нууу, – тяну я с усмешкой, – Это не про тебя! Для этой пословицы ты слишком женственна.
«Чёрт возьми», – осаждаю себя. Только поздно! Комплимент уже лёг, да так лёг, что щёки у Ники зарделись румянцем. А не слишком ли много я себе позволяю на первом свидании? Руки греть, комплименты транслировать? Делиться стихами и чувствами. Хотя... А свидание это? Ведь я же сам обозначил ещё накануне, что – нет. А теперь...
До её дома мы катим под музыку. На улице медленно падает снег. А по радио песня, как раз о любви...
– Я вижу небо – в нём тишина. Я поднимаюсь к небу, еле дыша, И вдруг понимаю – это во мне душа. Странное дело – это моя душа,
– поёт «Авторадио» голосом Александра Иванова.
Когда подвожу её к дому, то Ника не спешит выходить. Она откинулась на сидении, уже не жалея причёску. Фурор произведён, теперь можно и расслабиться! Я представляю, как она входит в дом, открывает квартиру. Сын, наверное, где-то гуляет. С девушкой? Может быть, спит.
Как снимает красивое платье. Затем макияж. Облачаясь во что-то домашнее. Ставит чайник на газ. А в голове продолжает играть эта тихая музыка. И наш вечер, наверное, будет разобран на кадры, и каждый из них досконально изучен придирчивым женским глазом. И что она скажет? Какой вердикт будет вынесен ею? Что он удался. Вот и всё.
– Поднимешься? – вдруг произносит она.
И рука, промелькнув между кресел, неожиданно приземляется прямо ко мне на колено.
– А... твой сын? – я теряюсь, начав не с того.
Она усмехается:
– Он сегодня ночует у друга.
«Подготовилась», – думаю я. И, как в театре, беру её за руку. Только затем, чтобы убрать...
– Ник, мы работаем вместе. Я твой начальник. Наверное, это неправильно.
Я не могу отказать ей, ответив конкретное «нет», и потому подбираю слова, отговорки. И выгляжу, верно, как полный дурак?
– Неправильно, это когда два свободных и взрослых человека проводят ночь в одиночестве, – заключает она, но ладонь убирает. Сама убирает. Надевает перчатки. С улыбкой. Печальной.
Мне стыдно! Сам не знаю, почему. Но, чувствую, что я обидел её этим верным отказом.
– Спасибо за вечер, – Ника смотрит на меня вопросительно.
Я улыбаюсь. «Не вздумай касаться губами», – велю себе мысленно.
– Мне тоже понравилось, – вырывается вместо пожалуйста. Как в извинение за то, что на большее я не гожусь.
Вероника уходит, осторожно хлопнув дверцей машины. А я ещё какое-то время сижу. Пока лобовое стекло не засыпало снегом. Затем лишь включаю дворники и отправляюсь домой.
(В тексте использованы стихотворения автора).
Глава 10. Ульяна
С вечера мне стало плохо. Обострилось всё разом. Токсикоз, головокружение и общая слабость такая, что встать не могла. Мама решила, что я подхватила простуду. Я ей соврала, что отправлюсь к коллеге домой, делать мультфильмы. Пришлось рассказать, где была...
– Ну, и что? Где мозги у тебя? – возмущалась она. Но недолго. Так как меня накрыл новый приступ тошноты.
Мы вызвали скорую. Она приехала быстро, так как я беременна. Вдруг «угроза потери плода»? Эта фраза горела в мозгах, словно красная лампочка. Я решила, что не прощу себе этого.
Но врач измерил давление, пульс, пощупал живот, осмотрел меня. Констатировал «нервное расстройство», взял мазок изо рта. А затем выговаривал мне, что бывает, когда нерадивые роженицы доводят себя до такого.
– Вы хотите, чтобы вас положили в больницу? Хотите лежать и не вставать? Чтобы все оставшиеся месяцы вы были, как туша, с привязанными кверху ногами?
– Почему, с ногами? – обиженно буркнула я, – В смысле, зачем их привязывать?
– Чтобы плод не вывалился! Вот зачем, – повысила голос строгая женщина-доктор. Будь это мужчина, вероятно он не был бы так строг со мной.
Но визуализация подействовала! И ночью мне снились кошмары. Как я пытаюсь развязать узлы на ногах, но никак не могу...
С утра мне значительно лучше. И мама добрее! И глаза у неё уже не такие испуганные, как были вчера. Я взяла на работе отгул. Позвонила Кириллу. Он велел мне не беспокоиться ни о чём, и соблюдать постельный режим.
Уже половина второго. А я проспала до двенадцати. Никогда так подолгу не сплю! Мы с мамой на кухне пьём чай, когда в дверь начинают звонить.
Судя по голосу, Юрка. Я выхожу в тёплых тапках с ушами и тёплой пижаме с махрой.
Брат, розовощёкий с улицы, держит в руках переноску.
– Возвращаю бродягу! – ставит на пол.
Моцарт внутри подозрительно зыркает.
– А что случилось? Что он натворил? – удивляюсь я, – Вы же жили с ним мирно?
Юрка вздыхает, и на лице проступает такая неподдельная грусть:
– У Нинель на котов аллергия.
Нинель, или Нина – это его новая девушка. Познакомились они на работе. Но долго не решались сделать шаг навстречу друг другу. И только на новогоднем корпоративе Юрка наконец предложил ей встречаться всерьёз. А теперь, очевидно, и съехаться скоро предложит?
– Она тоже сильно переживает, с Моцартом сблизилась. Таблетки пила разные, но всё равно, – Юрка машет рукой и вздыхает, – Прости, дружище! Я честно буду тебя навещать.
Я всегда осуждала людей, у которых на шерсть аллергия. Как будто они виноваты в этом! Но как можно жить без животных? Однако, живут же.
Сев на корточки, я открываю замок на сумке-переноске. Моцарт выходит не сразу. Когда мама подносит кусок колбасы.
– Давай! Давай же, Бетховен! Тебе тут понравится, – шепчет она.
Кот осторожно ступает на наш коридорный ковёр. Оглядывается, ведёт носом по ветру. А затем, увидев меня, издаёт тихий «Мявк».
Я улыбаюсь:
– Мой кот!
– Нет, это мой, – отрицает мамуля.
Ведь Моцарт, нюхнув колбасу, принимается есть.
– Он наш, – поправляет нас Юрка.
Теперь мы пьём чай вчетвером. Папа сегодня ушёл навестить «боевого товарища». По приходу его ждёт сюрприз!
Юрка делится вкратце всем сразу. Успехами Игоря, своей личной жизнью и планами на уикенд. Когда мама уходит, чтобы устроить для Моцарта «спаленку», брат произносит:
– Прикинь, прибегала Наташка?
– К тебе? – недоверчиво хмурюсь.
– Ну, да, – Юрка хмыкает, – Испекла свой пирог, мой любимый. И так странно вела себя. Словно хотела остаться. А я ж не могу! У меня же Нинок.
– А ты ещё любишь её? – шепчу я, глядя на брата.
– Кого? – уточняет он, – Нинку?
– Наташку!
– Да, ну! Я... не знаю. Она не чужая мне вроде. А вроде чужая. Сидим с ней, пьём чай и тем нет, только сын.
«Оно и к лучшему», – думаю я. Может, начнёт, наконец, новую жизнь с новой женщиной. Он заслужил, как никто!
Юрка, допив чай, уходит. Моцарт устроился в лежбище. Спит. Ну, а я, помыв чашки, тоже решаю пойти и прилечь. Неожиданно в двери звонят...
– Улечка, открой пожалуйста! – кричит из ванны мама, – Эт наверно, отец!
Я простодушно иду открывать. Но на пороге не он. А... Кирилл. В куртке, шапке. В руках у него букетик белых хризантем и пакет, явно с фруктами.
– Уля, здравствуй! – он улыбается мне.
Я ойкаю, вспомнив, как выгляжу. В пижаме и тапках, с пучком на голове и совсем без косметики.
– Не ждала вас, Кирилл! – говорю, позабыв, что мы на «ты».
– Снова «выкаешь», – он усмехается, – Ладно! Держи. Тут цветы, а тут фрукты. Я не знал, какие ты любишь. И купил всего по чуть-чуть.
– Боже, – шепчу я, – И выкупил весь магазин?
Погружаю нос в ароматный букетик. Он небольшой, но очень свежий!
– Как ты? Тебе уже лучше? – Кирилл с беспокойством хмурится и поправляет очки.
– А..., – я слегка отступаю, – Так, может, зайдёшь?
«Познакомлю тебя с мамой», – добавляю уже про себя.
– Нет, я забежал буквально на десять минут, – он, отодвинув рукав своей куртки, глядит на часы на руке, – Просто проведать хотел! Убедиться, что ты в норме.
– Ну, – развожу я руками, – Как видишь, жива.
– Выглядишь супер! – Кирилл поднимает вверх большой палец.
– Да, ну! – я смеюсь. И, кажется, краснею.
– Ой, чуть не забыл! – он ныряет рукой в свой карман, и достаёт что-то небольшое, умещающееся у него в кулаке.
Протягивает мне. И на руке у него я вижу фигурку пчелы. Наподобие тех, что когда-то были в «Киндер-Сюрпризах». Бегемотики, там! Или пингвины. А у нас будут пчёлы. Только не в «Киндер Сюрпризах». А в сети магазинов «Корзиночка».
Дизайнеры разработали целую серию пчёл. И акция «Собери Усю и Бусю» принята и одобрена менеджерами торговой сети. А между тем, наш сериал скоро будет в кино!
– Ух ты, это Уся! – я подношу пчёлку к глазам. Уся стоит с цветочком в лапе. Она смущена. Точно как я сейчас.
– А вот и Буся, – Кирилл кладёт мне на ладонь ещё одну пчёлку. И пальцы его, холодные с улицы, так обжигают мои...
Буся, судя по его виду, что-то задумал. Наверное, снова мечтает о том, как бы съесть половину торта?
Я вдруг отчётливо вижу, что это же я и Кирилл! И чего я звала Бусей Липницкого? Он, ну никак не похож на пчелу. А вот Куликов, в самом деле, похож! Столь же милый и круглый. Да ещё и в очках.
– Я вот думаю, жаль, нет у Буси очков. А ему бы пошло, – выдаю.
Куликов усмехается и поправляет свои на носу:
– Намёк понял!
– Это комплимент, между прочим, – говорю я с притворной серьёзностью.
– Ладно, Уль, побежал, – говорит он отрывисто, – Ты давай, не хандри! Если что, я на связи.
Я машу, зажав пчёлок в руке. И смотрю, как Кирилл убегает по лестнице вниз, игнорируя лифт. Здоровый образ жизни? Не курит, не пьёт. И постоянно – борьба с лишним весом.
– Таааак, – слышу я мамино сзади, – Ну, и кто это был? Это он? Твой начальник?
Обернувшись, я вижу их с Моцартом. Тот сладко зевает. Не спится на новом месте? А мама стоит, щуря глаз. Подглядела, подслушала и уже всё решила за нас.
– Да, Куликов Кирилл Павлович, – называю его полным именем.
– Ну-ка, дай посмотрю, что принёс? – отбирает она мой пакет.
На кухонном столе появляются фрукты: яблоки, персики и виноград. А ещё сыр, хурма и какой-то мармелад, судя по надписи, без сахара.
– Вот, ещё и орехи! – вынимает она ассорти, – Какой молодец, ну надо же!
Я ставлю цветы в маленькую вазочку. Ещё недавно в ней стояли ромашки от Марка. Но они уже умерли. Интересно знать, а на хризантемах можно гадать на любовь? В любом случае, надо попробовать.
– Ну, и что у вас с ним? – интересуется мама из кухни.
– У нас с ним исключительно деловые отношения, – говорю я погромче.
Она появляется в дверях моей спальни с лукавым выражением на лице:
– Угу! Ты хочешь сказать, что он всем подчинённым таскает пакеты с продуктами?
«И букеты с цветами», – добавляю я, найдя вазочке место на тумбочке возле кровати.
– Да, Кирилл, он такой, – говорю.
Мама цокает:
– Ох, Санта Барбара!
Я усмехаюсь. И ставлю рядом с вазочкой две пчелиных фигурки. Вместе они образуют весёлую сценку. Уся, естественно, думает о любви, мечтает услышать признание в чувствах. А Буся опять на своей волне. Думает, как бы её соблазнить.
Есть ли в его отношении что-то такое... Или мне только кажется? Я ведь скоро рожу. Ну, зачем я ему? А с другой стороны, ведь и правда, не возит же он угощения всем, кто болеет? Со мной он особенно мил. Только я так боюсь ошибиться.
Глава 11. Артур
Я сижу и уже полчаса не свожу глаз с экрана. На Госуслугах мне, в самом деле, пришло уведомление о расторжении брака. Уля сама потрудилась, заполнила всё. Мне нужно только сверить данные и подписать. И у меня даже подпись имеется! Делал, когда мы с ней получали загран.
Пошлина в размере 650 рублей. Столько стоит остаться свободным? Я пока ещё муж. А она ещё моя жена. И теперь всё зависит от вот этой вот синенькой кнопочки, которую я, как честный человек, обязан нажать. Только мой курсор замер, застыл. Я боюсь! Не хочу. Не могу это сделать. По крайней мере, сейчас не могу. В этот конкретный момент своей жизни.
Встав из-за стола и пройдясь по квартире, я ложусь на постель. С тех пор, как её больше нет со мной в этой постели, я всё чаще ночую в той квартире, один. Бэла редко со мной остаётся. Она такая понимающая! Такая чуткая. Словно вечно следящий за мной глазок камеры. Реагирует на всё. Обижается редко. Приходит, уходит, когда попрошу.
И честно? Меня должно это радовать. Вот только… Порой не хватает какой-то детали. Словно красок в картине. Как будто наши с ней фотографии, мои с Бэлой, они сделаны в «сепии». В то время, как наши с Ульяной были цветными.
Я всё думаю, что это во мне пробуждается дух противоречия. Когда Ульяна была со мной, то меня раздражал её вечно весёлый настрой. То, как она бездарно и громко пела в душе. Хотя я просил: «Замолчи!». Как разбрасывала всюду свои «артефакты». Пока не устроил ей студию.
У Белки нет этого. Нет увлечений! Нет, она тоже рисует. Но не так увлечённо, как Уля. И то, что меня раздражало в Ульяне. Её вечный уход в себя, рассеянность, эмоциональность… Вот этого всего мне дико не достаёт в Бэле. И как компенсировать эту нехватку, ума не приложу.
Я встаю, разминаюсь. Решаю проветриться. Заодно прикуплю кой-чего. С Белкой сегодня встречаемся вечером. Стабильный секс – это то, чего не отнять. Причём, то, чего Уля не делала, ну, или делала редко, Бэла с лихвой компенсирует мне.
Недавно сосала, пока я играл. Я импровизировал под запись. Мы с ней часто теперь практикуем такое. Называется «ода любви»…
На улице мёрзлый январь. Скоро кончится. Ответ по поездке в Дубай должны дать на этой неделе. Они формируют списки заранее. Чтобы составить программу выступления всех участников.
Сам фестиваль происходит в апреле. Весь апрель будут длиться концерты, один за другим. Всё это в гигантском формате. Дубайская Опера – это грандиозных размеров центр искусств, рассчитанный на 2000 мест. А впрочем, в Дубае всё грандиозное!
Невольно себе представляю, как мы бы смотрелись там с Улькой. В Париже, конечно, куда романтичнее. Чем в песчаных дюнах, на фоне бетона, стекла и сияющих брызг. И ещё вопрос… Если меня всё же включат в программу, то стоит ли брать с собой Бэлу?
С одной стороны, не хочу быть один. А с другой, я боюсь, мы наскучим друг другу! Так подолгу быть вместе могли только с Улькой. Гуляли, любили друг друга, и были как будто одни в этом городе вечной любви.
Да, в Париж, я наверно, уже никогда не вернусь. Ну, уж точно не с Бэлой. Там столько памятных мест. Там каждая улочка помнит нас, прежних. Тех нас уже нет! И не будет, я думаю.
В первый момент я хотел предложить Ульке поехать со мной. Ну, а что? Ведь мы же с ней пара, ещё пока муж и жена. Купим билеты, махнём в Эмираты. Но её тон… Это равнодушие, холодность. Этот её деловой настрой, разом смыли надежды в помойную яму. Ей нужно было со мной развестись. Что ж? Я готов! Вот сейчас я приду и нажму эту чёртову кнопку…
С такими мыслями я дохожу до торгового центра. Войдя, расстегиваю пуховик, снимаю капюшон с головы. Мой стиль в последнее время слегка изменился. Почему-то «форсить» не охота! Как Улька всегда говорила – «форсить». Пальто и плащи отложил, как и обувь модельную. Теперь в моих фаворитах кроссовки и пуховики.
В связи с этим решаю зайти в один модный бутик. Может, что прикупить накануне отъезда? Хотя, стоп! Тут важно баланс соблюсти. В конце концов, меня ещё не утвердили. Я только «на рассмотрении». Именно так мне сказала девица на линии. Так что, я просто зайду, приценюсь и пощупаю.
Спортивная обувь, одежда, с претензией и попроще, висит, лежит и красуется на манекенах. Я молча иду, зацепляя подошвами пол. Неожиданно вижу племянника.
Игорь стоит, изучая кроссовок. Я бы такой никогда не решился надеть! Молодёжь, что с них взять? Подошва размером в три пальца, украшена граффити, яркой цветной полосой.
Подхожу к нему:
– Эй, Игоряс!
Он молчит и чуть потрясывает головой. Понял! Музыку слушает.
Сдёрнув с его головы капюшон тёмно-серого худи, я вижу. Ну, точно! Наушник блютуз.
Игорь пугается, чуть не роняет кроссовок. Даже слегка приседает, как будто боится, что я нападу.
– Ой, эт ты, Артур! Блин! Офигеть, испугался! – вынимает наушник, кидает в карман.
– Как дела? Чё, присмотрел обувку новую? – киваю я на кроссовок в его руке.
– Ды не, дороговато, – тянет Игорь, но по лицу вижу, что обувь понравилась, – Может, на праздник какой у родителей выпрошу. Только теперь не скоро уже.
– Сколько тебе не хватает? Давай поделюсь? – предлагаю по старой памяти.
Всё же мы не чужие друг другу. Я, помню, любил Игорька. Он мне напоминал самого себя в юности. Такой же лоботряс!
– Ды…, – пыхтит Игорь, – Ну, в общем, тыщ двадцать.
– Рублей, я надеюсь? Не долларов? – глаза мои тут же косятся на ценник.
– Ды неее! Ты чего? Тут в рублях, – Игорь со вздохом ставит кроссовок на тумбочку.
Я мельком проверяю на карте баланс. Накопил чуток. Думал, истрачу в Дубае. Но кто его знает, поеду туда, или нет?
– Ну, давай, дашь на дашь? Ты мне инфу по тётке своей. А я тебе кроссы? Окей?
Я тяну парню руку. Он задумчиво жмёт.
– Только чё я могу рассказать? – пожимает плечами.
– Что знаешь, – бросаю, – Ведь знаешь же что-нибудь? Чем живёт, с кем общается? Выглядит как – хорошо, или не очень?
– Ну, – тянет Игорь резину, – Она как от папки съехала, так я с ней реже стал видеться. Она ж щас у бабушки с дедой живёт. Ну, так вот!
– А чего переехала, в курсе? – интересуюсь я у племянника.
И уже думаю, что зря я ему обещал эту сумму. Ничего он не знает! В конце концов, будь он девочкой, может быть, чаще бы виделся с тёткой. А так… Всё одно! Только деньги потрачу впустую.
– Ну, тип места мало у папки в однухе. Ей же летом рожать, – Игорян уже тянется к новым кроссовкам. Цена у которых ещё на десяточку выше.
А меня точно ушатом холодной воды окатили. Может быть, он не в курсе аборта? Типа мелкий ещё, не положено знать.
– Подожди, – говорю, – Так она что… беременна?
Игорь ставит кроссовок на место. Его рот приоткрыт, а глаза выражают такое смятение, будто вот-вот сбежит.
– Ну… Ээээ… В смысле… Я вообще-то не должен был… Блиииин! – наконец издаёт тяжкий стон и закрывает руками лицо, – Папка меня точно убьёт теперь!
– Подожди! – повторяю я, – Папка тебя не убьёт. Мы ему просто не скажем. Так Ульяна беременна?
– Да, – обречённо, теперь опустив плечи и глядя вниз, произносит племянник. Будто вину признаёт.
– То есть она…, – я хочу завершить эту фразу: «Не сделала этот аборт, как хотела?». Но почему-то осекаюсь. А вдруг Игорю про аборт ничего не известно? Как он потом будет думать про тётку? Ну, нет. Промолчу.
– Ты уверен? – сжимаю его за плечо.
Игорь хмыкает:
– Да уж! Не знаю, чего они с папкой и бабушкой это скрывают. Ведь ребёнок же твой?
Я усмехаюсь. Да, дружище, многого ты не знаешь! Но и это решаю оставить за кадром его интересов. Придёт время, узнает.
Вместо этого только киваю:
– Взрослые вещи, не всё объяснишь.
– Хрен поймёшь, – изрекает племяш.
– Ты давай, не ругайся! – толкаю, шутя.
Игорян окончательно сник. Опасается гнева отца, очевидно? Ощущает себя виноватым, что выдал «страшную тайну врагу»? Я решаю его подбодрить! Всё равно мне эти двадцать тыщ «погоды не сделают».
– Ну, так что? Кроссы берём?
Игорян, тут же воспрянув, усмехается дерзким лицом:
– А чё, правда, купишь?
Киваю с достоинством. Ощущаю себя меценатом, как минимум.
Игорь, расплывшись в улыбке, идёт обниматься:
– Блин, дядь Артур, я реально скучал!
Я хлопаю его по спине. Ишь ты! Крепкий стал и подрос. Ощущаю с какой-то запоздалой, но такой резкой, туманящей болью в груди, что соскучился тоже. И по нему, и по Моцарту. И даже по матери с папой Ульянкиным. Они до всего относились ко мне хорошо. А теперь? Даже думать боюсь, как относятся…
А ещё по Юрасу. По нашим беседам, приколам в чате. По праздничным ужинам. И по голубцам Марии Петровны. И всё это разом, как мутной волной накрывает меня. Так что вот-вот заплачу!
И поэтому, быстро свернув на покупку, представив, с какой суммой придётся расстаться, и что я мог бы купить на эти деньги, привожу себя в чувство. Трезвею.
Оплатив кроссовки на кассе. И отдав их сияющему племяннику. Я предлагаю:
– Пойдём, поедим?
Мы отправляемся на фудкорт. Заказываем себе бургеры, колу и фри с сырным соусом.
– А я скачал курсы игры на гитаре в инете, – делится Игорь, жуя.
– И чё, как? Получается? – интересуюсь. Самому что-то в горло не лезет.
– Да! – поднимает он брови. Чёрт возьми, как же похож на отца…, – Уже простые аккорды беру. Даже играл… ну, там, в общем…
– Для девушки, что ли? – спешу уточнить.
Игорь хмыкает:
– Ну, не то, чтобы прям для неё! Просто так, для компании.
– Как зовут? – интересуюсь.
Он, усмехаясь, краснеет:
– Маринка!
– Ну, и как она восприняла твою игру? – подаюсь я вперёд и берусь за картошку.
– Ну, даже рот открыла! Не ожидала типа, что я так умею, – не без гордости заявляет племянник.
– Ну, поцелуй подарила хоть после? – подмигиваю я ему.
Игорь смеётся, кусочек гамбургера падает на поднос. Он прикрывает ладонью рот и трясётся от смеха.
– Ну, так чё, колись! Было? – толкаю его под столом. Вдруг и сам ощутив себя в этом прекрасном возрасте. Возрасте, когда всё впереди! Всё самое лучшее, вкусное, важное…
– Ну, целовались, ага, – наконец, покраснев окончательно и дожевав свой грандиозных размеров гамбургер, отвечает племянник.
Повезло же Юрке! Он может вновь пережить это всё, вместе с ним. А я не смогу. Никогда не смогу. Или…
Доев, поболтав и простившись, я покупаю продуты и не спеша отправляюсь домой.
Дома, включив ноутбук и увидев открытую вкладку «Расторжение брака», я нажимаю. Но только не на ту крупную синюю кнопочку в самом низу. А на крестик повыше!
Развода хотела, малышка? Зачем же ты так? Наврала, обдурила. Охота прямо сейчас позвонить ей и выяснить всё. Почему она так поступила со мной? Потому, что реальный отец согласился? И теперь возникает ещё один важный вопрос – кто отец? Чем он лучше меня? Вот об этом спрошу у неё. Только лично.
