Текст книги "Измена. Финальный аккорд (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 36. Ульяна

В один из солнечных летних деньков, я, как всегда, собираюсь войти в кабинет Куликова без стука. Скоро время обеда! А он обещал, что пойдёт. Но в кабинете не он, а какая-то девушка. Очень красивая, стоит заметить! Волосы светлые, чуть волнистые, аккуратно заколоты вверх. Кожа белая, с лёгким налётом загара. Фигура точёная, что и сказать. Правда, в сравнении со мной нынешней, все фигуры смотрятся как будто с обложки.

– Кирюш…, – застываю в дверях. Видя особу, бросаю, – Простите!

На мне платье размера XL, балетки, в которых уже оторвалась подошва. На ней идеального вида костюм, босоножки такие, что кругом идёт голова.

– Здравствуйте! – произносит она и улыбается как-то дежурно, наиграно.

– Добрый день, – говорю, – Я могу вам помочь?

Окинув меня изучающим взглядом, особа бросает:

– Навряд ли! Мне нужен Кирилл.

– Что ж, могу предложить вам напитки, пока ожидаете, – стараюсь вести себя гостеприимно.

– А вы официантка? – её идеальные губы кривятся в усмешке.

– Э… нет, но могу принести, – говорю.

– Спасибо, не нужно! – с лёгкой ноткой брезгливости цедит она.

Я удаляюсь в каком-то дурном настроении. Бывают же суки! Зачем сразу хамить? Но выхода нет. Если это клиентка, то лучше вести себя сдержано.

По коридору мимо меня гордо шествует Лидочка. Наша «модистка». Так все мы называем её за глаза.

Я обращаюсь к ней:

– Лид! Это кто там сидит в кабинете Кирилла? Заказчица, что ли? Вот вредная, жутко! Не повезло.

Мы подходим с другой стороны, где полосочки жалюзи чуть приоткрыты и можно увидеть того, кто внутри.

– Ой, так это же Женя! Евгения Колина. Его бывшая девушка, – восторженно щурится Лида, – Костюм от Картье? Офигеть!

Лидочка и сама всегда одета по моде, не то, что я. Хотя раньше всегда обращала внимание, что я ношу. Но в последнее время единственным важным критерием стало одно: чтобы было удобно.

– Модель? – уточняю я шепотом.

– Ну, да, – отзывается Лида, – Она же известная, ну… в узких кругах.

Она так говорит, словно я в этот круг не вхожу. Вроде как мне неизвестны их «модные штучки».

– А что она делает здесь? – говорю.

– Наверное, из Милана вернулась, – выражение лица Лидочки даёт осознать, что подобные девушки служат примером.

– А что она делала там? – говорю машинально.

Лида глядит на меня, как на дурочку:

– Уль! Ну что модель может делать в Милане? Снималась, конечно!

«Снималась» звучит, как по мне, как-то уж очень двусмысленно. Но я промолчу.

В столовую я ухожу без него. Рассеяно сев за наш столик, с подносом еды, на котором лапша, гречка с курицей, булочка и кисель, я смотрю в одну точку. Вспоминаю его длинноногую Женю. Совсем не такую толстуху, как я! Да, я беременна. И этот факт, до сегодняшнего дня, ничуть не тревожил. Но, стоило мне сравнить себя с бывшей Кирилла, как всё изменилось. И я превратилась в ничто.

Неожиданно рядом за столик, садится какая-то девушка. Женя? Узнав по браслету, я поднимаю глаза на неё.

– Ну и жара у вас тут! – машет она на себя какой-то бумажкой, – Говорят, в этом году лето будет очень жарким!

– Правда? – рассеяно хмурюсь, – Не слышала.

– Да, представляете! – даже голос её звучит, словно горный ручей. А на вид она младше, чем кажется, – В Милане, когда я уехала, такая жара началась! Плюс тридцать семь. Я так рада, что смылась.

Я натужно улыбаюсь. Не знаю, что и ответить.

– Вы знаете, – продолжает она, – У нас с Киром свободные отношения.

– Это как? – наконец говорю.

– А вот так! – пожимает плечами, – Трудно блюсти верность партнёру, когда ты всё время в разъездах. Но я не всегда буду ездить по странам. Когда-нибудь остепенюсь.

– Ясно, – бросаю расплывчато.

– Это я к чему? – улыбается Женя и смотрит на меня с какой-то жалостью, – У Кира бывают романы. Но он никогда не увлекался никем.

– Зачем вы мне это говорите? – ожесточаюсь я.

– А затем, дорогуша, – меняется Женя в лице, – Если ребёнком ты хочешь его привязать…

– Это не его ребёнок! – решаю сказать, лишь бы она отвязалась.

Получается. Женя опять возвращает «лицо», и становится прежней. Приятной во всех смыслах слова.

– Ой, ну ладно! А то я уже испугалась, – смеётся, – Когда вы вошли и назвали его Кирюшей…

– Его все так зовут, – отвечаю упавшим голосом, – Его здесь все очень любят.

– Ну, здорово! – жизнерадостно делится Женя, и, рассмотрев мой напиток, бросает с презрением, – Это кисель?

Домой уезжаю в плохом настроении. Кирилл остаётся, так что на сей раз приходится вызвать такси. Нам сегодня в кино! Но кино отменяется, так ведь? Нет, мне совсем не обидно! Нет, я не сержусь…

Смска приходит уже ближе к вечеру. Это Кирилл:

«Уль, приеду? Мне очень нужно увидеть тебя».

Соглашаюсь. Мне тоже охота понять, что теперь? Он и бывшая… вместе?

Куликов уже ждёт, когда я спускаюсь. Он подавлен, расстроен. Очки зависают на лбу. Я сажусь с ним на лавочку рядом.

– Кирилл…, – начинаю.

– Ульян! Подожди, – он впивается пальцами в волосы. Те растрепались, как будто он делает так не впервые. Обычно он гладко причёсан и чист. А сейчас…

– Хорошо, – я внимаю.

– Ты уже видела Женю, да ведь? – бросает с усмешкой.

– Конечно! – смеюсь я, – Её не увидеть, это нужно быть только слепым.

Он тоже усмехается, но как-то болезненно, резко:

– Ульян, я не знаю, что делать, как быть.

– Ну, рассказывай! Может быть, что подскажу, посоветую?

– Понимаешь, – вздыхает, откинувшись, и глядит ровно перед собой, – Мы встречались с ней долго. Я влюбился в неё! До потери сознания, в общем. Что говорить? Я и уехал из Питера только, чтобы забыть. Понимаешь? Забыться.

– Почему вы расстались? – пытаюсь понять.

Он какое-то время молчит:

– Потому! Я не мог жить вот так. У неё вечно съёмки. Повсюду. По миру. А я не у дел! Я – живой человек, понимаешь, Ульян? Ревновал её жутко! Фотографы там всякие, спонсоры, дядьки крутые. Представлял себе разное. Тысячу раз говорил ей: «Прощай». А потом возвращался.

– А теперь? – уточняю чуть слышно.

– Теперь…, – Кирилл вновь подаётся вперёд, зависает, – Она залетела!

– Ого! – восхищаюсь проворством, – Дай-ка я угадаю, ребёнок не твой?

– Да, конечно! – взрывается криком, – От меня эта сука рожать не хотела.

Притихнув, смотрю на него. Куликов не в себе. Это точно! Чтобы он на кого-нибудь – сука…

– Говорила, карьера дороже. Фигуру испортить боялась. И вот! – он разводит руками.

– А теперь не боится? – я хмурюсь и глажу свой твёрдый животик.

– Теперь, – он опять опадает на лавку, – Ей врачи запретили, ну… Делать аборт. Говорят, если сделает, больше не сможет родить. Что-то там у неё… Я не понял, короче!

– И что она думает? Будет рожать?

Он глядит на носки мокасинов. Они у него в цвет штанов, светло-серые. Вообще, серый цвет у Куликова в фаворитах. Вместо пуловеров в летний сезон надевает футболки. Их у него, как пуловеров, много! Все разных цветов и фактур.

– Да, – отвечает он, – Будет.

– Ну, а ты тут причём? – говорю.

Хотя, ясно причём! Был бы он не причём, то не вёл бы себя, как сейчас. Так потерянно, нервно и глупо.

– Я ведь должен её ненавидеть, Ульян? – издаёт тихий, едкий смешок, – Почему, не могу?

– Потому, – говорю я уверенно, – Что ты до сих пор её любишь.

Куликов снова стонет, опять погружает ладонь во всклокоченный ёршик волос:

– Я не знаю, что делать. Прогнать её? Чёрт! Я не знаю.

– А она? Что она говорит? Ну, чего она хочет?

– Меня, – отвечает он коротко.

– Не боишься, – смеюсь, – Что опять убежит?

– Боюсь, Уль, боюсь, – произносит с опаской.

– Ну, и что же ты ждёшь от меня? – говорю.

Он вздыхает:

– Не знаю.

«Зато я знаю», – приходит внезапная мысль. Он пришёл ко мне только затем, чтобы я отпустила его. Чтобы сказала ему, что не злюсь. Между нами любовь? И не скажешь! Дружба? Наверное. Только и было, что пару интимных моментов. Целовались, ласкали друг друга? С надеждой на большее. Только ведь, я ожидала подобного. Знала, что он ускользнёт.

– Если теперь ты не сможешь работать со мной…, – говорю.

– Уль! – восклицает, покинув скамью и присев перед нею на корточки, – Уль, ну прости меня! Только не уходи, ладно? Только останься у нас, в «Питер Ко». Я не прощу себе, если…

– Останусь, – я приглаживаю его взъерошенные волосы. А глаза у Кирилла такие, как у побитой собаки, сейчас, – Я боюсь, что она уничтожит тебя. Эта Женя.

– Не знаю, – вздыхает, – Она, как наркотик. Я думал, остыл! Ну, прошло…

– Не прошло? – улыбаюсь.

– По-новой накрыло, – кивает, – Ведь знаю, что будет потом, всё равно не могу.

– Ну, тогда, лезь в петлю! Только после не жалуйся, – хмыкаю.

В сердце творится неладное. Даже не знаю, как это назвать? И обида, и горечь! Но одновременно с этим присутствует что-то ещё… Облегчение?

– Ненавидишь меня? – шепчет он.

– Почему?

– Я – урод, я – подлец, я – засранец! – бичует себя, как хлыстом.

– Знаешь, о чём я совсем не жалею? – смотрю на него сверху вниз.

А Кирилл поднимает лицо, хмуря брови:

– О чём?

Мне и грустно, и весело. Я вспоминаю наш первый с ним «секс». А точнее, его непревзойденное куни.

– О том, что твой младший брат не знаком с моей младшей сестрёнкой.

– О, господи, Уль! – утыкается лбом в мои бёдра, – Так стыдно! Мы и правда зашли так далеко?

– А могли ещё дальше, – киваю.

– Могли, – соглашается он.

– Ну, езжай! Женя ждёт, – отпускаю его и снимаю с себя его руки.

Куликов, как мальчишка, отпущенный мамой гулять, наполняется чем-то. Наверное, радостью? Нет, я-то знаю, что это – любовь у него в голове. И сейчас его разум затмили другие, совсем неразумные мысли.

Слежу в этот раз за «японочкой» с грустью. Теперь не меня ей катать, повозить…

Поднимаюсь на лифте назад. Дома мама готовит.

– Мамуль, тебе помощь нужна? – вопрошаю.

– Нет, дочь! Ты иди, полежи, – говорит.

Вместо того, чтобы следовать маминой просьбе, ныряю на кухню и, сев на большой табурет, говорю:

– Мы с Кириллом расстались.

Мама бросает готовку:

– Ты что? Вот же как? А чего? Ну-ка, дай угадаю! Он испугался ответственности и твоих скорых родов? Сбежал?

С мамой говорить всегда было проще простого. Главное – ей не мешать делать выводы.

Я только молча киваю. Она продолжает злорадствовать:

– Вот мужики, а? Нет, ну ты погляди! Да и зачем они нам, а? Ульяш! От мужиков одни беды!

На кухню заходит папуля. Пытаясь пролезть к холодильнику, хмуро роняет:

– Чего разглагольствуешь, а?

Мама, тут же направив весь гнев на него, произносит:

– Говорю, одни беды от вас!

– От кого это «нас»? – замирает отец.

– Мужиков! – грозно щурится мама.

Однако и папу непросто пронять. Эти двое за долгие годы привыкли друг к другу.

– Это что ж у тебя за беда? – говорит он с ухмылкой.

Оглядевшись, она принимается перечислять:

– Вон, посуда немыта! Одёжа не стирана! А мне ещё ужин готовь?

– Ну, давай, я сготовлю? А что? – предлагает отец.

Но мама сказала не всё:

– Вон, коридор завалил, не пройти! – продолжает отчитывать, – Летать мы что ли должны здесь, по воздуху?

– Ну, Маш, – подступает он к ней осторожно.

Я знаю, помирятся. Это ли ссора? Наверно, всю жизнь наблюдая за ними, я верю – любовь существует. Такая любовь, как у них! Но не всем суждено испытать. А как хочется…

Чтобы вот также стоять у плиты и ворчать. А потом всё прощать! Потому, что нельзя друг без друга.

Я оставляю их, нужно раздеться, помыться, поесть что-нибудь. В спальне, на тумбочке, вижу двух пчёл. Мы с Кириллом? Ну, нет! Убираю одну, прячу в стол. Может, Уся пока не нашла своё женское счастье?

Глава 37. Марк

Одним ремонтом в издательстве процесс «модернизации пространства» не ограничился. Я, впервые за долгое время, ушёл в отпуск. На работе, вместо меня, «дежурит» Борис. Он справится, знаю! А мне нужно просто чуть-чуть отдохнуть. Все советуют съездить на море. Только я не могу. Уле скоро рожать.

Посему я решил оборудовать детскую комнату дома. А вдруг? Может, она передумает? Разрешит иногда брать его, или её? Я не знал, какой цвет выбрать для детской. И выбрал зелёный. Такой жизнерадостный цвет! Вперемешку с жёлтым, он превратил мою прежнюю спальню в тропический сад. И пчёлам тут самое место.

Сажаю одну из них возле кроватки. Глупо, наверное? Я и есть настоящий глупец. Всё живу, и надеюсь на чудо. В дверь звонят. Я доставку заказывал. Не хочу выходить! Кое-что из еды, гигиены.

Вытерев руки о ткань. Я в рабочих штанах, без футболки. В квартире достаточно жарко! Выхожу открывать в коридор. Готовлюсь принять у доставщика пару пакетов. Но там не доставщик… ОНА.

Уля глядит удивлённо. Словно видит впервые. Ну, да! Я, конечно, не знал. А не то бы оделся прилично. Оделся! Хотя бы.

Сбросив оцепенение, я выдыхаю:

– У-ульяна? Я… Тут затеял ремонт. Извини, я не знал…

– Да, – отвечает, тушуясь, – Нужно было тебе позвонить.

Животик её под платьем летним в цветочек, такой большой и круглый. Я невольно задерживаю на нём взгляд, вынуждая её нервно выдохнуть.

– Проходи! – отступаю, – Только осторожно. Вот здесь, обои лежат! Тут побелкой напачкано. Я ещё не закончил. Остался один коридор.

– Ничего себе, – озирается Уля, и первой её вниманию предстаёт моя новая кухня. Точнее, не новая! Просто «облегчил» дизайн. Сделал светлой, и даже просторнее стало.

– Ну, – усмехаюсь я нервно, – Ну, как тебе?

– Неплохо, – кивает она удивлённо, – Ты сам?

– Ну, почти, – признаюсь, – Трубопровод монтировал мастер, сантехнику тоже. А ящики, стены и пол – это сам.

Обернувшись, она натыкается взглядом на мой голый торс. Да что это я? Совсем растерялся.

– Прости! – говорю, – Я сейчас.

Удаляюсь в гостиную. Там беру майку. Надев, выхожу. А она уже тут. Возле самой двери.

– Марк… Я пришла… Я хотела сказать. В общем…

– Чай будешь? – бросаю.

– Чай? – уточняет Ульяна, – Нууу, давай!

Я иду ставить чай. А она пока изучает гостиную. Спотыкаюсь, поняв, что оставил открытой дверь детской. Вот, чёрт! Ну, дурак! И бегу со всех ног. Только поздно. Ульяна стоит на пороге моей бывшей спальни. Почему моей бывшей? Ну, просто здесь явно светлее, уютнее. Я же могу и в тени.

– Это что? – говорит, обернувшись. Как в тот раз, когда я пришёл к ней с жирафом в пакете.

Я стыдливо дышу, опускаю глаза:

– Это…

– Марк! – произносит сквозь слёзы.

– Уль, – моё сердце сжимается в ритмах пульсации, я подхожу к ней, – Родная, не плачь? Если хочешь, я просто закрою сюда эту дверь, и…

Её рука ложится на моё запястье, когда я берусь за ручку двери, чтобы закрыть.

– Этот ребёнок, он твой. Я подумала, знаешь… Просто, когда я рожу, нужно будет сдать тест.

– Ну, конечно, я сдам, – говорю очень тихо и вкрадчиво. Так стараюсь сдержать эту радость внутри! Чтобы не спугнуть её этим.

Ульяна кивает:

– Потом, если хочешь, ты можешь участвовать в жизни ребёнка.

Я тихо дышу, закрываю глаза:

– Хорошо.

Её рука продолжает лежать у меня на запястье. Ульяна её отнимает:

– Ты, кажется, чай обещал?

Я стою близко-близко. И слышу, как нервно трепещут ресницы. И волосы Ули пушатся на лбу и щекочут лицо. О, господи, как я скучал по тебе! Как давно не касался, не видел. О, боже мой, как удержать эту жажду внутри?

– Д-да, – отвечаю отрывисто, – Там есть печенье овсяное.

– А халвы нет, случайно? – глядит вопросительно.

– Нет, – пожимаю плечами, – Хочешь, сбегаю? Тут магазин за углом.

Уля хмыкает:

– Нет, не нужно.

Мы пьём чай в тишине. Её взгляды в мой адрес исполнены противоречия. Кажется, ей интересно? Наверное, я изменился. Не слишком-то сильно! Постригся немного, слегка подкачался, не брился два дня…

– У меня будет мальчик… У нас, – исправляется тут же.

Я улыбаюсь. И радость не скрыть! Я смотрю на животик:

– О, боже!

– Да, в целом, всё в норме. Растём, развиваемся… Ой! – замирает она.

На лбу выступает испарина:

– Что?

Испуганное выражение у неё на лице сменяет улыбка:

– Шевелится, кажется.

Я сглатываю и пытаюсь поймать шевеление взглядом. Боюсь попросить…

– Хочешь? – она предлагает сама.

Поймав её взгляд, уточняю:

– А… можно?

Она, улыбнувшись, кивает:

– Конечно! Не факт, что толкнётся ещё раз. Он в последнее время так редко толкается. Знаешь, я даже волнуюсь слегка! Но, врачи говорят, потому, что ему места мало. В смысле, что он ведь большой и растёт…

Подхожу осторожно, как будто во сне, становлюсь на колени. Прекратив говорить, Уля ждёт. Я, зачарованно глядя на круглый животик, сперва прикасаюсь ладонями, словно к святыне. Затем, всей душой ощущая потребность обнять, прижимаюсь щекой. Ей приходится слегка развести бёдра в стороны, чтобы мне было удобнее.

Уля сидит, боясь шелохнуться. Мы ждём.

– Вот, наверно, и всё, – говорит, наконец.

Пальцы её неожиданно трогают волосы. Я замираю.

– Тисман, по-моему, ты лысеешь, – произносит.

– Нет! – моя ладонь мечется вверх, на макушку. И ловит проворные пальчики Ули.

– Шучу я, шучу! – отвечает сквозь смех.

Наши взгляды встречаются. Я подношу её пальцы к губам. И целую, сперва указательный, средний, затем безымянный. Пустой, без кольца.

– Ты мизинчик забыл, – говорит с лёгкой ноткой обиды.

Усмехаюсь, вернувшись к мизинчику. Тоненький, светлый и с маленьким ногтем, слегка перламутровым, он так прекрасен. Как и вся она! От кончиков пальцев до кончиков русых волос.

– Моя милая, солнце моё, – прикасаюсь губами. Она не противится. Я ощущаю, как тело моё отзывается тут же. И хочется нежить, ласкать, целовать её всю…

Что происходит потом? Всё это за гранью возможного! Только я продолжаю, готовясь услышать в любую секунду Улин ярый протест. Однако она не протестует! Покорная этому, Уля молчит, только дышит порывисто, жарко. И от этого плавится всё вокруг нас. Даже воздух дрожит.

– Скажи, если больно, пожалуйста, я не хочу навредить, – жадно, жарко, шепчу в её ухо.

Она поднялась, повернулась ко мне своей попкой. Сама подцепила подол, потянула наверх…

– Я скажу, – отвечает, – Скажу.

Я не могу оторвать глаз от этого зрелища. Со мной ли это? Или я так устал, что уснул и мне всё это снится? Бледность матовой кожи! И нежность изгибов. Её аккуратные впадинки, холмики круглых, тугих ягодиц. Боже, и это всё мне? Чем же я заслужил эту милость? И хочется встать на колени, и крикнуть: «Спасибо». Но член уже встал! И мой взгляд затуманен от страсти…

Она, устав ждать, смотрит за спину:

– Тисман! Ну, ты там уснул? Ты собираешься трахать меня, или как?

Я подхожу, прижимаюсь всем телом, давая ей в полной мере себя ощутить. Уля стонет тихонечко. Затылок ложится ко мне на плечо. А рукой она властно берёт мою руку и направляет её в распростёртый разрез. Я, нащупав горячую, сочную выпуклость, жадно ловлю её пальцами, трогаю выступ соска и шепчу:

– Нет, я не собираюсь трахать тебя, Севастьянова, – и, прежде, чем Уля успеет понять, что к чему, добавляю, – Я собираюсь тебя любить!

Наши пальцы сплетаются, Уля слегка прогибается, трусики спущены мною к коленям. Я боязливо веду рукой между её нежных складочек. Мокрая! Девочка, милая… Нежная плоть так и просится вставить скорее...

Я беру твёрдый член и макаю его в эту нежность.

– Ах, – отзывается Уля. Она моя, вся моя… Вся!

Я не могу сдержать стон, когда проникаю в её глубину. Как же хочется двигаться глубже и резче! Но боюсь навредить, потому не вхожу до конца. Но от этого томного, долгого, словно безумство, вторжения, только ещё горячее внизу.

– Так не больно? – шепчу ей на ушко.

– Нет, хорошо, хорошо, – исступлённо твердит.

Я на грани! Пытаюсь держаться подольше, не думать о ней...

Так! Отчётность налоги расходы... Мммм! Расходы… Как сладко и как горячо!

– Ещё, ещё, да, – выгибается Уля.

А я чуть не плачу! Я в ней. Наконец достигаю глубин, целиком ухожу в эту влажную бездну. И трусь и массирую нежную плоть изнутри.

В голове сладкий дым. Руки, ноги немеют. И кажется, пару движений, и я не смогу устоять на ногах. Словно пьяный! Как в коме. Ловлю её мочку, чуть-чуть пососав, приникаю к изгибу под ней.

– Оооох, – позволяет она целовать себя в шею. И сама, без усилий, скользит на моём «гарпуне».

Эта пытка не может быть вечной. И, как ни стараюсь, а жаркий конец наступает. И член начинает пульсировать.

– Я сейчас кончу… в тебя, – обхватив её шею, вхожу до конца, изливаюсь горячей, накопленной спермой… в неё.

Опираясь о стол, моя девочка дышит натужно и хрипло. Мой палец скользит вниз, запутавшись в складках её сарафана. Достигнув заветной ложбинки меж бёдер, неистово трёт её плоть.

– Аааа, Марк, ммм, – Уля вцепляется в руку. Коготки её больно «кусают» меня. Я терплю! И горячие спазмы оргазма её обнимают ещё не остывший конец. Выжимают последние капли заветного семени.

– Уф, – издаю тяжкий вздох. И она опадает на стол, подпирая ладонями голову.

– Ах… Боже! О… Салфетка есть? – шепчет.

– Да, да! Я сейчас, – выхожу из неё, отрываю кусочек бумажного полотенца. Присев, вытираю её между ног. Здесь так мокро, так мокро, так сладостно…

Но она не даёт нам остыть, начинает натягивать трусики. Я помогаю ей нехотя. Всё. Вот и всё. Это райский момент завершился.

Постояв, она резко бросает:

– Ну, всё! Мне пора.

– Как…, – я теряюсь, – Уже?

– Да! У меня много дел, разных дел… Моя сумочка? Вот она! – словно маленький шарик, исполненный дикой энергии, Ульяна снуёт по квартире.

Я настигаю её в коридоре:

– Ульяна! Ульян, подожди!

Не поднимая глаз на меня, Уля тычется ножкой в сандаль:

– Марк! Всё, что было сейчас… Всё вот это! Это ничего не меняет, понятно? Это просто… Это просто был секс! Да, у беременных женщин бывают потребности разного рода. Ничего там себе не придумывай, ясно тебе?

– Да, конечно, – сажусь я на корточки и принимаюсь её обувать.

Уля терпит. И пальчики ног у меня на ладони дрожат.

– Извини, что так вышло… Я вообще-то пришла не за этим! Я просто хотела сказать про отцовство, про то, что тебе нужно будет сдать тест…

– Да я понял уже, – отвечаю, поднявшись, – Если вдруг у тебя возникнут потребности разного рода, я хочу, чтобы ты непременно звонила мне. В любое время суток, я готов их удовлетворить.

Её щёки краснеют. Так мило! Мне так хочется просто обнять её, нежно прижать её голову, гладить и целовать взъерошенную макушку. И она ещё пахнет любовью. И я пахну ею. И дом мой наполнен теплом…

– Может быть, я подвезу тебя? Куда тебе нужно?

– Нет! – отрицает она, – За мной Юрка приедет.

– Хорошо, – я покорно киваю.

– Ну, всё, Марк. Пока.

Закрывается дверь. И я прижимаюсь к стене, обессиленный этим. И хочется плакать. И одновременно с этим, от счастья кричать. Сколько странных эмоций во мне пробуждает она, эта женщина! Сколько любви, нерастраченной, сколько тепла.

Стянув майку, я приникаю лицом. Она ещё пахнет Ульяной. Нежной свежестью лета, цветами и мёдом. Точь-в-точь, как пчела!

Я в этот момент понимаю отчётливо, главное. Я не сдамся теперь. Ни за что. Не отдам их другому. А ещё… Я готов отдать всё, чем владею. И жизнь за неё, если нужно, отдать.