Текст книги "Измена. По нотам любви (СИ)"
Автор книги: Мари Соль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)
Мари Соль
Измена. По нотам любви
Глава 1
Покидая свой кабинетик, я как всегда проверяю, не забыла ли чего-нибудь выключить. Кабинетом назвать не могу. «Кабинет», в моём понимании – это непременно кожаное кресло, большой стол, а на нём – органайзер, как минимум, из малахита. Вот у Марка, моего начальника, кабинет! Настоящий. А у меня – кабинетик. Со столиком из ДСП, ноутбуком, который таскаю с собой постоянно. С крутящимся креслом, на котором уже переломаны оба колёсика.
Но большего мне и не надо! С тех пор, как живём у Артура, любая каморка, где нет его мамы – для меня просто рай. Квартира у мужа прекрасная, очень просторная. И там, если честно, хватило бы места ещё и моих разместить. Два яруса, площадь в сто двадцать квадратов. Большая винтовая лестница, ведущая к нам, на второй. Ида Карловна спит в нижней спальне.
Мы вообще-то хотели уехать, снять, а потом уж купить что-нибудь для себя. Но свекровь каждый раз умудрялась устроить спектакль. Стоило нам заикнуться о переезде, как она моментально хваталась за сердце, за лоб, или за то и другое. Просила накапать сердечных, ложилась и грустно смотрела в окно. И Артур неизменно сдавался! Говоря, что «в этом доме он вырос». Что «здесь маме будет тоскливо одной». А о том, чтобы мама уехала, не было речи. Ида Карловна никогда не покинет пределов жилища. Из дома на Чернышевского её вынесут только вперёд ногами. И то, ещё очень не скоро! Невзирая на весь «моно-театр».
Так и живём! Артур снял квартиру для репетиций. Ему это нужно, я знаю. Уединение – важная часть его творчества. А Липницкий – творец! Несомненно, от Бога. Когда мы познакомились, он уже был «подающим надежды молодым пианистом», аккомпанировал оперной диве, на сцене Калининградской областной филармонии. Сейчас он – солист. Выступает в составе оркестра. И званий в его послужном больше, чем родинок у меня на спине.
Я тоже – «творческий вид». На том и сошлись! Правда, моя стезя – визуальное творчество. Я – фотограф. С недавних пор ещё иллюстратор. Дизайнер. Верстальщик. Художник. В общем, сама не знаю, кто я! Но мой босс говорит, что без меня их издательство рухнет.
«Тисман Паблишинг Хаус» – едва ли не единственное на всю нашу область издательство книг и журналов. Наш печатный станок непрерывно штампует шедевры известных писателей, исполняет печать на заказ. Периодика составляет лишь малую часть от всего. А ещё есть подарочный спектр! Это книги большого формата, где мои фотографии области, города, лиц и событий, занимают почётное место. Даже имя «Ульяна Севастьянова» значится в списке одним из первых.
Да, я не стала брать фамилию мужа. Во-первых, она у него слишком звучная! Липницкий у всех на слуху. Когда произносишь, у собеседника сию же секунду возникает вопрос:
– А это не тот Липницкий, который…?
– Тот, тот, – спешу убедить.
И став Липницкой, я бы осталась всего лишь «супругой маэстро». А я ведь не просто супруга! Я больше. Я – Муза. По крайней мере, так говорит сам Артур. К тому же, ещё со времён своей юности, я подписывала все свои работы, как «Ульяна Севастьянова». Именно эта фамилия вывела в ТОП моё имя! Так что сменить её, значит, начать всё с нуля. Севастьянову знают. Липницкую вряд ли. Вот так и живём.
Уходя, не забываю сложить свой любимый, потрёпанный временем Никон. С тех пор как отец подарил ещё в детстве, я практически не расставалась с ним. И даже в наш век цифровой фотографии, предпочитаю забытую многими плёнку. Это как пластинки взамен CD дискам. Артур знает, в чём суть! У него дома целый стеллаж всевозможных пластинок. Как правило, классика…
«Артур», – вспоминаю, смотрю на часы.
Муж опять будет ругаться! Скорее всего, уже ждёт? Завозилась! Выбирала хорошие фото из целой серии сделанных мною для буклета турфирмы.
Выбегаю в коридор, закрываю замок на двери. В этот момент слышу голос.
– Ульян! – это Марк. Мой бессменный начальник, наставник. И просто хороший человек. Это он заприметил меня на одном мероприятии. Я делала фото для местной газеты. А он предложил побеседовать. Спустя пару месяцев, взял меня в штат.
– Аушки? – стоя вполоборота, я улыбаюсь ему.
Марк красив, по-мужски. Но красота его не видна постороннему глазу. Я бы сказала, что он очень сдержан в одежде, в манерах, в общении с людьми. Даже чем-то похож на актёра из Дании. Как его там? Мадс Миккельсен. Правда, тому уже лет очень много! А Марку всего сорок пять, будет в этом году.
Дедушка Марка был немец. Женился на русской, остался здесь жить. Так что Марк – полукровка. Оно и видно! Немецкая чопорность, замкнутость, трудоголизм. Что и позволило сделать фамилию деда известнейшим брендом, который у всех на слуху.
– На счёт выставки думала? – стоя в паре шагов от меня, уточняет Марк Тисман, – Время есть выбрать фото. Помнишь, ты делала для проекта «Урбанистика», или «Одиночество в городе»? Там есть несколько очень хороших работ.
Речь о международной выставке фотографии на базе проекта Nat Geo Wild. Всего-то и нужно, отправить работы на сайт. Пока из России ещё принимают. А я всё никак не сподоблюсь найти подходящие…
– Я подумаю, Марк. Обязательно выберу! Щас спешу, – говорю, бросив взгляд на часы.
Марк усмехается, сунув руки в карманы:
– К Липницкому?
– Откуда знаешь? – улыбаюсь кончиком рта. Хотя догадаться нетрудно! К кому же ещё я могу так спешить?
Марк поднимает глаза на меня:
– Так он уже ждёт, – и кивает себе за плечо, – Наш газон затоптал. Ты скажи ему, Уль! Не для него ведь сажали?
Я качаю в ответ головой. Марк и Артур, отчего-то терпеть не могут друг друга! Хотя никогда не общались особенно близко. Может быть, в этом и суть? Вот пообщались бы, и неприязнь, непременно прошла.
– Серьёзно? О, Боже! – вздыхаю, сую маленький ключ от кабинета в карман.
Октябрь вынуждает одеться теплее. Но я безгранично люблю этот месяц! За его запоздалую солнечность, золото лиственных крон. За то, каким фотогеничным он может быть, при желании.
Простившись, бегу в направлении выхода. Марк был прав! Мой Артур уже тут. Как всегда, в нетерпении курит, топча наш газон. А вернее, бордюр у газона. Носки его длинных туфлей загибаются кверху. Плащ, распахнутый ветром, делает мужа похожим на суперзвезду. Обожаю, когда он такой! Нарочито небрежный, задумчивый, глядящий вдаль.
– Артюш! – выбегаю навстречу. Несусь.
И, поймав меня, он наклоняется, чтобы своими губами коснуться моих. И пускай, что его пахнут дымом! Я возбуждаюсь одним только чувством того, что он – мой…
– Ну, и долго я ждать должен? – вполне ожидаемо фыркает он.
– Марк задержал, – говорю, предвкушая тираду.
– Ага! – заключает Артур, – Ну, а кто же ещё? Сам кукует, небось, допоздна в своём теремке?
– Ну, ему спешить некуда, – пожимаю плечами, пытаясь поймать край шарфа, унесённого ветром. Сегодня на мне сине-жёлто-зелёное платье, пальтишко поверх и ботинки с небольшим каблучком. Всё-таки праздник! День рождения папы. Куда и отправимся. Как только Артур прекратит возмущаться моим опозданием.
– Вот именно, некуда! – бросает мой муж, спрыгнув с бордюра на землю и затушив сигарету носком, – У самого семьи нет, и другим не положено?
Мне становится даже обидно за Марка. Его вины нет в том, что он одинок и не встретил достойную женщину. С первой женой он развёлся давно, ещё лет десять назад. Та увезла его дочь за границу, вышла замуж повторно. А он предпочёл посвятить себя бизнесу. Расширил услуги издательства, купил магазины. Теперь у нас два! У него. Не у нас. Я привыкла себя отождествлять с «Тисман Паблишинг». Потому мой Артурчик ревнует.
– И почему вы друг друга не любите? – я усмехаюсь, садясь в приоткрытый салон нашей Вольво. Артурчик сказал: «Раз не станем копить на квартиру, то не лишне машину купить». Чтобы ездить, как взрослый, а не как пионер.
– Мы с твоим Тисманом – антагонисты, – говорит он, усевшись за руль.
Я с упоением за ним наблюдаю. За тем, как он бережно трогает раму руля. Точно также он трогает клавиши, перед тем, как сыграть. Точно также он трогает всё! В том числе и меня. Перед тем, как…
Включается радио. Новости кончились. И диктор с радостью объявляет, что далее следует «Дискотека 90-х». Открывает её мой любимый трек, «Гости из будущего». Помню, я очень любила эту группу, и даже постер висел на стене.
– Без тебя нет меня,
Ты волнууууешься зряяаа…, – поёт Ева Польна.
Артур выключает звук радио. Я знаю, что он ненавидит «попсу». Причём, в его понимании попсой является всё абсолютно. Всё, кроме классики! Вот её он готов слушать денно и нощно.
– Заблудиись в моих снах,
Улыбнииись мне в отвеет, – продолжаю я петь.
– Уль, не пой! – возражает Артур. Он терпеть не может, когда я пою. А петь я люблю! Пускай, с его слов, обладаю отсутствием слуха.
– Ты послушай, какие слова, – отвечаю я с чувством, – Я с тобой! Я – твоя! И для меня не секрет, без меня тебя тоже нет.
Всё это я произношу в форме стиха, великодушно щадя его слух.
Артурчик задумчиво хмыкает:
– Вот с этим согласен.
– С чем? – я смотрю на него, склонив голову на бок.
– Что без тебя нет меня, – произносит мой муж, неотрывно следя за дорогой. Густой тёмный чуб надо лбом чуть спадает. Он стрижётся не слишком коротко. Оставляет бакенбарды, плавно переходящие в контур щетины у него на лице. Мягкие волосы, в которые я так люблю погрузить свои пальцы…
– Там наоборот, – поправляю его, – Сначала без тебя нет меня, а потом…
– Ну, я так и сказал! – возражает Артур, – Без тебя нет меня.
– Без тебя, – отвечаю с нажимом.
– Нет меня, – продолжает он фразу.
– Меня! – тычу пальцем в себя.
– Нет! – усмехается он, становясь по-мальчишески дерзким, – Меня.
– Ну, почему ты всё время споришь, Артур? – говорю я с обидой, – Почему не взять и не согласиться?
– Не согласиться, – повторяет конец моей фразы. Отчего меня аж корёжит!
– Я сейчас укушу тебя!
– Нельзя сейчас, я за рулём, – хохоча, он косит на меня тёмным глазом.
– Тогда потом! Напомни мне, – сцепляю я руки на груди.
Артюша ведёт языком по губе:
– Потом я и сам покусаю тебя в этом платье!
– Артур! – отстраняюсь, когда он пытается тронуть меня за коленку, – Веди себя прилично. Мы к родителям едем.
Насколько нас помню, мы вечно вот так… Все двенадцать лет брака, как дети.
– Ты в этом платье похожа на уточку-мандаринку, – смеётся Артур.
– Сам ты уточка! – хмурюсь с обидой, заправив за ухо русую прядь.
Я от природы «каштанка». Глаза карие, волосы с лёгкой волной. Никогда не считала себя красавицей. Обаятельной, да! Но красивой… Хотя Артур говорит, что я – средоточие женственных черт. Ну, а он? Воплощение мужских.
– Я – селезень, – отвечает серьёзно, – Я же мужик!
Я смеюсь, откинувшись на сиденье:
– Мужик, вжик-вжик!
Этим «вжик-вжик» мы зовём нашу близость. Чтобы никто не догадался! Особенно, «мама», точнее, свекровь. Забавно звучит за столом, когда он говорит: «Вжик вчера удался». А Ида Карловна напрасно пытается понять, что он имеет ввиду – кисель, или булочку?
Мама, конечно же, дома. Она не поехала с нами. И пусть! Знаю, сваты не по вкусу её высочеству. Она хоть и не вслух, но не считает их ровней себе. Ещё бы! Искусствовед, с двумя высшими. Муж – дирижёр, сын – пианист. Одних только званий и грамот штук сто!
А мои что? Папа – рантье. Хоть звучит и красиво, но по факту он просто сдаёт торговую площадь в аренду. Раньше сам торговал, а теперь отстранился от дел. Мама просто швея, хотя и хорошая. Оба окончили техникум. Папа учился на слесаря, работал сперва на заводе. Потом, в девяностых, они с приятелем сделали маленький бизнес. Открыли кисок, продавали жвачки и пиво. Киоск превратился в большой павильон. А затем, когда на этом месте администрация города соорудила ТЦ, им перепала торговая площадь.
«Авантюристы», – так называет Ида Карловна тех, кто оказался предприимчивым, как мой отец. Мою маму она за глаза называет «белошвейка». А мои называют её как угодно, но только не Ида!
– Седовласка, – зовёт её мама.
– Болезная, – кличет отец за глаза. Так как главной отмазкой свекрови является мигрень. Она же – «болезнь аристократов». Как любит она повторять!
– А мы не гордые, у нас болезни простые: понос, бодун и насморк, – отвечает на это мой папа. И сейчас непременно ответит! Я знаю. Но Артур не в обиде. Он, хоть и смеётся со всеми, но любит её, свою мать. Даже не знаю, кого любит больше. Меня, или маму? Меня, или музыку? Меня, или…
Артур кладёт руку ко мне на колено. Сжимает его и ведёт по бедру. Отнимает ладонь только, когда проезжаем трамвайные рельсы.
Вдоль проспекта Мира мы катим неспешно по городу. Мимо парка Ратсхоф, который запущен властями, а жаль. Справа – церковь Архангела Гавриила, а позади неё – старое кладбище. Там похоронены все представители знати. Чиновники, воры, бандиты, врачи. Там же покоится папа Артура. Под большим серым памятником, изображающим его в полный рост. Яков Моисеевич Липницкий умер пятнадцать лет тому назад. Ещё до нашей встречи с Артуром. Как говорит Ида Карловна: «Жил сверх меры, истратил себя». Так и гласит эпитафия: «Ты отдал себя музыке, музыка будет жить вечно».
Я знаю, Артур вспоминает отца каждый раз, находясь возле кладбища. Так что теперь уже я кладу свою руку к нему на бедро. Просто тихо кладу, чтоб почувствовать близость. Не хочу, чтобы он, как отец, также «тратил себя»! Но мне, увы, не под силу его уберечь от избыточных чувств. От тех чувств, что нужны ему как кислород. От его любви к музыке!
– Не заводи меня, женщина, иначе я за себя не ручаюсь, – шепчет Артюша. Поняв мою близость по-своему.
Я убираю ладонь и смотрю на него:
– Я люблю тебя.
Он глядит на меня, изогнув одну бровь. И глаза излучают такое тепло. Вместо признания, он произносит:
– А давай заведём малыша?
Я отрываю лицо от обивки. Недоумённо взирая на мужа. Он так долго об этом молчал. Я уже и забыла! Отложила вопрос «на потом». И забыла, что мне тридцать три. Что времени, в общем, не так уж и много. Увлеклась, и работой, и жизнью в угоду своим интересам, в угоду ему. Ведь Артур говорил:
– Поживём, а потом…
Мы пожили, а после он стал подниматься по лестнице вверх. Выездные концерты, гастроли, международные конкурсы в Дании, Чехии, Англии. Куда я, конечно же, ездила с ним! Ни о каком ребёнке в таком жёстком ритме речи не шло. А потом… Пандемия. Ударила так, что я до сих пор ощущаю вибрации в сердце, когда вспоминаю тот год. То, каким был Артур. Чёрным, мёртвым. Я тщётно пыталась его воскресить! И даже вопрос о ребёнке опять поднимала. Думала, может быть, это его взбудоражит? Но, нет!
Нам на помощь опять пришла музыка. Артур снова взял себя в руки. Он начал писать. Так увлёкся, что даже забыл о депрессии. Та отступила под натиском силы искусства. А я? Я просто была рядом с ним. Была счастлива тем, что он снова живёт и творит. А теперь…
– Ты серьёзно? – шепчу я, не веря ушам.
Артур улыбается, сам поражённый озвученным.
– Более чем, – говорит. И, включив поворотник, уходит левее. Съезжая с проспекта на улицу детства, мою.
– Я согласна, – отвечаю, как будто мне есть над чем думать. Да я давно уже согласилась на всё! Когда отдала ему руку и сердце. Когда стала Липницкой. Пускай и отвергла фамилию мужа. Но в мыслях и в сердце я – Уля Липницкая. Супруга маэстро. Жена.
Глава 2
В лифт заходим с подарками. Артур держит бутыль коньяка. Я – с тортом. А в пакетике то, о чём папа не знает. Дорогие часы от Артура, абонемент на массаж – от меня. Он у нас педантичный до нельзя! И вечно болеет спиной. Так что, будет в восторге.
Внутри тесной кабинки Артур зажимает меня в уголок. Слышу запах мужского парфюма. И шепот у самого уха рождает табун «мурашей». Так Артур называет мурашки. Которые, стоит ему захотеть, разбегаются всюду. Моя кожа уж очень чувствительна к ласкам. Так и сейчас, застываю, даю ему власть над собой. О, как же люблю, когда он такой! Властный, сладостный, полный энергии, жизни…
– Кхе, кхе! – слышится сзади.
А мы не заметили, как распахнулась кабинка. Целовались взасос, чуть не выронив торт и коньяк.
Юрка курит в подъезде. Он старше меня на пять лет. Помню, в детстве подобная разница была всё равно, что бездонная пропасть. А сейчас мы почти что равны! Хотя братик на голову выше и значительно шире в плечах.
– Я, конечно, всё понимаю. Но вообще-то у нас тут камеры, – хмыкает он, сплюнув на пол.
Юрка очень похож на отца. Только цветом волос пошёл в маму. Я же – наоборот! В маму внешностью, в папу оттенком волос. Это сейчас он седой, а по юности был ещё тот «волосатик».
– Ну, ты дикобраз! – усмехается муж, тянет руку.
Юрка её пожимает, другой рукой трогает бороду. Он отрастил, и бородку и волосы. Стал так похож на актёра. Чарли Ханнэм зовут, я недавно ему присылала взглянуть. Он сказал:
– Я красивше!
Не знаю, чего Наташка с ним развелась? Хотя, нет! Знаю, конечно. Просто сломалась, при первом же кризисе. Юркин бизнес тогда прогорел. Он постеснялся просить денег у родителей, занял у друга. После – разбил свою тачку. Не сильно, но всё же. Вдобавок, ещё и на деньги попал. Ведь чужая машина была ухайдокана знатно! Со сломанной голенью он пролежал в стационаре примерно неделю. Когда вернулся, уже с костылями, домой. То Наташка ему объявила:
– Развод и девичья фамилия.
Якобы не для того она замуж выходила, чтобы разгребать его проблемы. Игоряшке, их сыну, тогда было девять. И парень страдал! Это сейчас он подрос, и с отцом проводит значительно больше времени, чем с истеричной мамашей. А у мамаши уже было двое мужчин после Юрки. Ни с одним не срослось! Потому истерит. Юрка втайне надеется, что бывшая даст ему шанс.
– На кой чёрт тебе эта стерва? – спросила однажды.
А он огрызнулся:
– Наташка не стерва.
И я поняла. Наверное, он ещё любит её? Невзирая на то, что она отвернулась от Юрика в сложный момент его жизни…
– Игоряша пришёл? – уточняю у брата, прижавшись к нему.
Это в детстве мы дрались. Сейчас восполняем пробелы в любви.
Он вздыхает:
– А то! Дядю Артура ждёт. Хочет, чтоб ты научил его играть на гитаре.
– Так я же на струнных не играю, – хмурит брови Артур.
– Ну, ты же умеешь? – напутствует брат, – Вот, научи!
– Гитара – это так сексуально, – я игриво кусаю губу, подмигнув мужу. Тот озадаченно хмурится.
– Ты кроме секса можешь о чём-нибудь думать? Извращенка малолетняя! – хмыкает Юрик.
– А ты не завидуй! – Артур приближается, обнимает за талию правой рукой.
– Это ты мне испортил сестру, – выдвигает брат версию.
Артур пригибается ближе:
– Ещё кто кого испортил.
Он успевает сорвать с моих губ поцелуй, прежде, чем дверь открывается. Мама стоит на пороге. В домашнем костюме и фартуке:
– Вот же они! И чего? Мне еду вам сюда выносить? Или всё же зайдёте?
Мамочка вечно такая, серьёзная. А папа – хохмач! Я в него. Юра в маму. Так природа делила черты. Как Попандопуло в «Свадьба в Малиновке»:
– Это мне, это тебе! Это опять мне, это всегда мне. И так далее…
Мы обнимаемся с мамой, заходим. Юбиляр выбирает в гостиной канал. Он сегодня красивый, нарядный. В рубашке и брюках. Ещё бы! Ему шестьдесят пять.
– Представляете, на мой день рождения и посмотреть-то нечего! Нет бы концерт показали какой? Всё ж таки, праздник! – сокрушается папа. И, отложив в сторону пульт, идёт к нам навстречу.
Я первой бросаюсь в объятия:
– Папочка, с днём рождения! Я тебя очень люблю!
– Я тебя тоже, котёнок, – целует меня прямо в лоб.
Прижимаюсь к отцовской груди, даже слёзы в глазах. Вспоминаю тот день, когда с папой случился инсульт. Семь лет прошло, а я помню, как будто вчера. Мамин встревоженный голос на том конце провода. То, как сама трепетала всем сердцем, пока на такси мчалась в больницу к нему. Артур собирался. Через два дня в Каннах был фестиваль. Он поехал один! Был на связи всё время. Но как же мне тогда не хватало его…
С тех пор мы щадим нашего папочку. Говорим ему только хорошие новости. А плохие обсуждаем совместно, решая, как лучше озвучить.
– Артурчик! Ну, удружил! Это что, для меня? – папа хлопает зятя по плечу, принимая бутыль.
– Это в бар, – пробегавшая мама, хватает её и уносит подальше.
– Вот так! Я давно сам себе не хозяин, – папа грустно вздыхает, – Под колпаком у жены.
– Шит колпак, да не по-колпаковски! – вырывается голос племянника. Тот выходит из кухни. Высокий! В свои четырнадцать ростом с меня.
– Игоряш, ты растёшь не по дням, а по часам! – я тянусь к нему, чтобы обнять.
Так похож на отца. И на маму. Наташку. Всё же, как ни крути, а пацан получился красивый и умный. Значит, всё не напрасно. Уже хорошо.
Мы проходим в гостиную. Стол накрыт. Я, чмокнув мужа, сбегаю на кухню. Оставляю мужчин созерцать многочисленный выбор закусок, глотать слюнки и ждать команду: «К столу!».
На кухне мамуля уже завершает выкладывать дольки румяной картошки на блюдо.
– Ульяш, достань противень! Только прихватку одень, он горячий! – бросает она. Отступает, давая мне доступ к плите.
Открываю духовку, и меня обдаёт ароматным, пропитанным соками жаром. На противне, словно мешочки, лежат голубцы. Папа их, ой как любит! Даже больше котлет.
– Хорошо, что твоя вторая мама не соизволила прийти, а то бы снова плевалась, – вполголоса делится мама. Имея ввиду Иду Карловну. Та ненавидит капусту и всё, что с ней связано! Из мяса ест только говядину. Ибо всё остальное «воняет». Гречиху и макароны она называет «едой для крестьян». Из гарниров ест рис, но только рассыпчатый. И картофель пюре, без комочков.
Угодить ей непросто! И я не пытаюсь. Я просто давно уступила ей кухню. Под эгидой того, что «никто не сумеет приготовить бефстроганов так, как готовит она».
– У княгини Липницкой мигрень, – сообщаю я маме. И мы вместе смеёмся над тем, как она начинает её парадировать. Охи и вздохи почти как у Иды.
Тут входит отец:
– Девочки! Вы нашей смерти хотите? Мы же сейчас все салаты съедим.
– Салаты не есть! – кричит мама.
– Поздно, – в дверях появляется Юрка, – Твой внук изничтожил уже половину.
– Ему можно! – смягчается мама, – У него растущий, молодой организм.
– У меня тоже растущий, – папа гладит животик.
Мы с Юркой смеёмся. Я слышу аккорды гитарной струны. Понимаю, что муж учит Игоря музыке. На душе так тепло и уютно. Хорошо, Иды Карловны нет! Она бы уж точно испортила эту всеобщую радость своим неизменным критическим «фи».
Ребята толкают забавные тосты. Череду поздравлений завершает Артур. Он встаёт, держа рюмку в руке. Возвышаясь над всеми, как памятник. Я любуюсь им. Папа внимает.
– Дорогой наш Аркадий Геннадьевич! Я – ваш должник.
– Это с чего бы? – парирует мама.
Отец уже нацепил на запястье часы от Tissot. Выпил рюмочку и раздобрел.
– Не перебивай, Машь, – кладёт он руку на мамину, и ободряет Артура, – Ну-ну?
– Я – ваш должник, Аркадий Геннадьевич, – повторяет Артур, – Потому, что вы мне подарили её, вашу дочь.
Взгляд его на мгновение обращается ко мне. Я ловлю его, чуть улыбаюсь, краснею.
– Ну, допустим, не он один, – щурится мама.
– Конечно! – Артур поднимает глаза.
– Маш, ну ты можешь помолчать? – раздражается папа, – Вот будет у тебя юбилей, будешь препираться. Сегодня я – тостуемый!
– Ой, – мама вздыхает, вскинув глаза к потолку. Их с папой разница в пять лет кажется пустячной. Особенно, глядя на то, как под маминой строгостью гаснут любые порывы. После болезни она контролирует папу во всём. Беспокоится! Как и мы все.
– Вы – пример для меня. Пример человеческой доброты и неиссякаемой мудрости, – продолжает Артур, – Я бы хотел быть таким в вашем возрасте. Быть таким жизнерадостным, смеяться проблемам в лицо. Воспринимать мир во всех его красках!
– Ну, уж тебе ли прибедняться? – смеётся отец, – Ты ещё нас переплюнешь! И переживёшь.
– Пап, – теперь уже я возмущаюсь.
– Молчу, – приглушённо пыхтит. Знает, что темы о жизни и смерти с тех пор не в почёте у нас за столом.
– Долгих лет жизни вам, дорогой тесть! Я хочу, чтобы мы отмечали ваш восемьдесят пятый по счёту юбилей в таком же тёплом кругу, – завершает Артур свою речь.
– Э, нееет, дорогой! – папа грозит ему пальцем, – Чтобы, как минимум, здесь, за столом, был ещё один внук. Или внучка!
Я краснею сильнее. Как будто отец прочитал мои мысли. И чувствую руку Артура у себя на плече. Пью за папу компот. Почему не вино? Потому! Что мой организм отвергает спиртное. Уже в юности я испытала всю силу его нелюбви к алкоголю. Когда, выпив лишку, едва не попала в больницу. Покраснела, как рак. И упала без чувств! Чем испортила днюху подруге.
В первый раз на свидание с Артуром случилось подобное. Я стеснялась сказать о своей деликатной проблеме. К тому же, Артур, желая пустить пыль в глаза, приобрёл дорогое вино. Но последствия были плачевными! После пары бокалов меня унесло. Борясь с тошнотой, я закрылась в туалете. А потом отключилась на том же толчке. Перепуганный до смерти, Артур выбил дверь. Обнаружил меня, перенёс на диван. А наутро ругал, что смолчала…
Квартира у папы и мамы совсем небольшая. Всего лишь три комнаты. В одной из которых, до двенадцати лет, мы жили с братом. Потом нас расселили в отдельные. Так как к нему приходили мальчишки. Глумились, смеялись, шутили в мой адрес. А я, словно губка, вбирала в себя весь словарный запас. Когда я однажды спросила у мамы:
– Мам, а что значит хуй в один метр? – и это всего-то в семь лет. То мама решила мгновенно, что тлетворное влияние мальчиков нужно пресечь на корню. Правда, я всё равно привыкала к тому, что в нашем доме «тусили мальчишки»! Наверно, поэтому, даже сейчас, мне с мужчинами проще найти общий язык.
Спальне брата, когда он женился, вернули статус «родительской». А я продолжала жить в своей аж до собственной свадьбы. А потом, переехав к Артуру, ещё приходила сюда ночевать. Слишком тиско мне было в чужой незнакомой квартире, да ещё со свекровью. Которой сперва я стеснялась перечить! Это теперь научилась, как оратор, принимать, отбивать и вести речевые баталии.
После ужина папа и Юра решили узнать, какой рост у Игорька. Прислоняют его к косяку, где насечки и буковки «Ю» и «У» повествуют о том, какими были мы с Юркой.
– Ну, смотри! Он с тебя ростом уже! – восклицает отец.
– Да нет же! Я выше был, вот, – тычет Юрка пальцем в полосочку с буковкой «Ю».
– Это ты был в пятнадцать, – пытается папа его переспорить.
– Я в двенадцать уже был таким, – спорит Юрка.
– Ты не мог быть в двенадцать! Вот, написано – пять, – этот спор продолжается долго.
Мы с Артуром, обнявшись, стоим. Я ощущаю дыхание мужа макушкой. Представляю, каким будет первенец. Сын, или дочь. Я не буду ждать долго, рожу, через годика три, нам, ещё одного. Пока нет сорока, нужно стать матерью дважды. И чего я тянула «кота за яички»? Как любит всегда повторять мой отец. Смотрю на племянника. Юрка, конечно, женился значительно раньше. Да он и постарше! Но и наш сын с Липницким мог быть уже лет десяти…
Когда мужчины гуртом отправляются на балкон, «покурить», а точнее, поспорить о чём-то своём, мы с мамулей идём мыть посуду. Она напевает под нос. Что-то тихо мычит! Так вот от кого у меня эта «дурная привычка»? Хотя, и вовсе она не дурная. А очень приятная. Я, подхватив эту тему, мычу в унисон.
И вдруг, когда почти все тарелки уже перемыты, прерываю мычание:
– Мы решили ребёночка завести.
Мама бросает мычать:
– Ты серьёзно?
Киваю:
– Ага!
Она, положив полотенце на мойку, сжимает мой локоть:
– Ой, как я рада! Когда? – говорит, будто я уже беременна.
– Ну, не знаю, – в ответ пожимаю плечами, – Как получится. Просто, решили и всё.
– Ну, раз решили, начало положено, – отвечает она, а лицо так и светится, – Хорошо бы девчонку, в противовес.
Я, тихо вздохнув, говорю:
– Только разница будет большая.
– И пусть! – маме всё нипочём.
– Да, – подтверждаю я, – Главное, чтобы здоровая.
– Ты бы сходила к врачу? – озадаченно хмурит она перманентные брови. С возрастом стали совсем незаметными. Мама слегка затемняет их краской. А так, никаких «процедур красоты». Только природный румянец и по-прежнему яркий цвет глаз.
– Зачем? У меня ничего не болит, – говорю.
– Ну, как зачем? Чтобы знать! – напирает она, – Всё ли в порядке. Анализы сдать! Шутка ли? Ты – уже старородящая.
– Да какая я старородящая? Это после тридцати пяти, а мне тридцать три только, – хмурюсь с обидой.
– А ты думаешь, так вот сразу и забеременеешь? – недоверчиво хмыкает мама, – Оно не бывает так сразу! Когда не хочешь, бывает. А когда хочешь, приходится ждать.
Я подавляю мучительный вздох. Вот об этом я не подумала. Признаться, решила, что сразу получится! Вот в первый же вечер. Сегодня, к примеру. Придём и зачнём.
– Пока выносишь, уже и будешь старородящей, – продолжает мамуля вещать.
Я решаю ускорить процесс. Будем с Артуром пытаться до тех пор, пока не получится. Вот прямо сегодня начнём. Хотя… Какой там день цикла? Он ведь так огорошил меня! Я даже не знаю, когда овуляция.
– О чём шушукаетесь? – в дверях возникает довольный отец. Артур с Юркой всё ещё спорят о чём-то в пределах балкона. А Игорь брынчит на гитаре. Наверное, думает, что научился? Сгодится и так.
Мама бросает ему:
– О своём, о девичьем, – и заговорщически смотрит в мою сторону.
Папа подходит, обняв нас обеих за талии:
– Девочки вы мои, – мурлычет, как кот.
– Ульяшенька, чайник зажги! Я уже налила, – поясняет мамуля.
Я щёлкаю газом конфорки.
– Неужель будет торт? – удивляется папа притворно.
– Ну а как же без этого? – мама вздыхает.
– И шестьдесят пять свечей? – улыбается папа.
– Нет, – говорю, – Свечей будет две. Но больших!
– Так нечестно, – он поджимает с обидой губу, – Я хотел шестьдесят пять.
– Пап, ну ты же не сможешь задуть шестьдесят пять? – усмехаюсь.
– Почему не смогу? Я ещё ого-го! – задирает он нос.
Ростом он выше нас с мамой. Так что, целуя, склоняется к каждой из нас. С недавних пор он почти облысел, и теперь отрастил себе бороду. Так, с его слов, ощущает себя «защищённым».
– А то словно голый хожу! – говорит. И пугает Юрца, – Будешь лысым!
И тот не стрижётся, желая насытиться впрок.
Мама, сняв фартук, готовит в заварочном чайнике вкусный букет.
– Так, давай, зови наших мальчиков! Сам иди и готовься. Сейчас будем торт выносить, – отправляет она отца в зал.
В холодильнике тортик «Диана». Любимый папин! И когда он говорит:
– Я Диану люблю, – мама уже не смеётся. Она отвечает ему в унисон:
– А я – Бонапарта!
И тому, кто случайно услышит, непросто понять, о чём речь.
Игоряша, по просьбе моей, гасит свет. Две огромных свечи в форме цифр излучают сияние. Я несу осторожно, боясь оступиться. И слышу, как дружный хор мужских голосов напевает из зала знакомую песню:
– Хэппи бёздей ту ю!
Я подпеваю им всем, про себя усмехаясь тому, как должно быть непросто Артуру терпеть эту свору без слуха и голоса. Однако, мой муж поёт громче всех! Во главе стола папа. Я ставлю в его центре торт.
– Загадал? – говорю, – Задувай!
