Текст книги "Измена. По нотам любви (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 13

В детстве я очень любила снимать природу. Помню, первым фотоаппаратом, который попался мне в руки, был Полароид. Его из-за границы привёз папин друг. В нём были сменные картриджи. Я истратила все! Фотографируя насекомых, цветочки и бабочек. В деревне у бабушки этого было в избытке.

Меня поразило, как то, что я вижу способно застыть на квадратике плотной бумаги. Вот, только что бабочка села на цветок и тут же с него упорхнула! А фото осталось, и я могу любоваться им сколько угодно. Правда, сейчас они выцвели. В этом минус полароидных снимков, они быстро теряют окрас.

Зато чёрно-белые снимки всегда остаются как новые. Им нет нужды сохранять яркость красок. У них их всего только две!

Я люблю монохром. Но для людей. Для природы он непригоден. Ведь природа тем и прекрасна, что её палитра неиссякаема. Даже снег, он не просто белый, а голубой. Не говоря уже о цвете морской воды, переливах осенней листвы и цветах. Которые, к слову, могу снимать бесконечно.

Вот и сегодня я выбралась в местный дендрарий. Ботанический сад. Где недавно открыли «тропический остров». Крытая зона для разных, нездешних цветов. Тут растут орхидеи, гибискусы, кактусы. Большая часть из которых цветут круглый год. Тисман отправил меня поснимать для нашего сайта, для будущих книг. Знает, гад, моё слабое место!

Я просто в восторге. Уже битый час стою возле цветка пассифлоры и не верю в его красоту. «Пассифлора» – это одно из названий. В народе его зовут Страстоцвет, что означает «цветок страсти». Снаружи его лепестки однослойные. А внутри – слой тычинок. Я, к сожалению, не растениевод и вряд ли могу отличить, где тычинка, где пестик. Но в целом картина меня впечатляет!

– Скажите, а ведь это же маракуйя? – задаю я вопрос проходящей мимо меня девушке в униформе.

Она, встав, чтобы мне не мешать, произносит:

– Вообще-то, да! Но конкретно этот вид декоративный, и навряд ли будет плодоносить.

– Всё равно это просто с ума сойти можно, как здорово! Я вам завидую, каждый день видеть такое, – улыбаюсь я девушке.

Та, отмахнувшись, бросает:

– Наоборот! Приедается. И уже перестаёшь любоваться. А вот когда редко приходишь, то да! В первый раз всегда так.

– Ну-ка, давай, попозируй ещё, пассифлора! – предлагаю цветку.

Он, как будто, и правда позирует. От едва уловимых потоков его лепестки чуть подрагивают.

– Пчёл бы ему сюда, для опыления, – смеюсь.

– Да мы тут сами, как пчёлы! – отвечает работница, – Вооружаемся ватными палочками, и жужжим.

Я представляю её, жужжащей возле цветка. Едва ли цветок поверит, что это пчела! Как в мультике про «Винни-Пуха».

Когда «женщина-пчёлка» уходит, я пытаюсь понюхать цветок и тянусь к нему через оградку. Свитер за что-то цепляется. Усики! У него есть усики. Это значит, он – вьюн…

Меня привлекает какое-то действо по ту сторону от живой изгороди, которую я изучаю. Сквозь неё видно то, что творится в проходе. Народу сегодня немного. День-то рабочий, как раз подходящий для съёмок. В выходные тут просто битком!

На мне красный свитер и красная шапочка. И я сама как цветок! Обула удобную обувь, любимые джинсы сидят, как влитые. Можно присесть, «раскорячиться», ноги задрать…

Возле большой розы с той стороны застывает фигура, одетая в плащ. Или это пальто? Нараспашку. Между пол видно платье. Я быстро веду взглядом вверх, пока она не отвернулась… Она! Снова эта. Я даже не верю своим глазам, жмурюсь. Мне, верно, кажется? Я помешалась на этой девице. Увидев всего лишь два раза, уже помешалась на ней! Да, стоит сказать, что оба раза были с Артуром. На фото, затем – на концерте. И оба раза неприятно меня удивили. Хотя он сумел объяснить.

Мне охота окликнуть её. Чего пришла среди дня? Делать нечего что ли? Ладно, я по работе. А она что забыла в дендрарии?

«Мираж» неподвижен. Как роза, которой она, очевидно, любуется. Надо же! Чувство прекрасного. Растения, музыка. Что ещё входит в сферу твоих интересов?

Гладкие тёмные волосы ровно лежат. Не как у меня, вечно взбиты. Всегда мечтала иметь вот такие, гладкие, чтобы лежали. Мои точно пух!

Из-под пальто виднеются щиколотки.

«Ножки как у козы рожки», – рассерженно думаю я. Хотя, ноги нормальные. Даже ровные вроде. И это бесит сильнее всего!

Значит, платья любишь? А какие у нас ещё предпочтения? Ах, да! Ты же любишь концерты классической музыки. На которых играет мой муж!

«Бэла с каллами», – сочетание, правда, смешное. Только мне не до смеха. Артур появляется так неожиданно. Что я выпускаю из рук объектив. Хорошо, он «на привязи», точнее, на шее висит. Отступаю на шаг, наклоняюсь, словно он может увидеть менять сквозь густую листву пассифлоры.

Прикусив ремешок, я смотрю на него и на девушку. Кажется, встреча их здесь далеко не случайна. Свидание? Нет! Боже мой…

Он подходит, становится рядом. Ни объятий, ни взглядом, ни слов. Хотя… Слова есть. Только вот я их не слышу! За шумом воды, за гудением кондиционеров. За собственным звоном в ушах. Мой Артур. Что он делает здесь? Какого чёрта вообще происходит? Вспоминаю. В моём объективе есть фокус. Я включаю его, фокусируюсь. Сквозь линзу настройки мне видно затылок, лица не видать. Он стоит, сунув руки в карманы плаща. Так, словно боится их вынуть.

Где-то в паре шагов от него стоит Бэла. Девушка ниже на целую голову. Кажется, ростом с меня. Только вот внешность совсем на мою непохожа! Она говорит с ним. Поворот головы чуть заметно меняется. Артур отрицательно машет в ответ. Значит, нет? Вот только, что именно?

Я всё жду. Но чего? Поцелуя? Объятий? Хотя бы чего-нибудь компрометирующего обоих. Чтобы выскочить из-за кустов и поймать! Только двое стоят, приглушённо общаясь. Жаль, у меня нет наушников, чтобы услышать, о чём…

Вдруг Артур достаёт из кармана ладонь. И рука его тянется к девушке. Рука той, до сих пор крепко сжимавшая ремешок своей сумочки, подаётся навстречу ему. Их ладони смыкаются. Моё сердце не бьётся! Кажется, он только что поднёс её руку к губам? Мне отсюда не видно. Не видно! И охота кричать сквозь листву. И позвать его громко. Понять, что он чувствует. Что выражают глаза.

Только жест обрывается, их руки опять живут порознь. Её рука возвращается к сумочке. Его ладонь утопает в кармане пальто.

«Ну, какая же я идиотка», – думаю я с опозданием. Нужно было их снять! Чтобы иметь доказательства. Только чего? Его тайных свиданий? Измены? Но ведь это пока не измена? Пока…

Я набираюсь храбрости и выхожу. Нет, мне пока только кажется. Храбрость лежит на полу вместе с сумочкой, вместе со мной. Я сгребаю себя в охапку, придаю себе сил. Выдыхаю. Смогу! Я смогу. Я должна это сделать, пока эти двое ещё стоят там.

Обхожу декоративную стену, сказав пассифлоре: «Пока». Появляюсь внезапно, как снег на голову.

– Ульяна? – увидев меня, удивляется муж.

Развожу руками:

– Представляешь? А я тут снимаю цветы. Глядь, а тут муж мой стоит!

Фотоаппарат у меня на шее, не дождавшись команды «отбой», решает втянуть объектив. Девушка возле Артура непроизвольно вздрагивает.

– Здравствуйте! – говорю я с улыбкой в её адрес. Чего мне стоит улыбнуться сейчас…

У неё такое лицо. И я теперь вижу. Раскосая. Кукольный взгляд и румянец. Ни грамма косметики. «Девочка-девочка». Тёмные бровки, и волосы тёмные, гладко зачёсаны за уши. А на ушах даже нету серёжек! Или они настолько малы, что их не видно?

Она держит сумочку так, будто думает – я нападу на неё.

– Здравствуйте, – давит улыбку.

Эта куколка явно моложе меня. Лет на десять, наверное!

– Уль, познакомься, это Бэла! Ты видела её на концерте, – решает Артур нас представить.

«И не только на концерте», – думаю я.

– Это Ульяна, моя жена, – говорит в её адрес.

Он стоит между нами двумя. Бэла чуть ближе к нему, он как будто её заслоняет. Боится? Стесняется? Ждёт?

– А вы, простите… тоже музыкой увлекаетесь? Или всё больше цветами? – решаю я уточнить. Моё добродушие выглядит очень притворным.

– Вообще я окончила БФУ, по специальности «дизайн». И работаю дизайнером интерьера, – отвечает она.

– Подумать только, какое совпадение! – говорю, – Ведь я тоже окончила этот самый ВУЗ. Как будто в нашем городе нет других ВУЗов?

«И других мужчин тоже нет», – добавляю уже про себя.

– Артур Яковлевич мне рассказывал, – произносит паршивка, – И я горжусь тем, что окончила тот же ВУЗ, что и его супруга.

«Супруга», – повторяю я это тяжёлое слово. Как будто я старая, да?

– Позвольте узнать, а сколько вам лет? Если вы уже отучились? – решаю я выяснить всё.

Артур наблюдает. Взглядом косит то на меня, то на неё. А сам напряжён! Я же вижу. Как желваки выступают на скулах. Как ходит по шее кадык.

– Мне двадцать три, – отвечает она простодушно.

– А что вас связало с Артуром Яковлевичем? – поднимаю я брови.

Девушка усмехается, смотрит вниз, на носки своих ботинок. Они у неё на каблучке:

– Он меня играть учил! Точнее, я училась в музыкальной школе. Но не доучилась чуть-чуть.

– И когда вы всё успели? – смотрю на неё, склонив голову.

– Да, в общем-то, много чего не успела ещё, – отвечает она.

– Например? – улыбаюсь.

Она тоже лыбится. Зубки белые, мелкие, словно у мышки:

– Например, научиться Шопена играть!

– У тебя получается, – нарочито небрежно бросает Артур.

Мой взгляд моментально касается мужа. Он свой не отводит. Кончиком рта улыбается мне.

– Артур Яковлевич чудесный педагог! Я ему так благодарна, – произносит девица.

– Да что вы? – смеюсь.

– Вообще-то музыка – это моё хобби. Мама всегда мечтала, чтобы я научилась играть на пианино. Но только недавно она умерла. И теперь я не знаю, стоит ли мне… – осекается Бэла.

Во мне пробуждается это самое чувство. Как там Кирилл его обозвал? Эмпатичное.

– Соболезную вам, – говорю.

А она отвечает:

– Спасибо.

– Девушки! – шумно вздыхает Артур, – Не хочу прерывать разговор. Но у меня, к сожалению встреча.

– Да, да! – вскинув тёмные бровки, кивает его ученица, – Я извиняюсь, что вас задержала. Была очень рада познакомиться с вами, Ульяна! – говорит она мне.

«Да уж, радость не скроешь», – думаю я. А вслух выражаю симпатию. Когда она нас оставляет, Артур берёт меня под руку.

– Я тут с Витькой встречаюсь. Он возле кактуса должен стоять, – произносит. И все мои фразы сливаются в бурю задавленных чувств.

У Артура полно друзей. Да что там? Весь город у него в друзьях ходит! Вот только, настоящих, как мне кажется, нет. Разве что Витька-художник. С которым он дружит со школы.

– Так значит, Витька? – вздыхаю.

– Ну, да! А чего? – недоумевает Липницкий.

Его ладонь скользит по спине. Достигнув талии, там остаётся. Он оборачивается, словно желая увидеть, ушла ли она. Меня простреливает! Как будто спазм во всём теле. Это же кадр. Как на той фотографии! Только сейчас он в плаще. И… со мной. А не с ней.

– Липницкий, колись! Кто эта девка? – встаю я как вкопанная.

По бокам от нас только растения. Где-то вблизи слышен голос. Наверное, тоже за «ширмой» зелёных лиан стоят люди и слышат, как я наезжаю на мужа. И пусть!

Артур усмехается:

– Уль, ты чего?

– Не ври мне, – я чуть не плачу.

– Ульяш, – он пытается тронуть меня за плечо. Но я отстраняю его. Вижу Витю художника. Тот идёт не спеша по проходу, зевая. Как будто устал созерцать красоту.

– О, Ульяна! Приветик, – бросает, увидев меня.

Он высокий и светловолосый. Они чем-то похожи с Артуром. Только Витя решил не жениться. Так и сказал, что «семья помешает ему стать великим художником». Что любить можно так, без семьи.

Я почему-то сейчас очень зла на него! Потому равнодушно и холодно хмыкаю:

– Угу, и тебе! – что совсем на меня не похоже.

Липницкий пытается взять за рукав.

– Мне пора, – я смотрю на часы.

– Уль, – произносит Артур. В этом слове мольба. Я её игнорирую.

– Дома увидимся, – закинув рюкзак на плечо, ухожу в направлении выхода. Желая не встретиться с той, что возможно ещё не ушла.

Глава 14

Ужин проходит в молчании. Домой добиралась сама. Отказалась, когда Артур предложил заехать за мной на работу. Ида Карловна дома. Что мешает начать разговор! Она делает вид, что всё в норме. Хотя, может быть, для неё это действительно так. Может, исчезни я, ей станет легче? Вот только, станет ли также легко и ему?

Под столом ощущаю касание. Думаю, Моцарт решил приложиться к ноге. Но тот на полу, изучает содержимое миски. Говядина ему поперёк горла! По морде заметно. Другие не могут мечтать о таком рационе. А Моцарт не ест.

Я иногда приношу домой сосиски. И прячу их в дальнем углу холодильника. Так как Ида Карловна отрицает любые колбасные деликатесы. Считая, что делают их не из мяса. И где-то я с ней солидарна! Но в наше время вообще днём с огнём не отыщешь здоровой еды. Можно подумать, говядина – это здоровая пища? Наверняка ведь напичкана всяким? Но об этом молчу.

Смотрю на Артура, а он на меня. Стол круглый и маленький, мы друг напротив друга. А Ида Карловна – между. Пальцы Артура скользят по ноге, я делаю вид, что не чувствую. Он пробирается выше, к коленке. Ну, это уж слишком! Я дёргаюсь так, что весь стол ходуном.

– Ульяна! – делает мне замечание свекровь. Словно в детском саду.

Я утыкаюсь в тарелку и чувствую пристальный взгляд. Под столом снова пальцы Артура настойчиво ищут мои. Мы играли так раньше! Всё время. Было забавным сидеть за столом, в присутствии Иды, и делать вид, что всё в норме. Между тем, под столом наши ноги пинали друг друга и щупали. Иногда удавалось проникнуть чуть выше бедра. И тогда Артур мне проигрывал! Отодвигался вместе со стулом. Взглядом, давая понять, что всё остальное – потом…

Но сейчас я встаю.

– Спасибо, всё было очень вкусно, – говорю Иде Карловне.

– Ульяна? – вопросительно смотрит она на тарелку, где я оставила треть.

– Простите, что-то нет аппетита сегодня, – держу в себе гнев, – Вы оставьте, я завтра доем.

– Хорошо, – недоумевает свекровь. Но, кажется, ей не так важно, что я не наелась. Как важно то, что тарелка должна быть пустой и помытой. А теперь… Как с ней быть?

Мне плевать! Я иду в мастерскую. Снимаю с верёвочки фото, кладу их в конверт. Те, что с Артуром, лежат в верхнем ящике. Я берегу их. Их время придёт!

Слышу стук.

– Уля? Можно? – он здесь. Тоже сыт?

– Нельзя! Я работаю, – отвечаю я резко. И принимаюсь смотреть в аппарат, делая вид, что там что-нибудь есть.

– Ульян, – вопреки моему нежеланию, он заходит. Прикрыв за собой дверь мастерской, остаётся стоять у стены.

– Я же сказала, уйди! – повторяю, не отрывая глаз от увеличительной линзы. Но Артур не уходит. Впрочем, я и не ожидала, что он уйдёт. Не в его духе сдаваться! Сейчас будет долго стоять, выжидая, пока я начну. Но в этот раз я не дам ему фору. Пускай начинает сам.

И он начинает, задав тот вопрос, который я меньше всего ожидаю услышать:

– У тебя ещё льёт?

Я аж кривлюсь:

– Тебе-то что?

– Просто, – вздыхает Артур, – Хочу знать. Это ещё ПМС, или уже что-то другое.

Я наконец отрываюсь от созерцания пустоты в аппарате. Обращаю свой взор на него:

– ПМС у тебя! – замечаю кюветы, которые давно собиралась помыть. Включаю воду.

– Ульян? – Артур приближается, но касаться пока не желает. Становится сбоку, сложив руки на груди, – Могу я узнать, в чём меня обвиняют?

Я напряжённо молчу. Под шелест воды из-под крана, усиленно думаю, как бы сказать.

– В том, что ты врёшь мне! – выбираю формулировку.

– Вру в чём? – хмурит брови Артур.

У него на руках волоски, и растут они густо. Меня всегда возбуждали его волосатые руки и длинные пальцы. Ладони, которые могут творить чудеса. А сейчас не хочу даже видеть его!

– Во всём! – говорю, – Что ты делал в дендрарии?

– Говорю же, встречался с Витьком! – произносит Артур.

– И не только, – бросаю короткое.

Он понимающе хмыкает:

– Вот оно что? Моя пчёлка ревнует?

– Не называй меня так, – я грожу ему пальцем, одетым в печатку. Мыть кюветы лучше в перчатках. Всё-таки, реактивы способны оставить ожог.

– Ульяяян! – тянет он умоляюще, – Ну это вообще не причина меня ревновать. Я случайно увидел там Беллу и решил подойти.

– Случайно! – усмехаюсь такому, – Конечно, а что ты ещё скажешь? Не станешь же ты говорить, что назначил свидание ей.

– Свидание⁈ – возглас Артура звучит так внезапно, что я умудряюсь порвать силикон. И состав, просочившись сквозь щёлку в перчатке, неожиданно сильно жжёт кожу.

– Да, свидание! – я, сняв, вытираю салфеткой, – Ты думаешь, я – идиотка?

Артур усмехается:

– Даже не знаю, что думать. Может быть, у тебя паранойя развилась, Ульяш?

Ах, вот оно как! Решил обернуть в свою пользу? Теперь, если я покажу фотографии, то лишь докажу, что следила за ним. Но ведь я не следила! Но кто-то следил…

Разговор для меня слишком тягостный. Я решаю закончить, сказав:

– Может быть.

Ставлю ванночки на сушилку вверх дном. Оставляю щипцы, извлекаю новую пару перчаток. И уже собираюсь указать Артуру на дверь, как вдруг… Вижу пульт. Он нажимает на кнопку, и верхний свет гаснет. А взамен загорается красная лампа.

– Включи! – говорю.

– Не включу, – отвечает Артур и прячет пульт за спину.

Я бросаюсь к двери. Но он ловит меня. Прижимает к себе. Я спиной ощущаю его напряжённое тело.

Всхлипнув, я умоляю:

– Пусти.

– Не пущу, – шепчет в ухо.

– Ты её любишь? – роняю.

– Кого? – усмехается он. И, сграбастав меня, окружает собой, подавляет всё сразу: и чувства, и мысли, и волю. Я снова дышу в унисон с его вдохами. Снова хочу быть одним целым с ним.

– Эту девку, – с обидой ворчу.

Артур обнимает сильнее:

– Глупыш, мой глупыш! Я тебя люблю, слышишь?

– Не слышу, – мотаю в ответ головой.

Он шепчет мне в шею:

– Люблю, – и мурашки по коже, как толпа насекомых, бегут от макушки до пят…

– Нет, – пытаюсь препятствовать.

Артур, прикусив мою шею в чувствительном месте, словно граф Дракула, прижимается к телу своим естеством:

– Чувствуешь? – требует знать.

– Нет, – отрицаю я всячески, хотя так хочу ему сдаться…

– Ульяш? Ну, Ульяш? – обижается он.

– Не хочу, – говорю, – Включи свет!

Артур неохотно меня отпускает, идёт к выключателю. Свет загорается. Я продолжаю стоять, сцепив руки:

– Что ей было нужно от тебя?

Артур стонет:

– Уль! Говорю же, она бросила заниматься, а теперь снова хочет начать! Мы случайно с ней встретились. Правда!

В свете искусственных ламп вижу взгляд, и смятение в тёмных глазах вынуждает поверить.

– И ты будешь учить её? – говорю недоверчиво.

– Ну, я не знаю. Ещё не решил, – пожимает плечами Артур.

В домашней футболке, совсем не как там, днём в саду, он такой настоящий, любимый…

– И что же тебе мешает решить? – уточняю.

Он касается лбом моего, наклонившись:

– Уль, ну хочешь, не буду? Ну, хочешь, я прямо сейчас позвоню и скажу, что не буду? У меня же итак мало времени! Вон, для жены его нет. Она уже меня ревновать начала от нехватки внимания.

«Да, уж», – вспоминаю, когда мне его не хватало. Внимания! Мы с Артуром на связи всегда и везде. Даже, когда он был там, за границей, а я была тут, вместе с папой, он ежедневно звонил, постоянно писал. А потом, перед самым своим выступлением, прямо со сцены сказал:

– Я сегодня играю для тестя. Он в больнице! А я здесь. Его дочь вместе с ним. Я люблю тебя, Уля! Я скоро приеду, держись.

В зрительном зале не поняли и половины. Ведь это был Лондон, английская знать. Но когда переводчик сказал им, о чём говорит пианист, все захлопали. Артур мне признался в любви на весь мир! Кто мог бы похвастаться тем же?

– Она тебе нравится? – присмирев, я стою. Между нашими лбами искрит. И теперь от него ко мне проникают потоки энергии…

– Кто? – усмехается он еле слышно.

– Эта Бэла с каллами, – коверкаю буквы.

– Она не в моём вкусе, – признаётся Артюша, – Мне нравишься ты.

Он, обхватив мои щёки руками, целует так страстно и жадно. Что сил нет противиться этому чувству! Взаимной, бескрайней, ответной любви.

Однако, я сильная. В этот раз фиг ему! Завершив поцелуй, отстраняюсь:

– Липницкий, отстань! У меня голова болит, ясно?

Было бы странно надеяться, что такая отговорка его удовлетворит. К тому же, на фоне минувших событий, она выглядит как-то неправдоподобно.

– Анекдот про китов знаешь? – смеётся.

– Какой? – уточняю.

Артур оживляется, вновь став похожим на мальчика лет десяти:

– Плавает кит вокруг самки и приговаривает: «Сколько стран, сотни экологических организаций, выдающиеся политические лидеры, миллионы людей – все они борются за то, чтобы наш вид выжил, а ты мне говоришь – голова болит, голова болит».

– Ты мне ещё про Вовочку расскажи! – предлагаю.

– Пошлый? – смеётся мой муж.

Лауреат международных конкурсов, признанный гений искусства, маэстро, Липницкий Артур Яковлевич. Которому рукоплескали залы мировых консерваторий. Знали бы все они, какой он пошляк и повеса…

– Давай, лучше я расскажу анекдот? – говорю я.

– Давай, – выпрямляется он, приготовившись слушать.

– Приходит девочка с каллами на концерт пианиста. И говорит: «Вы чудесный педагог! Я вам так благодарна». И суёт свои каллы под нос! – выдаю.

Артур накрывает ладонью глаза:

– Ну, всё! Мне теперь эти каллы будут в страшных снах сниться.

– А, кстати, куда ты их дел? – тяну я его за рукав.

– Сплавил кому-то из девчонок, – отвечает он, – Как и обычно!

Когда покидаем «мой пост», то в коридоре натыкаемся на двусмысленный взгляд Иды Карловны. Она, по всему видно, намерена выдать тираду. Но, увидев улыбку Артура:

– Мамуля, ты спать?

Тут же смягчается. И сама улыбается сдержанно и величаво:

– Да, милый! Доброй ночи, – желает она, очевидно, ему, а не мне. А мне говорит, – Я надеюсь, посуду помоете?

– Ну, конечно, помоем, мамуль! Ты иди, – отвечает Артур за меня.

Я, закрыв рот, киваю. Помоет он, как же! Но, стоит свекрови нырнуть в конуру, как мой муж произносит:

– Ты иди наверх, а я быстренько.

– Что ты быстренько? – я удивлённо смотрю на него.

– Ну, посуду помою, – кивает Артур.

– Ты серьёзно? – недоверчиво хмыкаю я.

– Ну, а что? Думаешь, я не смогу? – усмехается он.

«Ну, и пускай», – решаю я в тот же момент. Провинился же!

Однако, иду с ним до кухни. Посмотреть, что стало с моей недоеденной порцией. И что же я вижу! За дверью оставленной кухни, вовсю хозяйничает Моцарт. Встав задними лапами на мой стул, он передними держится за край стола. И поглощает остывшее мясо.

«Неужели, нельзя было просто убрать в холодильник», – вздыхаю.

Артур прогоняет кота:

– А, ну-ка давай, со стола! Вот же морда!

Моцарт, пристыженный им, вообще не стыдится. Чувство вины ему неведомо от рождения. Сидит, намывает чумазую ряшку. Словно хочет сказать:

– Ну, подумаешь, мяса они пожалели! Жлобы!

На столе всё осталось, как есть. Точнее, как было, когда я ушла. Только тарелка Артура пустая. У него аппетит есть всегда!

– Ну, вперёд и с песней! – ободряю его, – Жду тебя наверху.

Уходя вверх по лестнице, я добавляю, уже про себя: «Может быть даже, совсем без одежды»…