Текст книги "Измена. Финальный аккорд (СИ)"
Автор книги: Мари Соль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Глава 32. Артур
Как-то смотрел передачу. В Малайзии есть такой сад. Светлячков. Туда людей возят экскурсии. Трудно представить! Кромешная ночь, а на фоне почти непроглядной темноты зажигаются сотни огней. И мерцают...
Вот и зрительный зал театра Оперы сейчас очень сильно похож на него. На этот заповедник. Где вместо светлячков в темноте сидят люди. Я – третий по счёту артист на сегодняшний день. Дворжек уже «отмучился», выступил! Я слушал его, закрыв глаза. Пытался отвлечься. Не думать, как буду играть.
С этим роялем, который стоит там, на сцене, мы вроде нашли компромисс. Я простил ему сухость и сдержанный отзвук «компьютерных» нот. А он сделал вид, что не слышит ругательств, коими я покрывал его, когда что-нибудь не удавалось. Теперь поздно думать, как будет. Уже ничего не исправить! И буду играть, как решил.
Где-то там, на балконе, в ВИП зоне, невидимой для простых людей, сидит шейх Дубая. Он здесь, он пришёл! Наверно, с супругой. А, может, с супругами? Жаль, что в нашей религии нет многожёнства. А я бы завёл две жены. И тогда не пришлось бы ни с кем расставаться. И сердце делить пополам...
Бэла сказала перед тем, как оставить меня за кулисами:
– Я горжусь тобой, милый!
Её поцелуй был особенно страстен и сладок. Дворжек, глядя на нас, усмехнулся. Он-то без группы поддержки! Один.
Я стою и пытаюсь настроиться. Делаю разминку для пальцев: «Раз-два! Раз-два!». Безымянный на правой руке до сих пор сводит слегка, отморозил, наверное. Надо же! Когда с Тисманом дрались в сугробе.
Отгоняю все прочие мысли. Про Улю. Про Тисмана. Бэлу. Ребёнка. Отец! Я надеюсь, ты видишь меня? Никогда не просил ни о чём. А сейчас обращаюсь к тебе за поддержкой. Если ты там, помоги. Я прошу...
– Prize-winner of international competitions, Honored Artist of Russia, soloist of the Kaliningrad Regional Philharmonic named after Evgeny Svetlanov, Artur Lipnitsky! – повествует английская речь. Это всё обо мне. Это мой звёздный час. Он настал. И я, в свете ярких софитов, в наглаженном смокинге, бабочке, туфлях, что блестят ярче всех вместе взятых витрин, выхожу на огромную, светлую сцену...
Зал не видно. Лишь «сад светлячков». Он огромен! Я, выйдя в центр сцены, отвесив им долгий поклон, слышу сдержанный отзвук оваций. Ободрительный гул! Они ещё не знают, стою ли я большего, или нет. Но приветствуют артиста на сцене.
Каждый из нас волен что-то сказать. Либо в знак уважения. Либо...
Я набираю в грудь воздуха.
– I am happy to be performing on this great stage today! It's an honor for me. I would like to thank the organizers of the festival for this opportunity. Two symphonies will be performed for you. The composer is Arthur Lipnitsky (Я счастлив сегодня выступать на этой великой сцене! Для меня это честь. Выражаю благодарность устроителям фестиваля за эту возможность. Для вас прозвучит две симфонии. Композитор Артур Липницкий).
Первую часть своего выступления я играю топорно, слегка механически. Но затем, перестав концентрировать зрительный ряд, закрываю глаза. Я всё знаю! Я знаю наизусть эти ноты. Зачем мне смотреть на них?
Как там сказала Ульяна? Нужно представить, что я здесь один. Нет, не здесь! Я в той комнате, в юности. В прошлом. Просторная. Может, гостиная. Может, столовая? Чья-то квартира. В ней – пыльный рояль.
Как сейчас вспоминаю, как я вытирал его крышку. Как стряхивал с пальцев налипшую пыль. Как уселся за клавиши. Понял, что звук может быть не настроен. Но тот инструмент, он был тонок и чист. Наверно, поэтому Уле понравилось, как я играл? Наверно, поэтому до-диез минор Фредерика Шопена, получился таким пронзительным?
Я представляю её... В уголке, возле стенки. Не знаю, как я умудрился заметить её среди прочих? Но Уля стояла, как будто и впрямь была там одна. Все говорили о чём-то, шептались. Они обсуждали меня. Кто-то с завистью, кто-то с улыбкой. А она просто слушала, просто молчала. Смотрела в упор, не сводя с меня глаз.
Тогда, играя Шопена, я твёрдо решил, что её разыщу. Даже если уйдёт, я спрошу у кого-нибудь, кто она? Девушка в брюках и кофточке. С пышным облаком русых волос, плотно забранных в хвостик. Девушка, чьи слёзы в тот раз вдохновили меня. Я играл не для них. Для неё. И сейчас я играю для Ули.
Всё, что было между нами. Вся боль и всё счастье. И каждый миг нашей жизни, каждое касание наших рук, наших губ, наших тел, наших взглядов. Каждый твой смех, каждый твой вздох, каждый взмах твоих ресниц и капелька слёз на щеке, и дрожь в голосе...
То, как ветер играет в твоих волосах, как ты смеёшься, глядя на небо. И солнце золотит веснушки на твоей светлой коже. Твоя рука в моей руке, и звук шагов по мостовой. Запах, которым пропитан весь воздух. Тот воздух, которым мы дышим с тобой на двоих! И дрожание плеч, в миг, когда я тебя обнимаю. И пульс, что стучит у меня в груди. Отзвуки первой весенней капели. А сколько их было, ты помнишь? Капель, жарких дней, наших лет, наших общих рассветов...
Тот Париж... Город НАШЕЙ любви. Он таким и останется. Ты знаешь, а я ведь скачал тот альбом. Ты любила её, эту группу. Ты пела всё время! А я, как дурак. Я всегда говорил: «Замолчи». Не молчи, Уль. Спой для меня, а? Сейчас так охота услышать твой голос.
Ведь я тут один, совершенно один в этом зале. В этом тёмном саду. Мне так страшно! Так странно. Так хочется, чтобы вон там, в уголке этой тёмной, заветренной ниши, увидеть фигурку. Твою. Эй, Ульяна, ты плачешь? Не плачь. Я прошу. Сколько же боли, немыслимой, я причинил тебе. Сможешь ли ты простить меня когда-нибудь?
Знаешь там, в одной из твоих песен, были такие слова. Я сделал всё, как ты сказала. Я слушал слова! Я услышал, Ульян. Я их понял. Я их даже запомнил, ты веришь? Особенно, эти. Я выучил их наизусть:
– Протяни навстречу руку, Не грусти об этом дне, Обещает нам разлуку Стайка листьев на окне. Улетаем друг от друга В яркий мир волшебных дней. Закружит цветная вьюга, Но я, сама, не зная, По тебе скучаю... Без тебя нет меня, Ты волнуешься зря, Заблудись в моих снах, Улыбнись мне в ответ. Я с тобой, я твоя И для меня не секрет, Без меня тебя тоже нет. Без тебя... Без тебя! Без тебя. Меня нет. Меня нет. Меня. Нет.
Мои пальцы уже доиграли. Я не знаю, сколько времени минуло. Час, или меньше. Но я непрерывно играл. Словно так хотел вывернуть сердце и вытряхнуть боль из души. Я продолжаю сидеть, глядя на клавиши. Пальцы мелко дрожат. Из-за слёз я не вижу ни нот, ни всего, что вокруг. Закрываю глаза. Только ты перед мысленным взором. Улыбка. Дыхание. Взгляд...
Уля, прости! Ну, прости, если сможешь. О, господи, больно! Так больно. Прости...
Аплодисменты, как всполохи света, как вспышки, рождаются издали. И вот их всё больше, и больше! И оглушительный шквал, как лавиной, терзает меня. Я вынуждаю себя подняться. Обратиться к ним. Они же мне хлопают. Ждут. Но слова эти душат меня. Я хочу им сказать. Я хочу их сказать всему миру. Тебе. Ведь ты смотришь? Ведь ты обещала смотреть...
Подойдя к микрофону, я жестом прошу их дать шанс. Овации медленно, но утихают. И когда в зале, в огромном, гигантском саду, воцаряется почти абсолютная тишина... Я говорю в микрофон:
– I dedicate my performance to the woman I lost. Forgive me if you can! (Я посвящаю своё выступление той женщине, которую я потерял. Прости меня, если сможешь!).
Сделав шаг назад, я кланяюсь зрителям. И зал снова, на сей раз, кажется, даже сильнее, кричит, аплодирует. На первых рядах, вижу, люди встают... Но мне нет дела до них! Я, махнув на прощание, торопливо иду за кулисы. И уже за кулисами, прислонившись к стене, впившись пальцами в ткань, я рыдаю. Рыдаю отчаянно, глухо. Как будто жизнь кончилась. А сердце осталось на сцене. Как будто внутри пустота.
Глава 33. Ульяна
Этим вечером у нас, как в детстве, все в сборе. Даже Юрка пришёл! Отец, щёлкая пультом, сидит на своём любимом кресле. Мама таскает закуски на стол. С моей стороны стоят фрукты и сок. А с Юркиной – всё самое вкусное. Солёный арахис, попкорн и сухарики.
– Пап, дай сюда! – Юрка берёт у него пульт.
– Сказала же, сто двадцать пятый канал! – встревает мамуля, – Я в интернете смотрела.
– Ну, мам, в интернете он сто двадцать пятый, а у вас в телевизоре тридцать шестой, – брат наконец-то находит.
Mezzo я помню. В доме Липницких он часто звучал. Представляю, как Ида сейчас нервно заламывает руки, в ожидании выступления её несравненного отпрыска. Я не заламываю, я просто жду. Обещала, значит увижу! Отец ещё ничего, стойко терпит. Хотя, я знаю, что по его любимому каналу сегодня идёт детективный сериал.
А мама противится:
– Ой! Неужели вот ничего другого нет по телевизору, а? Вон, на Мосфильме «Москва слезам не верит» уже началась!
– Мам, ты эту Москву свою ещё сто раз посмотришь. А это прямая трансляция, – говорю я.
– И что? Не будь там твоего Липницкого, ты бы её смотрела, эту трансляцию? Нет!
Она садится, скрестив на груди руки. Я же молчу про ночной разговор. Не хочу нарваться на косые взгляды родни. Узнай даже Юрка, что я – вдохновитель, точнее, психолог Артура, осудит. Ну, а что мне было делать? Трубку бросать? Человек перед важным событием. Ему тяжело. Не хватало ещё стать причиной провала.
Мы смотрим, не слушая. Обсуждаем Юркину новую пассию. И то, когда он её приведёт. Юрка говорит, что ещё слишком рано знакомить. Неясно, как сложится! Мать говорит, что им нужно скорей пожениться и родить ещё одного.
– Пускай вон Улька сначала родит! Куда тебе столько внуков? – Юрка хмыкает в мою сторону.
А я всё никак не могу найти позу удобную. Наконец-то вытягиваю ноги, кладу их на Юрку. Тот с радостью их принимает, щекочет и жмёт.
Когда в комнату входит Моцарт, манерно помахивая хвостом, и садится в наш дружный рядок, то по Меззо как раз объявляют Артура.
– Па, сделай погромче! – прошу.
– Ой, ну-ка, дай погляжу, сильно он изменился? – щурит мама глаза в телевизор.
Юрка хмыкает:
– Мажор, блин!
Расслабившись, я смотрю на Артура. Который выходит и кланяется зрительному залу. Да, сцена большая. Представляю себе, сколько там народу сейчас на него смотрит. Подумать только! Прямо сейчас он – в Дубае на сцене, во фраке. А я – на диване, в России, в пижаме с зайчатами. И всё это вместе ну никак не стыкуется в моей голове.
После его звонка ночного, после признаний в любви... Я с удивлением, и, наверное, с какой-то радостью даже, обнаружила внутри у себя... Не пустоту, нет! Какое-то странное чувство. Так бывает, когда возвращаешься в место, где ты был счастлив. Где прошли твои лучшие годы. И ходишь по улицам, видишь дома. Только те изменились неявно. И ты изменился. И тебя настигает какая-то тёплая грусть. Не холодная, именно тёплая! И ты вспоминаешь себя. И всё то, что было так важно в те годы.
Прошло ещё так мало времени. Но уже столько всего изменилось во мне. Я скоро стану мамой. Нашего с Марком ребёнка. Это невероятно и здорово! К слову, я так и не написала ему про отцовство. Ведь я же согласна. Пусть будет отцом...
Между тем Артур, усевшись, как он обычно это делал, заносит руки над клавишами и, на мгновение застыв, начинает играть. Я слушаю, как он играет. Поначалу расплывчато, словно ищет чего-то. Затем, отыскав, начинает вести.
Все застыли. И даже мама молчит. Юркины руки лежат на моих щиколотках, даруя тепло.
А я? Нет, не плачу. Хотя, сердце сжимается больно и горестно! Словно птица готовится взять высоту. Я грущу, улыбаюсь сквозь бурю нахлынувших чувств. Я любила тебя, мой непризнанный гений. Я любила тебя и люблю.
Когда Артур прекращает играть, то я уже знаю, овации будут звучать очень долго. Отец издаёт тяжкий вздох. Юрка хмыкает. А мама, на удивление всем нам, рыдает:
– Вот гад! Всю душу мне наизнанку вывернул!
Но это не всё. Я говорю ей:
– Тшшш! Он что-то хочет сказать?
Подойдя к микрофону, дождавшись пробела в овациях, он говорит по-английски.
– I dedicate my performance to the woman I lost. Forgive me if you can!
В отличие от родителей, мы с Юрцом знаем английский. Я так точно! Поездила вместе с Артуром. «Dedicate» – посвящать.
«To the woman I lost» – растерянно думаю я. И добавляю с усмешкой:
– Forgave, (Простила).
– Интересно, о ком это он? – хитро щурится Юрка.
Я пожимаю плечами:
– Да кто ж его знает? О ней, может быть, – хотя, знаю, что он обо мне.
Мама, вытерев слёзы, толкает Юрца:
– Что он сказал, а? Немедленно переведи мне, я должна знать!
А папа, зевнув, уточняет:
– Ну, так что? Теперь можно включать детектив?
Я тянусь к тумбочке:
– Юр, дай мне смартфон!
Получив свой гаджет в руки, включаю экран. В переписке с Артуром последний звонок. Я выбираю из смайликов аплодисменты и шлю ему их. Чтобы знал. Я была там! Я видела. Он был прекрасен. Играл, словно Бог на Олимпе. И пускай я уже не на этом Олимпе, меня потеснила другая «Богиня любви». Но я не жалею об этом. Желаю ему быть успешным. Найти свою ноту, и плыть.
Куликов присылает:
«Идём в кино послезавтра? Я взял места для поцелуев».
«А купишь попкорн?».
«Я куплю тебе всё, что захочешь», – обещает он.
«А что хоть за фильм?», – уточняю.
«А какая разница? Ты всё равно не увидишь, чем кончится», – он подмигивает мне, и шлёт поцелуй. Намекая, что нам будет с ним не до фильма.
Поцелуев мне мало! Если только таких... ниже пояса. Но не в кино же? Хотя... Почему бы и нет? Ох, когда я рожу? Ведь до секса ещё как до неба. Дождётся ли он? Или тоже сбежит?
Мне не хочется думать об этом. Все мысли в моей голове заместила одна. Я скоро рожу! Я буду держать на руках своего малыша. Он будет нуждаться во мне, будет так беззащитен. А я ему дам всю себя.
Глава 34. Бэла
Я сижу на скамье. В ресторан меня не пустили. Там пускают только участников фестиваля, а у меня даже бейджика нет! Артура тоже нет. Он куда-то исчез. Я обыскала всё, была всюду. Но он как будто сквозь землю провалился. Мне страшно! В гримёрке осталась его одежда. И я обнимала её.
А сейчас я сижу на террасе, на крыше. Думала, может, отсюда смогу различить его фигуру? Но там, внизу, так много людей. Они всё выходят, и выходят. Я, кажется, видела шейха! Он сел в лимузин. Какие-то звёзды, селебрити. Просто красиво одетые люди. И я в белом платье, в туфлях и с рубашкой Артура в руках. Как невеста, жених у которой сбежал.
Нет, конечно же я не надеялась услышать со сцены Дубайской оперы предложение руки и сердца. Я ведь не настолько наивна! Он что-то сказал в самом конце. Я не знаю английского. Может быть, он говорил про меня? Только где же он теперь? И почему меня бросил?
Шпиль Бурдж-Халифы сияет, как верхушка новогодней ёлочки. Помню, в детстве у нас была такая, с заострённым концом. В ресторан входят люди. Мужчина, который меня не впустил, равнодушный, как робот! Хотя, денег у меня всё равно нет. Наверное, даже на кофе не хватит?
Я вздыхаю, смотрю в небеса. Звёзд не видно. Словно город затмил их своей красотой и сиянием. Он играл… Боже, как он играл! Я внимала и плакала. И думала, что я не достойна его. Не достойна быть здесь вместе с ним. Даже в качестве Музы.
Вытираю слезу. Милый, родной, мой единственный, где же ты, а? Отзовись! Я прошу…
Сзади слышится голос, я резко вдыхаю. Артур? Нет… Всего лишь скрипач, Август Дворжек.
– Бэла, ви тут? – произносит.
– Вы не видели Артура? – бросаюсь к нему.
– Я думать, он с вами? – хмурит брови скрипач.
Я мотаю головой, прижимая к пылающим скулам ладони:
– Я не знаю, где он! Я всё обыскала. Он куда-то исчез! Но куда?
– Не волновайтесь, Бэла! Он вернуться. Он вероятно, испытивать стресс, – Дворжек становится рядом со мной. Вдохнув полной грудью, он улыбается так ободрительно, что я не могу не улыбнуться ему в ответ.
К ночи тянет прохладой. И я решаю набросить рубашку Артура. Словно он обнимает меня! Отчего в глазах слёзы. И трудно скрыть то, что я чувствую в данный момент.
– Ви не хотеть посетить ресторан? У меня есть пропуск туда, на терраса, – кивает Дворжек на вход, где меня «развернули».
Я пожимаю плечами:
– Не знаю! А если вернётся Артур? Я думала, здесь караулить его. Сверху видно.
– Он сам найти вас, поверьте! Вам нужно немного расслабиться, Бэла. Доверьтесь, прошу вас! Идём? – предлагает свой локоть.
Мимо охранника я прохожу, косо глядя. Доля гордости есть в том, что я не одна. Внутри много людей. Миллионы акцентов! Немецкий, француский, английский, арабский, сливаются в трудный, космический гул. Я пугливо цепляюсь за локоть Дворжека. Словно он – единственная ниточка в этом мире, способная вывести прочь. Отпущу, потеряюсь, не выберусь…
– Вон там, вам нравиться? – указывает он рукой в сторону, где один маленький столик свободен. Как будто специально для нас.
Я киваю:
– Конечно.
Меня бьёт вполне ощутимая дрожь. И рубашка Артура сползает с плеча. Дворжек ловит её, помогает присесть.
– Я сейчас позову офицьянта!
– Подождите, – цепляю его за рукав, – Не бросайте меня, я прошу! Давайте пока посидим?
– Хорошо, Бэла, я здесь, не волнуйтес, – придвигает он стул, чтобы сесть ко мне ближе.
– Август, – обращаюсь к нему, – А вы слышали, что он сказал в самом конце?
– Артур? – уточняет скрипач.
Я киваю.
– Ммм, – он хмурится, словно пытаясь припомнить, – Кажеться, что-то было, – делает он ударение, – Я не слышать, уви! Бил за кулисой уже.
– Жаль, – опускаю я голову, прячусь в рубашку Артура, как будто ищу защиты в ней от окружающего мира. Это – чуждый мне мир! В нём нет никого, кроме Дворжека, кто хоть чем-то способен помочь…
Неожиданно он, словно что-то увидев внизу, на полу, нагибается. На широкой ладони увядший цветок. Это калла? Не верю глазам! Это калла.
Пальцы Августа скользят по цветку, словно пытаясь вернуть его к жизни. Он подносит ко мне «бездыханное тело». Как странно! Я думала здесь не бывает таких. А иначе бы точно купила Артуру букет и вручила. Хотя… Здесь не принято. Разве что, после? А после Липницкий исчез…
– Как жалъ, – говорит с ноткой горечи Дворжек, и держит несчастную каллу так бережно, словно живой организм.
– Да, – еле слышно шепчу, но боюсь прикоснуться. Как будто не калла, а я у него на ладони. Покинутый всеми засохший цветок.
Дворжек ведёт по цветку указательным пальцем. А мурашки по телу бегут у меня…
– Его уронили на землю, – констатирует он очевидную правду, – Как считаете, Бэла, его есчё можно спасти?
Глава 35. Артур
Я плохо помню, как вышел наружу из здания. И как шёл сюда. Только здесь хорошо. Тут спокойно! Нет этой безумной толпы. Нет машин. Есть бордюр, низкорослая пальма, и лавочка. Вот на ней и лежу, глядя вверх, в бесконечное тёмное небо.
Наверно, лежать мне не долго? Скоро приедет патруль. Здесь, в этом городе, много чего нельзя делать. Нельзя курить, например! Нельзя сквернословить. Нельзя вот так просто лечь и лежать, глядя вверх. Слоняться без дела нельзя. Здесь всё наказуемо. Так скорей бы отсюда свалить!
Это было… Не знаю. Как смерть! Словно я на мгновение умер. Теперь отпускает. И пальцы уже не дрожат. И в голове по чуть-чуть проясняется.
Рядом скользит чья-то тень.
«Вот и всё. Полежал», – разочарованно думаю я и готовлюсь платить штраф, в лучшем случае. Но это не полисмен. Или как их тут звать? Это… девушка. Лет двадцати, с виду. Волосы длинные, с прядями яркого цвета. Одежда, конечно… Атас! Рваные джинсы, дырки в которых стянуты крупными булавками. Кофта с такой бахромой, что та тянется следом по полу. И кроссовки на очень высокой подошве.
«Игоряхе бы точно понравилось», – думаю я, изучая её притязательным взглядом.
– Между прочим, за бомжевание штрафуют! – и голосок у неё подобающий внешности, дерзкий.
Я сажусь по-турецки на лавку:
– А с чего ты взяла, что я бомж?
Она изучает меня недоверчиво:
– Н-да! На бомжа не похож.
Свой пиджак я повесил на спинку. Рубашку расстегнул, рукава закатал до локтя. Бабочку снял. Как и туфли.
– А за вот такой стрёмный вид не штрафуют? – хмыкаю я, оглядев незнакомку.
– А чё это стрёмный? Нормальный видос! Между прочим, стиль панк. Ничего ты не рубишь! – она садится на лавку, задрав одну ногу. Из рюкзака, что стоит на земле, вынимает бутыль.
– Это пиво? – смеюсь.
– Ага, будешь? Это нулёвочка, если что! Просто пить охота, блин. Жара запарила! – делится девушка.
– Так, по-моему, штраф за распитие всяких напитков, – пытаюсь припомнить.
– Ага, и за жратву в неположенном месте, – кивает она.
– Как вы живёте тут, я не пойму? Это просто ужасно! – усмехаюсь.
– Да нормуль всё! Если бабло есть, жить можно, – машет девчонка.
– А у тебя оно есть? – щурюсь я.
– Ну, типа того! – отвечает, – Родаки спонсируют. Папка крутой бизнесмен! Мать и я у него на подсосе.
«Ну мать-то в прямом смысле слова», – замечаю уже про себя.
– Понятно! Живёшь тут? – бросаю.
– Ага! – говорит, отхлебнув, – Переехали вместе с приёмными.
– В смысле?
– Ну, – отвечает она, подобрав под себя и вторую ногу, – Я приёмная дочь, из детдома. Меня маленькой взяли, сюда привезли. Тут и выросла, в общем!
– Ну, ничего себе так, биография, – хмурюсь. И не знаю, сочувствовать ей, или нет.
– Ну, а ты чё тут делаешь? Турик? – интересуется девушка.
– А…, – я смотрю себе за спину, туда, где остался концертный, – Я тут выступаю. На фестивале классической музыки.
– Фу! – она кривится, – Так ты что, музыкант?
Я киваю с усмешкой:
– Странная реакция!
– Да мой отец музыкантом был тоже. Я не помню его, если честно, вообще!
– В смысле, реальный отец, настоящий? – пытаюсь я вникнуть.
– Ну, да! Какой настоящий? Настоящий – это тот, кто вырастил. А не тот, кто зачал и урыл!
– Бросил, что ли?
– Да он не бросал, если честно, – она достаёт бутерброд, предлагает мне, – Будешь?
– Неа, спасибо, не голоден, – хмыкаю я.
– Он, короче, женатиком был. А мамка моя молодая совсем! Она в него так влюбилась. Жила в другом городе, а он на гастроли к ним приезжал.
Я, нахмурившись, слушаю.
– Вооот, – тянет девушка, и, прожевав, продолжает, – Короче, когда родилась, он сначала с три короба ей обещаний насыпал. Хотел от жены к ней свинтить! Но чего-то обломалось у него. Наверно, жена ухватила за яйца? Короче, выбрал он ту семью.
– Ммм, – отвечаю, – Знакомо. А дальше?
Девушка смачно жуёт. И я уже жалею, что отказался от бутера.
– Дать? – замечает мой взгляд.
– Ну, дай куснуть один раз! – соглашаюсь.
Она отдаёт мне кусочек, в придачу с сосиской. Я закрываю глаза и жую. Это супер! Вот этого мне не хватало, пожалуй. Теперь бы ещё и глоточек пивка…
Точно услышав меня, она тыкает пивом, в бутылке остался глоточек, как раз для меня.
– Ну, короче, потом мать стала пить. У неё вообще гены плохие! Я потому и пью безалкогольное только, – продолжает девчонка, – Меня у неё отобрали, лишили родительских прав.
– Ничего себе, – с грустью шепчу.
– Ага! – её волосы, длинные, ниже лопаток, касаются лавочки, где мы сидим, – Ну, а когда подросла, то нашла её.
Взгляд стекленеет:
– Точнее, то, что от неё осталось к тому времени.
– Умерла? – рискую я предположить.
– От цирроза, – кивает.
– А отца не пыталась искать?
Она усмехается:
– Нет! Я была очень зла на него. Мать ему письма писала. Я потом их нашла. Рассказала там всё, про любовь, про меня. А они возвращались обратно с пометкой «вернуть отправителю».
Я забываю о собственных бедах. О том, что каких-нибудь сорок минут назад выступал перед шумной толпой, стрессовал.
– Жаль её, – говорю, – И тебя.
– Меня жалеть не надо! У меня всё чики-бамбони! – отвечает девчонка.
Усмехаюсь на это:
– Заметно!
– Блин, тошнит только сильно! Пока второй месяц. Вот думаю, делать аборт, или нет, – продолжает она, как будто сама с собой.
– В смысле? Беременна что ли? – удивляюсь такому, – А отец-то кто?
– Да, гондольер один! – усмехается девушка, – Не в смысле, что он на гондоле, а в смысле, гандон!
– Ну, я понял, – киваю.
– А с другой стороны, – она гладит пока ещё плоский животик, что виден в прорехах её бахромы, – Родится дочка, в честь мамы назову.
– А как её звали? – роняю.
– Амалия, – делится девушка.
Я прирастаю к скамье:
– А… отца?
– Я не помню. Какой-то артист, дирижёр, говорю же! Липецкий, по-моему.
В голове вихрем кружатся мысли. Нет, я точно умер! Ведь этого просто не может быть. Я валюсь на скамью, как лежал всё время до этого. И дышу, словно кросс пробежал…
– Эй, ты чего? Тебе плохо? – толкает она.
– Хорошо, – я шепчу и смотрю в бесконечное тёмное небо.
«Что же, пап», – обращаюсь к отцу, почему-то уверенный в том, что он слышит меня, – «Ты конечно, чудил! Но и я не пример. Если это подарок, то я принимаю. Спасибо!».
