Текст книги "Измена. Финальный аккорд (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 24. Ульяна

– Подожди, пап, – говорю, отбирая инструкцию, – Тут где-то написано, что он ещё хвостиком должен махать.

– Да было бы чем! – восклицает папуля, трогая хвостик жирафа.

Он в пятнышко, с рожками. Наверно, поэтому я сперва приняла его за сохатого?

Не смогла отнести в магазин, так как чек потерялся. Вот теперь с папой вникаем. Чтобы к рождению Генчика знать.

– Дай-ка сюда, – просит папа и забирает у меня книжку, которая прилагалась к жирафу, – Ого, вот это талмуд! – он надевает очки, – А чьё производство хоть? Китайцы, небось?

– Я не знаю, наверное, – изучаю жирафа, подняв.

Он мягкий, как плюшевый. И стоит признаться, что очень забавный! В принципе, даже без всяких там песен и плясок. Но раз уж заявлено, нужно понять, что к чему!

– Интерактивная мягкая игрушка, жирафик с морковкой. А морковка-то где? – придирчиво щурится папа.

Я переворачиваю жирафика вниз головой и смотрю между лап:

– А что, должна быть морковка?

Папа вздыхает:

– Ты где её ищешь, Ульяш?

– А чего? – поднимаю глаза на отца. И только теперь понимаю всю глупость ситуации.

Папа хохочет и треплет меня, как щенка. А морковку мы всё же находим в коробке. Она, судя по виду, ещё и указка, и ластик и даже свисток.

Мама входит, когда мы с отцом изучили «талмуд» о жирафе, и в которой по счёту попытке его оживить, приступаем к разбору конструкции. Я изучаю, как крепится хвост. А отец собирает паяльник…

– Ой, ты ж прелесть какая! – всплеснув руками, вбегает мамуля к нам, в зал.

Подхватив под брюшко, она долго, с улыбкой его изучает. Затем, повернув кверху лапами, и отыскав у него под хвостом тайный лаз, говорит:

– Так тут батарейки нужны!

У папы из рук выпадает паяльник. Я поражённо смотрю на неё:

– Так их там нет, что ли?

– Нет, тут пусто! – демонстрирует мама местечко для них.

– Ну, точно, китайцы! – ругается папа, – Это ж надо! Забыть батарейки.

Тут я, потрясая коробкой, решаю его удивить:

– Они здесь!

Оказалось, в коробке для них есть специальная ниша. Вставляем. Втроём застываем и ждём. Даже Моцарт пришёл поглядеть, что за животное мы завели.

– Включаю? – я нажимаю на кнопку.

Жираф принимается петь. Затем, переставляя лапками, точно живой, идёт в направлении Моцарта. Замерев, машет хвостиком. И в этот момент нужно видеть кота…

Мывший лапы до этого, он застывает. Слегка склонив голову на бок, внимательно смотрит, как плюшевый зверь продолжает играть сам с собой.

– Ну, всё, у Бетховена шок! – ловит мама жирафа, – Как его выключать-то? Пускай отдохнёт. А то ещё до рождения внука устанет.

На кухне мы лепим пельмешки в четыре руки. Папа любит покушать. А мама всегда обожала готовить. Теперь вот и я помогаю кормить всю семью.

– Ульяш, ну а что же теперь, так и будете порознь? – произносит она.

– Так а мне что? Он улетел в свой Дубай вместе с Бэлой. Развод подписал. Мы теперь с ним не муж и жена, – говорю я, имея ввиду Липницкого.

Но мама совсем не о нём.

– Я о Марке, – кладёт к пельмешкам ещё один.

– А есть варианты, по-твоему? – удивлённо смотрю на неё.

Мама вздыхает. Мне кажется, ей его жалко. Вот только сказать не решается. Знает, уйду.

– Я думаю, он был бы хорошим отцом, – наконец произносит.

– И что? – уточняю.

– Ну, ты бы его допустила к ребёнку. Всё же кровь не вода.

– Так всё, мам! Закончили, – ставлю я точку. И ещё один криво слепленный мною пельмень примыкает на досточке к прочим.

В дверь звонят. Это может быть кто угодно! Юрка с работы решил заскочить. Или снова соседка с рецептом. А, быть может, Кирилл в выходной день придумал позвать меня за город?

Открывает отец, так как у нас с мамой руки в муке. И входит на кухню спустя пять минут, с какой-то коробкой.

– Курьер, – говорит.

Мы с мамой смотрим на картонный коробок небольшого размера. Примерно формата А5. По периметру лента от службы доставки. Ярлычок на коробке содержит штрихкод.

– Это твои рыболовные снасти? – интересуюсь у папы. Он частенько «сплавляет семейный бюджет», как любит мама говорить, на своё хобби.

– Тебе, Ульяш, – смотрит он на ярлык сквозь очки, – Вот, написано «Севастьяновой У.А.».

– От кого? – поднимаю глаза, наружной стороной ладони пытаясь почесать лоб. Не испачкаться не удаётся…

Отец пожимает плечами:

– Не знаю. Написано «Тисман Паблишинг». Может, какой документ по работе пришёл?

Я ловлю мамин взгляд.

– Ну, иди, погляди уже! Сколько можно тянуть? – восклицает она, – Я тут сама долеплю, без тебя. У тебя всё равно кособокие выходят.

Пока мою руки и вытираю их полотенцем, усиленно думаю, что мне прислал «Тисман Паблишинг». Возможно, там стопка моих фотографий? А, может, буклет?

Но в коробке находится книга. На обложке я вижу мужской силуэт. Он размытый, нечёткий. В ореоле заметны два белых крыла.

– Марк Тисман, – читает отец, – А он что же, книги пишет?

– Это что, книга Марка? – подскочив ко мне, мама восторженно смотрит.

– Наверное, – я пожимаю плечами. Закрываю коробку. Почему-то не хочется брать её в руки. И даже смотреть на неё…

– И что, не прочтёшь? – удивляется мама.

– Как-нибудь, может быть, – говорю, – Пап, поставь в моей комнате, ладно?

Папа покорно берёт коробок и выходит из кухни. А я, напевая под нос, возвращаюсь за стол.

Глава 25. Марк

Нужно было сделать алаверды, пригласить Веронику на ужин к себе. Я оплошал! Опозорился, можно сказать. Мне хотелось загладить вину, доказать и ей, и себе, что я в норме. К тому же, когда сам перед сном как-то раз после этого, с опаской и еле дыша, принялся фантазировать, то мой орган окреп. Дал понять, что дело не в нём. А в мозгах. Уж если мозги набекрень, то не спасёт никакая виагра.

Но случилось непредвиденное. Я заболел. Слёг с простудой! С утра встал разбитый, измученный. На работу идти не решился. И в коем-то веке её прогулял.

Вероника звонила мне, волновалась:

– Давай, я приеду? Бульон привезу?

Мне было приятно. Но я отказался:

– Ещё чего! Я же заразный. Сейчас самый опасный период и нужно его переждать.

– Ну, тогда ты лежи и лечись! У тебя есть лекарства?

– Да, всё есть, – кашлянул.

Горло сковало немыслимой болью. Я кое-как сползал в аптеку, затарился. Заказал продукты с доставкой. Коллеги писали, друг Борька звонил. А к вечеру стало совсем худо! Ещё и температура поднялась.

Укутанный, в тёплых носках, в одеяле, я лежу и читаю роман. Свой собственный. Пытаюсь представить, что я не писал его сам. Что я – просто читатель, случайно купивший эту книгу в магазине. И что я при этом почувствую? Как буду думать об авторе? Абстрагироваться трудно, и я каждый раз ищу огрехи в сюжете, цепляюсь за малости, жалею, что написал эту сцену так, а не иначе. В общем, критикую себя, как могу.

Я три года писал тридцать глав. А потом, за каких-то три месяца создал ещё ровно столько же. Плохо ел, мало спал. Эти мысли душили меня! И только излив, смог дышать полной грудью.

Сперва я описывал чувства. Это было чем-то, вроде дневника. Свои чувства к Уле. И то, как себя ощущает мужчина, всем сердцем желающий женщину, но не могущий быть рядом с ней. Лишь только как друг, или брат.

Затем появился сюжет. Где сводные брат и сестра, живут с детства бок о бок. Он видит, он любит, он столько раз близок к тому, чтобы взять и признаться. Один раз они переспали, по пьяни. Это и стало началом конца! Она уезжает. А возвращается только, когда узнаёт, что он болен. Смертельно.

Роман получился большой, полновесный. По нему, при желании, можно снять фильм. Может, когда-то и снимут. Но я к тому времени буду уже очень стар…

Время позднее, я задремал, с книгой в руках. Но пробуждаюсь от звонка телефона. Его трель ненавязчивым звоном врывается в сон.

На экране она. Значит, я ещё сплю. Но взять трубочку всё-таки стоит. Кашлянув, я бросаю:

– Алло!

– Марк! – слышу в трубке. Её голос. Её.

Закрываю глаза, улыбаюсь. Какой чудесный сон! Пожалуй, я ещё посплю немного…

Но голос требует:

– Марк, ты спишь?

– Э…, – снова кашляю, – Нет!

– Ты болеешь? – терзает она.

– Есть немного, – хриплю.

– О, прости! Тогда я позвоню в другой раз, – торопливо щебечет.

Я резко кричу:

– Уль, постой! Не бросай…

Как забавно. Вот также она мне шептала тогда: «Не бросай». Я не бросил.

И она не бросает меня. Остаётся на линии:

– Да? – говорит вопросительно.

– Что-то случилось? – открутив термос, стоящий на тумбочке возле кровати, я плещу в кружку немного горячей воды, чтобы голос был не настолько сиплым.

Ульяна на том конце провода делает вдох. И я слышу волнение, дрожь в её голосе. Как будто она недавно плакала.

Беспокойство сковало меня, но я не поддаюсь. Жду, пока скажет сама.

– Как ты мог? – Уля шмыгает носом.

Замираю:

– О чём ты?

«О нас», – добавляю уже про себя. Не решаясь сказать это вслух. Боясь, что одно слово «мы» напугает её, отвратит.

Она снова шмыгает, дышит:

– Как ты мог, Марк? Ты убил его!

До меня не сразу доходит, о чём она говорит. Может быть, кто-то умер. Артур, например? Не дай Бог! Ведь я никогда не желал ему смерти…

– Кого? Господи! – уже не могу сдержать волнение.

– Маркуса, – шепчет она.

Невозможно сказать, что я чувствую в этот момент. Всё и сразу! И боль, и надежду, и счастье, и горе.

Она знает. Она прочитала роман.

– Ты прочитала его? – этот глупый вопрос вырывается первым.

Ну, конечно, она прочитала! Она назвала его имя. А значит, читала. О, господи! Значит, не зря я писал…

– Не весь, – робко делится Уля, – Всего две трети примерно. Вот как раз на моменте, когда… когда он уходит, – дальше следует всхлип, – Я не могу читать дальше! Теперь мне нужно прийти в себя.

Я подбираю слова:

– Мне очень жаль, что расстроил тебя.

Она усмехается:

– Жаль? Это мне жаль Дайану!

Моё сердце, как мёдом окутано. Ей жаль мою героиню! Ульяна прониклась, расплакалась. Это мои слова, моя книга вызвала в ней такой отклик. Она не просто прочла, она прожила её вместе с героями.

Да, сцена прощания была очень тяжёлой. Я и сам еле выдержал! Трудно было писать. Дайана узнала о смертельной болезни Маркуса. Она бросила всё и примчалась к нему. Он сбежал из больницы всего лишь на несколько дней, чтобы провести их с любимой. В последний раз обнять, слиться с ней воедино. И последний их секс, а по сути, второй, стал прощальным.

«Моя бедная девочка», – думаю я. И почему-то я заставляю тебя плакать. Всё время! Не смеяться, а плакать. И что со мною не так?

– Зато она поняла, что любила его, – говорю.

– И чтобы она поняла, он должен был жизнью пожертвовать? Какая она непонятливая! – хмыкает Уля.

– Ну, а что было делать? – вздыхаю, – Она уехала далеко. У них не было шансов начать всё с нуля.

– Но ведь ты не оставил им шанса! – взрывает мой мозг голосок.

У меня ещё жар, и голова до сих пор так болит. Но я не замечаю этой боли. А боль в горле глушу тёплым чаем из термоса.

– У них было тысячу шансов! – отвечаю, – Но кто виноват, что они не увидели их?

Уля цокает.

– Ну, а тогда, на семейном сборище, помнишь? Сейчас посмотрю, подожди, – начинает листать. Слышу, как шуршат странички моей книги в её руках.

Господи, подумать только! Моя книга в её руках… И она прочитала её. Я надеюсь, прочтёт до конца.

– Семнадцатая глава, юбилей её матери? – бросаю догадку.

– Да! Вот там! Она же, как раз в тот момент рассталась с этим придурошным, ну, который её не любил, – отвечает Ульяна, не зная, что прототипом этого мачо был её собственный муж, – И была одинока и очень подавлена. Чем не удачное время признаться?

Я мычу, выдыхая с сомнением:

– Она доверилась ему тогда.

– Да! И сказала, что ей ни с кем не было так хорошо, просто сидеть и разговаривать. Просто общаться! – смеётся Ульяна на том конце провода.

«Просто общаться», – с грустью думаю я. А ведь мы сейчас просто общаемся. И мне ни с кем не было так хорошо.

– Да, тёплая вышла глава, – подтверждаю со вздохом.

– Ну, так вот! Почему он тогда не признался ей в чувствах? – недоумевает она, – Не сказал, как давно её любит, как сильно? Почему?

«Моя маленькая глупая девочка», – с умилением думаю я. Была бы ты рядом, и я бы прижал тебя нежно к груди, уткнулся носом в твои волосы, и гладил бы их, и шептал тебе на ухо, как сильно, до боли, люблю…

– Она доверяла ему, а он боялся обмануть её доверие, – пытаюсь объяснить.

Ведь и я обманул! Я тебя предал. Причём, предал дважды. Сперва открыв глаза на измены твоего благоверного. А после, взяв то, что никогда и ни по какому праву не являлось моим.

– Но ведь это…, – мечется Уля на том конце провода, её голос, то затухает, то становится громким, – Наоборот! Он бы только упрочил их связь.

– Не факт, совершенно не факт, – отрицаю я версию.

Она мучительно стонет:

– О, Господи, и к чему же так всё усложнять?

– А жизнь вообще сложная штука, – смеюсь.

И опять закашливаюсь. Приходится сделать манёвр, подливая чайку.

Ульяна опять возвращается к книге:

– Ну, а сцена, в лесу, это что-то! Я так сильно смеялась. Он такой: «Возьми мой мешок». А она: «Ты воняешь!». А сама не воняет? Благоухает, можно подумать? Они же вместе три ночи в лесу провели!

Моё горло болит, голова как в тумане. Но я готов говорить с ней всю ночь. Мне кажется, я умираю, как Маркус. И она скоро это поймёт, и приедет. Приедет проститься со мной и признаться в любви.

– Да, это из моих воспоминаний о детских походах с отцом, – признаюсь.

– А вы тоже видели медведя? – пугается Уля.

– Нет, но я слышал скрип веток и взобрался на дерево, – усмехаюсь своим детским воспоминаниям. Да, было такое! Чего только не было. Многое я изложил в этой книге. Эпизодами, кадрами, словно нарезка из фильма, где самые лучшие сцены – мои.

– Правда? О господи, Марк! Ты тогда был, наверное, лёгким и очень подвижным? – смеётся Ульяна.

Её смех такой тихий, такой мелодичный. Кто сказал, что у неё нет слуха? Ах, да! Её муж. Нет, это не правда. Ульяна сама как мелодия. Мелодия жизни. Которую не повторит ни один инструмент.

– Да, сейчас не смогу, – сокрушаюсь притворно, – Отяжелел и подрос.

– Но я так испугалась! Серьёзно! – она продолжает, – Когда кто-то ходил вокруг их палатки. Нельзя же так? Я же беременна, Марк! Мне нельзя волноваться!

Она шутит. Но это: «Марк, я беременна». Звучит так, словно она говорит это мне. «Я беременна, Марк. У нас будет ребёнок». Осталось немного, сказать, что он – наш…

Мы болтаем, а время течёт. Я слышу, как мама, войдя, очевидно на кухню, гонит дочь спать. Как Уля щебечет ей что-то в ответ, прогоняя. Я слышу только обрывки фраз:

–… серьёзный разговор!

–… серьёзные… ночью?

–…такие…иди!

Про себя улыбаюсь. Серьёзный. О, да! Наш разговор – серьёзнее некуда. Кажется, мы никогда не общались так долго по телефону? И я не хочу прерывать эту связь.

Но, в конце концов, Уля идёт в свою спальню. Мне так кажется, судя по звукам! И книгу берёт с собой, обещая, что дочитает её потом. И непременно поделится мнением об истории в целом.

– Маркус вернётся к Дайане, – говорю, чтобы как-то её мотивировать.

– Как? – шепчет Уля, скрипя кроватью.

Мне так и хочется спросить у неё, где она? А главное, в чём? Наверняка, в какой-то милой пижаме. Господи, я бы полжизни отдал, чтобы просто увидеть её…

– Дочитай и узнаешь, – шепчу.

– Марк, я надеюсь, что там не про зомби? – смеётся она.

Я тоже смеюсь:

– Я же не Стивен Кинг!

– Да кто тебя знает, – вздыхает Ульяна, она шелестит одеялом, – Ну, ладно! Я спать.

– Доброй ночи, – бросаю, а слово «любимая» в этот раз оставляю в себе.

– Доброй ночи, Марк, – говорит она тихо.

Я не могу нажать на отбой. Просто сижу и слушаю, как она дышит на том конце провода. Улька, наверное, тоже забыла нажать? И потому я могу это слышать. И шелест её простыней. И зевок, и сопение.

Кусаю губу, чтобы не рассмеяться. И ставлю наш вызов на громкую связь.

– Фррр, – монотонно сопит, словно котик-мурлыка.

Я кладу телефон на подушку рядом с собой. На соседнюю подушку, где той ночью лежала она.

– Уля? – шепчу тихо-тихо, – Ты спишь?

И опять это:

– Фрррр…

Улыбаюсь:

– Доброй ночи, любимая, – говорю, не стесняясь, – Доброй ночи, наш милый малыш.

Глава 26. Артур

В отеле, куда нас привёз заказной фешенебельный бас, открылось одно непредвиденное обстоятельство. Номер, где буду жить я, предназначен для пары. Но мы с Бэлой не пара! Согласно традициям и правовым нормам арабского мира, парой может считаться лишь только семья.

– But I informed the organizers that I would not be alone, but with a companion (Но я информировал организаторов, что буду не один, а со спутницей), – попытался я втолковать на ресепшене.

Только администрация отеля была непреклонна.

– I'm sorry, Mr. Lipnitsky, but according to our rules, only a married couple can share a room (Простите, мистер Липницкий, но согласно нашим правилам, только супружеская пара может жить в одном номере), – объяснил мне учтивый араб.

– Блядь! – не сдержал я эмоций.

– Что случилось? – забеспокоилась Бэла.

– Ничего, солнышко, – погладил её по руке, – Всё в порядке!

Сам отель был шикарный, огромный. И номер делюкс, обещал нам удобства, которые мне так хотелось вкусить.

– Okay, do you have a number similar to this one, next to mine? (Хорошо, есть ли у вас номер, аналогичный этому, рядом с моим?) – уточнил у портье.

Он порылся в компьютере. Я же молился, чтоб всё состыковалось. Ибо только сейчас не хватало мне этого!

– I'm sorry, Mr. Lipnitsky, but there are no more rooms like yours available. I can offer you another one, one level lower and on another floor (Простите, мистер Липницкий, но аналогичных вашему номеров больше нет в наличии. Я могу предложить вам другой, на уровень ниже, и на другом этаже).

От избытка эмоций я рассмеялся. Представить себе, что Бэла будет жить на другом этаже, я не мог. Но и ставить штамп в паспорте только затем, чтобы жить с нею вместе, не стал бы…

– Солнышко, – повернулся я к ней, и изложил всю ситуацию, как можно в более ярких тонах.

Бэла кивнула и сделала вид, что всё в норме. Хотя, по её реакции, по влажным глазам, я сразу же понял, что это не так.

– Давай сделаем так! Я перееду в тот номер, а ты будешь жить в моём, хорошо? – предложил.

Бэла нахмурилась:

– Нет! – возразила, когда до неё дошло, – Тебе нужно отдыхать и готовиться. Я могу пожить в любом номере. Лишь бы только тебе было хорошо!

Мы долго спорили. Пока рядом с нами не оказался мой иностранный коллега. Чешский скрипач, по имени Август Дворжек. Помимо умения играть на скрипке, он оказался ещё и полиглотом. Неплохо изъясняясь на русском языке, которым владела, насколько я помню, его русскоязычная мать.

– Артур, – обратился ко мне, – Я невольно услышать ваш разговор с милой барышней. Я хотеть вам помочь! Я готов уступить свой рум, чтобы ви могли бить на одном этаже с милой леди. Мне нет разница, где жить и как. Это совсем не составить труд!

Я повернулся к нему. Высокий, белёсый, улыбчивый. Он чем-то напомнил актёра немого кино.

– Август, – вздохнул, – Я не могу принять твоё предложение. Это слишком!

«Слишком затратно», – добавил уже про себя. Представил, сколько же может стоить номер, который нам предоставили? Я и обычный-то в этом отеле мог потянуть с большим трудом! Не то, что делюкс.

– Это не предложение, это мой выбор, – произнёс он с улыбкой и обратился к арабу, который с виноватым лицом ждал, к какому решению мы придём.

Я пытался его отговорить. Но Август стоял на своём! Уже, когда номера закрепили за нами, и Бэле вручили ключи, я сказал ему вполголоса:

– Август, спасибо. Я всё оплачу!

– Нет, Артур. Даже не думай. Ти помнить, как там, в Париж, ти меня угощать?

Я усмехнулся. Ну, конечно, я помнил! Как же можно такое забыть? Ведь Париж – был моим дебютом. Именно парижская сцена, из мировых, приняла меня первой. Так что с Парижем слишком многое связано.

– Я думаю, водка в Иль-де-Франц стоила дешевле, чем номер в отеле Дубая, – попытался сравнить.

– Там биль не только водка, Артур. Там быль и закуска тоже! И я потеряль кошелёк, – припомнил Августо, и одной рукой приобнял меня.

Воспоминания нахлынули тут же, горячей волной. Я, ребята, с которыми мне довелось выступать, и Ульяна! Наш первый торжественный ужин. Наш первый вояж…

– Чудесное было время, – вздохнул с ностальгией.

Август, похоже, не меньше меня, ностальгировал.

– Да, это било прекрасно! Я бил молод и очень красив. А теперь, посмотреть на меня? Врэмя нещядно!

Я оглядел его с ног до головы. Н-да, слегка осунулся, сдал! Но он и постарше меня будет, лет на десять, по-моему.

– Не прибедняйся! – сказал, – Ты выглядишь очень достойно.

Дворжек махнул рукой. И приблизил лицо к моему уху:

– А это твой новий жена? – он указал взглядом на Бэлу, которая в этот момент возилась со своим чемоданом, ища что-то в нём.

Я хмыкнул:

– Ну, как… Это – спутница! В общем, подруга.

– А где же та милая барышня, с который ти биль в Париж? – поинтересовался любознательный скрипач.

Я попытался уйти от ответа:

– Многое с тех пор изменилось.

– Понятно, – похлопал меня по плечу Август Дворжек. И, прихватив чемодан, улизнул в свой бюджетный «стандарт».

Мы с Бэлой устроились. Номера в относительной близости друг от друга. Она, хоть и расстроилась слегка, что будем жить не вместе, но виду не подала. Вот за что я её уважаю, так это за сдержанность! Улька бы точно ударилась в плач.

А теперь, после сытного завтрака, нас везут прямиком, в центр Дубая. Ведь именно там стоит здание Оперы. Именно там мне предстоит выступить уже через каких-то два дня.

Белка восторженно вертит головой, изучая всё разом. Дубай превосходен! Но я не могу оценить его должным образом. Чем ближе мы к зданию Оперы, тем сильнее мандраж. Как будто я только сейчас осознал всю тяжесть взваленной ноши. Две тысячи зрителей, из разных уголков страны. Говорят, даже шейх удостоит вниманием это событие. Господи! Мне предстоит выступать перед шейхом Дубая. А что, если я оплошаю? Ведь я же – живой человек…

– О, Боже, Артур! Бурдж-Халиф! – ахает Бэла и тянет меня ближе к окну, оценить невиданные размеры небоскрёба.

– Да, самый большой в мире, – соглашаюсь я. Макушку не видно, как ни пригибайся.

Но нам удаётся её рассмотреть целиком, когда мы покидаем автобус. Ведь Опера находится здесь, по-соседству. Само здание концертного зала не такое большое, в сравнении с высотками, уходящими в небо над солнечной жаркой страной. Но не важно, какое оно. Важно то, что внутри! А внутри у него находится сцена, не сравнимая ни с одной сценой мира. Разве что только Нью-Йоркский Метрополитен-Опера может встать рядом по уровню звука и мест.

Сперва нам проводят экскурсию. Гид на английском вещает о том, как был задуман и воплощён проект здания. Я понимаю не всё, но большую часть. И перевожу Бэле на ушко. Она, зачарованно глядя, идёт рядом со мной по зеркальному полу. И смотрит на всё, чуть дыша.

– Здание имеет форму дау, традиционного арабского парусного судна. В носовой части его находится главная сцена, – шепчу, – Удлинённый корпус включает зал ожидания, и высадки пассажиров из такси на парковку. На крыше есть ресторан с видом на Бурдж-Халифу.

– Да ты что? – реагирует Бэла, – А мы с тобой сходим туда?

– Солнышко, делу время, а потехе час, – говорю я с усмешкой, – Сначала мне нужно увидеть, где я буду выступать. А уж после развлекательная программа. Окей?

Бэла смущённо кивает. Неужели, она думала, что мы будем гулять по злачным местам? Да я весь дрожу от предвкушения увидеть, наконец, эту сцену! Рояль, на котором придётся играть…

Далее нас разделяют. И каждому из музыкантов выделяют своего провожатого. Мне выпадает интеллигентного вида араб, хорошо говорящий на русском.

Он проводит меня за кулисы. И сцену мне удаётся оценить лишь мельком. Бэла осталась снаружи. И продолжает осматривать холл.

– Вот ваш инструмэнт, мистер Липницкий. Это флагманский премиальный рояль, выполнен по индивидуальному заказу. Полированная отдэлка и тонко обработанние дэтали. Моделирован Пиано Роялти Консепт, с аутэнтичним звучанием, и нэограниченном полифониа…

– Подождите, – я подхожу к инструменту.

Рояль превосходен. Он чёрный, сияет от бликов направленных на него софитов. Крышка приоткрыта, словно манит поиграть! Клавиши белые, точно их до меня никто не касался. Превосходный рояль! Но он…

– Цифровой? – уточняю, молясь, чтобы это было не так.

Но араб моментально кивает:

– Концэртная проэкционная звуковая система, улучшений обработка звук, премиум класс, и восемь динамик…

– Подождите! Стоп! – я выставляю ладонь, давая понять, что мне всё равно на его преимущества.

– Я могу играть только на акустике, я не могу играть на цифре, – сдерживаю дрожь в голосе. Хотя, даже ноги трясутся! Как будто сейчас упаду…

– Но ви не заметите разница! Это инструмэнт цэликом повторяет акустический ряд…

– Вы музыкант, простите? – я опять перебиваю его, – Вы сами играете?

Араб, замешкавшись, давит улыбку:

– Я? Нет, уви…

– Вот именно, нет! – говорю, распаляясь, – Цифра, какой бы она ни была, никогда не переплюнет акустику.

Я топчусь на месте, пытаясь себя успокоить:

– У вас есть другой? – наконец, говорю.

Мой спутник теряется, хмурит лоб и разводит руками:

– Уви, нет, мистер Липницкий! Но этот инструмент, он стоит…

– Мне всё равно, сколько он стоит! Я не буду играть на нём, слышите? – тычу в рояль, словно тот виноват.

Я не против. Современные модели электронных роялей имеют широкий набор всевозможных «примочек». Тембра и настройки, позволяющие создать из любого говна музыкальный шедевр. Только я не говно! И мои произведения требуют тонкости. Которой ему, я уверен, не хватит. В акустическом струны и дека расположены горизонтально, а звучат они благодаря ударам войлочных молоточков по ним. И звучание там совершенно другое. Живое! Чувствительность выше в разы. Не говоря уже о диапазоне.

– Мистер Липницкий, мне жаль, но другой у нас нэт. Этот модель предназначен для данного зала. Данный рояль есть в один экземпляр, только здэсь.

Я массирую виски, в которых пульс стучит, словно метроном. И я понимаю, что это тупик! Я ни разу за всю свою жизнь не играл на подобных «фальшивках». Ведь электроника – это фальшивка! Для дилетантов, не знающих, что значит истинный звук…

Из-за кулис выбегаю, как будто ужаленный.

– Идём! – говорю я Бэле и беру её под руку.

– Что случилось, Артур? – пугается она, прижимаясь ко мне.

– Я не буду играть! Мой концерт отменяется! – говорю я решительно.

Она издаёт перепуганный ах. И пытается выяснить, что же случилось. Я объясняю, что дело в рояле.

– Но цифра… Артур, это спорный вопрос!

Я выдыхаю, уже выйдя на улицу. Достаю сигарету:

– И что ты имеешь ввиду?

Бэла, бледная, как балахоны у местных, активно жестикулируя, делится «опытом»:

– Современные модели во многом превосходят акустику, по мнению разных экспертов…

– Да что ты знаешь об этом? – табак возвращает в себя.

– Артур, – вдохновенно пылает она, – Может быть, наоборот? Оно даст иное звучание, добавит новых граней к твоей игре?

– Да мне теперь всё переписывать надо! – кричу, – Ты что, не понимаешь? У меня вся композиция прахом пойдёт!

– Не горячись, любимый, – гладит она мою руку, – Преимущества цифры над звуком акустических аудиосистем, я читала об этом…

– Заткнись, – говорю, – Я прошу!

Бэла никнет, отходит в сторонку. И в этот момент из здания Оперы к нам выбегает тот самый араб.

– Оу, мистер Липницкий, здэсь нельзя курить! Штраф за курэние в общественный место составлять 500 дирхамов.

– Не страна, а…, – хочу я ругнуться. Но решаю, а вдруг за оскорбление местных обычаев меня забьют палками, или камнями? Чем тут у них сейчас принято?

Я тушу сигарету, и не найдя мусорки, кладу бычок себе в карман.

– Я хотеть вам сказать, – произносит араб, – Если ви отказаться играть на сцена, то ви должен платить неустойка. Размер её будет… Мне нужно проконсультироваться. Я вам сообщить об этом завтра с утра.

В голове у меня до сих пор метроном отбивает темп речи. Темп путанных, замкнутых чувств. Всё сложилось не так, как должно! Я не удосужился заглянуть в оснащение зала. Ведь, если б увидел заранее, то адаптировал все композиции. Я бы готовил с нуля! А теперь…

Выхода два. Либо полнейший провал на глазах всего мира. Либо платить неустойку, размер которой, как я понимаю, во много раз превосходит мой месячный. Да что там месячный? Мой трёхгодичный доход!

– Подумайте, мистер Артур, – произносит араб, я забыл, как звучит его имя. И мне теперь стыдно за это. За свою реакцию стыдно! Ведь он ни при чём. Он всего лишь старался быть вежливым.

– Да, – говорю, – Я подумаю. Спасибо вам! И… простите меня.

Представитель арабского мира уходит. Оставив нас с Бэлой одних. Ветер, сухой и горячий, как фен, дует откуда-то с юга. Хотя, мы на юге! Куда уж южнее? Температура здесь днём, как в парилке. А ночью должна опуститься. Пустыня живёт на контрасте. Превращая живое в песок…

– Бельчонок, – иду ближе к Бэле, – Прости, ну прости!

Она, всхлипнув, жмётся ко мне. Я утыкаюсь носом в её макушку. От неё пахнет всем сразу! Домом, далёким сейчас. Пылью, которую волосы Бэлы впитали. А ещё отдалённо, каким-то цветком.

– Интересно, а тут продаются каллы? – шепчу.

Она поднимает лицо на меня:

– А зачем?

– Ну, – изрекаю я, – Что же ты будешь дарить мне после моего непревзойдённого фиаско?

Бэла с надеждой взирает на меня снизу вверх:

– Так ты всё же будешь играть?

Я смотрю вдаль, на шпиль Бурдж-Халифа. Огромный, как меч, устремлённый к божественным силам. Вот их бы сейчас в мой утративший веру мирок…

– Ну, – отвечаю со вздохом, – А что мне ещё остаётся?