Текст книги "Измена. По нотам любви (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 30

– Скажите, а это может быть из-за отмены таблеток? – я смотрю на врача.

Она усиленно пишет в медкарту. Вообще не люблю я ходить по врачам. Но пришлось! Ибо цикл мой дал сбой.

– Просто я перестала принимать противозачаточные. Мы с мужем хотели ребёнка, – кусаю губу.

– Ну, а чего на приём не ходили? Ребёнка хотели, а когда в последний раз были у врача? – листает она назад, изучая достаточно редкие записи.

– Да вроде ничего не беспокоило, – пожимаю плечами.

– Хых! – усмехается доктор, – Молодёжь.

Ей на вид лет пятьдесят. Может, больше. Интересно, как я буду выглядеть в пятьдесят? Растолстею? Обвисну? Покроюсь морщинами и сединой? А если, как мама сказала, мне для того, чтобы «выйти из сумрака», нужно будет лет пять. То кому я нужна буду в сорок? Это значит, опять узнавать, начинать с кем-то заново. Ужас…

– На кресло, – командует врач, – Сейчас посмотрим вас, анализы сдадим и убедимся, что вы не болеете. А тогда уж можно и ребёночка со спокойной душой.

«Да уже и не нужно», – хочу я сказать. Но молчу! Зачем кому-то чужие проблемы? У Артура вот может быть ребёнок от Бэлы. А что? Она молодая, родит. И не одного, а двоих. А мне стать матерью не суждено. Ведь я уже «старородящая».

Осмотр проходит спокойно. Докторица обходится без лишних нравоучений. Благо, я пока ещё замужем. И сексуальных партнёров не меняла уже столько лет. А придётся! Придётся ли? Даже представить себе не могу, чтобы кто-то чужой меня трогал. Кто-то, кроме Артура. Целовал и ласкал. Был во мне. Фу! Даже думать противно об этом…

– Ну чего вы конфузитесь? Больно? – глядит мне в лицо.

Между тем её пальцы внутри.

– Нет, терпимо, – я выдыхаю и опускаю голову на подголовник. Смотрю в окно, что расположено прямо по курсу.

За окном сыплет снег. Вот и ноябрь скоро кончится. А там новый год… Первый мой новый год без него. Первый наш, друг без друга. Интересно, с кем будет Артур? С мамой. Ну, с кем же ещё! На работе отпразднует. Филармония всегда отмечает с размахом. Ёлка, праздник, финальный концерт и фуршет за счёт спонсоров.

Я обычно ходила с Артуром. Это было не самое важное, но очень приятное мероприятие. Надевала красивое платье. А он – свой костюм. Он играл, я внимала, гордилась. Когда кто-то здоровался и узнавал, что я – супруга Липницкого, то в глазах появлялся завистливый блеск. Причём, женщины явно хотели быть мною. А мужчины, хотели быть им?

Мы были красивая пара. Я так думала! Я старалась ему соответствовать. Насколько могла. Насколько же мне было сложно… А теперь не придётся! Теперь можно есть без зазрения совести. Не обязательно стричься и краситься. И все выходные наряды отправлю в утиль.

– Ну, вот и всё, можете выдохнуть, – говорит доктор, вынимая из меня инструменты.

Я встаю, одеваюсь.

– Эрозия у вас, но пока небольшая. Прижечь надо. Но если рожать собираетесь, лучше после родов.

«Да не собираюсь я рожать», – раздражённо думаю я.

– Скажите, а с циклом-то что? – напоминаю об истинной причине визита.

– Вот анализы придут и посмотрим. Может быть, и от отмены таблеток, – подтверждает врач мою версию.

Получив наставление быть на приёме через неделю, я ухожу. В коридоре, поставив сумочку на «стул ожидания», вынимаю карманное зеркальце. После меня ещё несколько женщин. Одна из них – глубоко беременная. Живот с виду вот-вот разродится, как минимум двойней. И как женщины только таскают такое?

Она машет на себя медицинской карточкой. Видимо, жарко? В самом деле, в больнице натоплено. Могли бы хоть окна открыть!

Рядом с ней сидит муж. Или бойфренд.

– Ларис, может воды? – достаёт он бутылку из сумки.

Она кривится:

– Нет, не хочу!

Лицо её так отекло, что вода будет лишней.

– А чего хочешь? Яблоко хочешь? – он роется в сумочке. Довольно высокий, приятной наружности.

– Нет, Руслан! Отвали! Ничего не хочу! – отвечает она, закрывает глаза, глухо стонет.

– Что? – трепыхается он, – Болит? Опять? – и кладёт ей ладонь на живот.

– Не болит! – тихо злится она, – Убери, итак жарко! – стряхивает с живота его руку.

«Я бы уже потеряла терпение», – думаю я. А парень, молодец, стойкий!

Помню, тоже мечтала о том, как я буду беременна. Я представляла себя красивой беременной! Без всяких там отёков, кряхтений и прыщиков. Представляла, как обновлю гардероб, накуплю всяких милых платьиц и брюк для «пузатиков».

Представляла, как Артур будет переживать, и носиться со мной по больницам. Как будет угадывать, что я хочу? Как будет массировать ножки. Как будет лежать рядом, гладить живот и петь ему что-нибудь очень красивое. Или ей. Я не знаю, кто был бы у нас! Так как в моих мечтах всё ограничивалось периодом беременности.

Я никогда не смотрела дальше. Ведь всё после родов представлялось мне смутно. Этот плач по ночам, еженощные бдения, слёзы, какашки, болячки, врачи! Я представить себе не могла в этом всём, ни себя, ни Артура. Одна лишь надежда была на моих маму с папой. Ведь Ида навряд ли, в своих нарядных домашних шелках, смогла бы просто взять на руки вечно орущее чадо.

Артур бы, конечно, не смог поддержать. Оно и понятно! Работа. Он бы, естественно, уходил творить в свою «тихую гавань». И там, вместе с Бэлой они бы «творили» с азартом, пока я, усталая, сонная, потная, прижимаю к груди малыша.

Я поднимаю глаза к небу. Боже! Спасибо тебе, что ты всё повернул именно так. Что не дал мне родить от него. Что открыл глаза раньше. Не дал мне остаться одной и с ребёнком. Или же, зная, что он изменяет, смириться, простить, потому, что в неполной семье расти плохо.

Я собираюсь уйти, но меня окликают.

– Ульяна? Севастьянова?

Голос знакомый, весёлый. Это Маринка, моя одноклассница. Давненько не виделись! Раньше она работала в приёмной стоматологии, гардеробщицей. Говорят, от неё ушёл муж. Вроде бил её даже…

Я смотрю на Маринку:

– Привет!

Вот про кого можно точно сказать, что она совсем не изменилась со школы. Она и в школе была такой, взрослой и крупной, совсем не по-девичьи. Такой же осталась сейчас.

– Ты как? Как дела? Сто лет тебя не видела! – восклицает Прокофьева.

Я пожимаю плечами:

– Нормально. Пришла вот, провериться. А ты чего здесь? Не болеешь, надеюсь?

– Да нет! – отвечает Маринка, – Я тоже провериться. Плановый визит, так сказать.

– Ты ещё в стоматологии? А то я была там недавно, тебя не увидела, – интересуюсь.

Маринка вздыхает:

– Да нет, я ушла. За мамой досматривать надо. Она же слегла у меня.

– Да ты что? – восклицаю.

– Ну, да! Брат вот старший содержит обеих. А что? Кто чужой будет заботиться так? Стыдно, понимаешь, – вдруг делится Маринка, – При живой дочери мать отдавать в дом престарелых. Ей пенсию по инвалидности платят. Живём как-то. Сложно, конечно. Муж вот ушёл. Зато дочь подрастает. Авось хоть она выйдет замуж нормально. Я её учу! Говорю, выбирай по карману, а не по сердцу. Как мать твоя глупая выбрала! Теперь вон одна.

Я усмехаюсь. Маринка любила, я помню. Любила со школы. Все думали, их паре суждено дожить до старости. Нет, оказалось не суждено.

– Ну, это здорово. Дочь! – отвечаю с улыбкой.

– А ты как? Не родила ещё? – тут же берётся она уточнять.

– Я… – я теряюсь, – Да нет. Всё как-то некогда было. Ну, знаешь, работа, и всё такое.

– Да, я всё как хожу мимо театра, увижу Липницкий твой на афише, и думаю: «Вот же кому повезло», – мечтательно тянет Маринка.

– Так кому повезло? Ему, или мне? – усмехаюсь я, пряча глаза.

– Вам обоим! – смеётся Маринка.

О предстоящем разводе я ей, естественно, не говорю. Скоро новость эта итак облетит городок! К Липницкому тут же выстроится очередь из фанаток. А я? Я так и останусь бывшей Липницкого. Все будут видеть меня, и говорить друг другу:

– Вон бывшая Липницкого Артура.

– Да ты что?

– Как можно было уйти от такого мужчины?

– И не говори! Дура какая!

Про себя усмехаюсь подобным фантазиям. Если честно, то мне всё равно. Едва ли я буду ходить на их концерты. Хотя, классику очень люблю. Буду очень скучать! Но включая симфонию Баха, сонату Шопена, или вальсы Чайковского, я тихо пла́чу в душе́. И страдание это, я знаю, продлится не год, и не два, а значительно дольше.

– Ты давай, не тяни. Ребёночка рожай! – агитирует меня Маринка, – Знаешь, это как здорово? Детки?

Я улыбаюсь, киваю. А сама и не знаю, суждено ли мне стать чьей-то мамой. Верно мама сказала, сейчас не рожу – не рожу никогда. А значит, увы! Не предвидится.

«Ульяш, я нашёл твои носки», – пишет Артур. Фото носков прилагается. Помню их. Купила по случаю дня Валентина. Подарила Артуру, он тут же надел! Мы не носили их просто так, без повода. А повод был один. Если ругались, Артур надевал. Если я провинилась, то я надевала свои.

На моих носках надпись: «Его малышка». На его носках: «Её малыш». И это значило больше, чем извинения. Не простить человека в носках всё равно, что заставить его извиняться прилюдно.

«Оставь себе», – пишу ему.

Он присылает ещё одно фото. Свою ступню в зеркале с надписью. Напялил-таки!

Я молчу. Липницкий пишет:

«Ты где? Может, поужинаем?».

Из больницы он выписался. Обещал, что подобное не повторится! Обещал, что исправится, будет ходить на работу. Вот только развод он так и не подписал.

«Нет, я уже дома», – пишу.

«Может, просто увидимся? Поболтаем?», – не унимается он.

«Не сегодня», – пишу, – «Давай в другой раз».

Он соглашается. Шлёт поцелуй. Я молчу. Неужели, он думает, я отзову предложение с ним развестись? Вероятно, так и есть! Ведь с такими, как он не разводятся. Им всё прощают. Их терпят. Их любят. Их балуют. Им разрешают подобные «слабости». Мне ли не знать.

Только вот я не готова терпеть! И простить не смогу. Без него не смогу. И с ним тоже.

Глава 31

Сегодня втроём. Игорюха гостит у папули. Его совершенно не напрягает присутствие тётки. Меня! Хотя, тёткой я ему никогда не была. Он с самого детства звал меня просто Улей.

С Моцартом он подружился! Это «чудовище», чувствуя в Игоре дух любопытства и озорства, взяло шефство над ним. И даже дало посидеть на своём «месте силы», коим является Юркин излюбленный стул. Это раньше он был исключительно Юркин! С недавних пор Моцарт присвоил его, пометил на всякий пожарный и лёг.

– Так, пачкун! У нас тут самообслуживание, понял? – киваю на тарелку Игоря. На ней соус от макарон. Теперь это блюдо – любимое! И запас макарошек не переводится в ящике.

Племяш усмехается, ставит тарелку на пол.

– Моцарт, помой! – подзывает кота.

Я наблюдаю, как тот, приоткрыв один глаз и лениво зевнув, перебирает массивными лапами по направлению к тарелке. Соус мясной, ну ещё бы!

– Вообще-то, он не голодный, – журю Игорька.

Но тот тянет время:

– Смотри!

Подойдя, Моцарт берётся облизывать. И вскоре тарелка «помыта».

– Нет, – говорю, – Я не это имела ввиду.

– Ну, а чё? Чисто же? – хмурится Игорь.

– Весь в отца! – цокаю я, отбирая посуду.

Всё равно ведь нормально не помоет. Так, ополоснёт под холодной водой. А потом перемывай!

После ужина парни, заняв своими сытыми тушками весь диван, ложатся смотреть телевизор. Моцарт с ними не лежит, он далёк от этих «плебейских» потребностей. Ему бы пофилософствовать, понаблюдать в окно за голубями, подумать о смысле жизни. И всякое такое…

А вот я с радостью прилегла бы. Слабость такая, аж дурно!

– А ну пропустите старую больную женщину, – лезу к ним третьей.

Игоряха ползёт к стене, Юрка движется к краю.

– Тоже мне, старая, – хмыкает он.

– И больная, ага! – подхватывает Игорь с другой стороны.

Я ложусь, выдыхаю:

– Чё смотрите?

– Риддика! – в один голос отвечают ребята.

Я с сомнением гляжу на экран, где какой-то внушительный чел ходит по космической пустоши. Не иначе, как мир собирается спасать?

– А ничего поинтереснее не было? – хмурюсь.

– Ты чё? – восклицает Юрец, – Это ж Вин Дизель!

– Ну, ничего такой из себя, – представляю себя героиней, ага, – А любовная линия будет?

– Какая любовная линия? Это ж тебе не турецкий сериал! – усмехается Юрка.

Игорёк ему вторит по левую руку. Вот же засада! Сегодня я в меньшинстве. Когда мы вдвоём с Юркой, я отвоёвываю право смотреть, что хочу. По крайней мере, три раза в неделю. А когда Игорь приходит, я не могу настоять. Это их вечер! А я здесь «случайная гостья».

– А есть чё погрызть? – уточняет племяш спустя минут десять просмотра.

– Ты ж тока ел! – удивляюсь ему.

– Ну… – он конфузится, – Я уже переварил.

– Да что ты? – смотрю я на брата.

Тот вздыхает:

– Растущий организм! Ничего не поделаешь.

– Ну, сходи, поскреби по сусекам, – отвечаю Игоряше, – Там вроде были крекеры солёные, ещё сыр в холодильнике есть.

– От сыра его будет пучить, – бросает Юрец.

– Ой, тогда сыр исключается! – тут же добавляю. Вспомнив, что нам ещё спать.

Игоряха уходит. И мы на какое-то время остаёмся вдвоём. Юрка глядит на меня сверху вниз. Я сползла на подушке. И вот-вот засну.

– Чё-то ты бледная. Не заболела? – трогает он мой лоб.

– Не знаю, – машу я рукой, – Может быть, нервное?

– Ну, оно и понятно, – хмыкает Юрка.

Сегодня Артур приходил. Когда я была в душе. Юрка вышел к нему на площадку. Не дрались! И то, слава богу. Но он запретил ему приходить сюда и пригрозил спустить с лестницы. Представляю я этот «мужской разговор».

Знаю, брат, видя, как я страдаю, тоже страдает. Ведь душевная боль заразительна! Он хоть и вредный, но всё-таки мой. Помню, в детстве мы дрались. И он всегда уступал. Хотя, само собой, был гораздо сильнее.

А однажды, когда я опрокинула мамин сервант с хрусталём… Лезла наверх за конфетами! Юрка взял всю вину на себя. И стоял в углу. И был под домашним арестом неделю. Без игр, без друзей и без сладкого. В то время, как я поглощала конфеты, ради которых разбила старинный сервиз.

А как-то раз я влюбилась. В одного из Юркиных друзей. А он обозвал меня мелочью! Юрка не стал его бить. Просто сказал, что его сестра вырастет очень красивой, и он пожалеет. Красивая я, или нет, я не знаю. И пожалел ли тот друг его детства? Но Юрка всегда был особенным. Особенный он и сейчас…

– На новый год-то придётся отцу рассказать, – произносит.

– Придётся, – отвечаю я с горечью.

Игорь приходит с пригоршней чего-то:

– Уль, а ещё есть сухарики?

– Какие сухарики? – я поднимаю голову от подушки.

– Ну, эти! – демонстрирует он и грызёт, – Прикольные такие! Солёненькие.

– Ты покупал сухари? – перевожу взгляд на брата, – И спрятал?

Я щурюсь. Тот в недоумении смотрит на Игоря:

– Ты где их взял-то, грызун?

Игорян пожимает плечами:

– Да там, в ящичке нижнем, в контейнере.

– В каком ящичке? – я вспоминаю, что в нижнем ящичке, возле плиты стоит корм для Моцарта. Я пересыпала его в большой прозрачный контейнер. Чтобы видеть, когда корм на исходе. Завтра нужно купить…

– Ну, там, в нижнем! Говорю же! – раздражается Игорь.

– Возле плиты? – интересуюсь.

Он кивает:

– Ага! Будешь?

Я вижу в его руке фигурные катышки корма.

– Погугли, Юр, можно ли людям есть кошачий корм? – шепчу брату.

Тот смеётся:

– А почему нельзя? Коты же едят человечий?

– Ну, то коты, а то люди, – с сомнением хмыкаю.

Игорь переводит взгляд с меня на отца и обратно:

– Это чё, жрачка Моцарта⁈

– Ну! – подтверждает Юрец.

Игорь плюётся, хватается за живот и несёт остальное на кухню.

– Ну, зачем ты сказал? Теперь не уснёт, – комментирую я.

– Уснёт, – усмехается брат, – Вот увидишь! Тут главное, смартфон отобрать.

К концу фильма я благополучно засыпаю. А эти двое шепотом спорят о чём-то. Наверное, обсуждают сюжет.

– Улик, давай под одеялку, – шепчет Юрка мне на ухо.

Я подавляю зевок:

– Чего? Уже всё? Чем закончилось? Он всех спас?

– Ну, само собой, – хмыкает брат.

Племяш залипает в смартфоне.

– Ты зубы почистил? – интересуюсь.

Когда Игорь тут, то я сплю в пижаме. В штанах. Ведь сорочка может задраться. Нехорошо ему видеть мои телеса.

– А? Чё? – отзывается он, – Ага! Щас.

– Иди, давай, чисти. И переоденься. Елозишь по полу, потом на постель, – поучаю его.

Сама поднимаюсь, стелюсь. Диван хоть и большой. Но спать вместе с этими двумя – это сущая пытка! С одним ещё куда ни шло. Юрка спит на краю, на боку и обычно не сильно мешает. А вот Игорь спит так беспокойно. Вертится, крутится, хрюкает, пукает, ноги и руки бросает по разные стороны. Может и в глаз залепить.

Возвращается он переодетый, помытый, причёсанный.

– Ты ж моя лапа! – я ворошу его волосы.

– Ой! – восклицает, заняв своё место.

– Чего? Живот прихватило? – интересуюсь с волнением.

– Не, – отзывается он, – Забыл Моцарту приятных снов пожелать.

Я улыбаюсь:

– Желай.

Юрка приходит с площадки. Покурить перед сном – это святое! Я ставлю стаканчик с водой на полочку возле дивана. Снимаю серёжки.

Помню, первое время ругались, кто и где будет спать. Эти двое вечно шушукались. И теперь я лежу между ними. Брат ложится. Скрипит пружинами.

– Когда-нибудь этот диван под нами провалится, – комментирую я.

У нас, у каждого своё одеяло. У Юрки – самое тонкое. Ему вечно жарко! Я вечно мёрзну. У меня – тёплый плед. У Игоряхи – своё, с инициалами. Правда, он его так замусолил, что инициалы почти не видны.

– Новый купим, – бросает Юрец, уложив своё тело на край.

Я кулёмаюсь, ищу удобную позу. Вообще, люблю спать на боку.

– Па! – шепчет Игорь, как будто мы спим, – Плазмоган круче всех. Пульс Рифл в Фолауте, помнишь?

– В Фолауте был лазерган, – бурчит Юрка.

– Да нет же, там плазма была! – спорит сын.

– Так, а ну-ка оба замкнулись, – шикаю я.

Парни с обеих сторон замолкают. Тычутся спинами, пятками. Игорь никак не уляжется. И только когда на диван забирается Моцарт, прекращает крутиться.

«Ну, вот. Наконец-то все в сборе», – с упоением думаю я. Охрана у меня что надо! Трое мужчин. Точнее, двое – Юрка и Моцарт. А Игоряша пока – подающий надежды мальчишка. Скоро вырастет, станет большим, как отец. И утратит любовь ко всему, кроме разве что макарон. Я очень надеюсь, что он не станет искать в девушках подобие матери. Так как мать у него, не дай боже…

– Дррр! – раздаётся в глухой тишине.

– Это кто? – вопрошаю я.

– Моцарт, – бурчит Игорюха.

Между тем «благовония» тут же разносит сквозняк.

Я накрываюсь с головой:

– Хоспади! Ты ж вроде сыр не ел?

– Это от кошачьего корма, – бросает Юрец.

Мы смеёмся, а Игорь толкает кота:

– Прекрати портить воздух!

Глава 32

Время визита к врачу наступило. Я снова сижу в кабинете, взираю на кресло, где только что находилась в не самом приличном виде…

– Что ж, поздравляю вас, – произносит мой врач.

Она улыбается. Интересно, чему?

– С чем? С тем, что я абсолютно здорова? – пытаюсь шутить.

– В том числе, – говорит, – Но это не значит, что вам не нужно вставать на учёт. Вынашивание плода – это сложный процесс, а вы уже не слишком юны, так что стоит поберечься…

– Вы о чём? – усмехаюсь. Послышалось, видимо?

Она опускает очки и глядит вопросительно:

– Ну, вы же хотели с мужем ребёнка, не так ли?

– Х-хотели, – говорю машинально. Ведь хотели же! Ещё до всего.

– Ну, вот! Получилось! – она разводит руками, веселясь так, как будто ей предстоит…

– Что… получилось? – я продолжаю тупить.

Гинеколог вздыхает и хмурится, видимо, уже начинает подозревать, что с моим здоровьем не всё так гладко, как ей показалось в начале.

– Ребёнок, малыш, – произносит, – Вы станете матерью.

– Я⁈ – вылупляю глаза на неё.

– Ну а кто же? Не я же? – усмехается и опускает свои.

Пишет в карточке, даёт наставления явиться на приём какого-то там декабря. Сдать целую кучу анализов, сделать узи…

– Подождите! – выставляю ладонь, – Вы уверены?

Она удивляется:

– Более чем. Но вы, конечно, можете сдать альтернативный анализ. Если не доверяете нашему, – в её голосе слышатся нотки обиды.

– Но это… так не бывает! – продолжаю оспаривать факт своего «плодородия».

– Как так? – прекращает писать и внимательно смотрит.

– Так… – развожу я руками, – Так быстро! Ведь мы же буквально недавно начали… Я перестала пить таблетки вот! Всего-ничего!

– Да, вы правы, – кивает, – Вам очень повезло! Другие пары пытаются годами и у них не выходит. Кто-то отчаивается зачать и идёт на ЭКО. А у вас получилось.

– Кошмар какой, – я выдыхаю.

– Почему же кошмар? – удивляется доктор, – Радоваться надо! Значит, оба здоровые. И ребёночек будет здоровым. Но на учёт обязательно встаньте. Именно по беременности. Хотите, я буду вести вас, раз уж взялась. Хотите, идите к другому врачу.

Я собираю бумажки, которые она мне понавыписывала. Беру свою карточку. Благодарю. За «прекрасную новость»! Из больницы выхожу как сомнамбула, на автомате. Нет сил идти, я сажусь. Перевариваю эту новость медленно, по слогам. У-меня-будет-ребёнок. У-нас-с-Артуром-будет-малыш.

И фраза эта, когда-то такая желанная, сейчас пугает меня до безумия. Что же делать? Что делать? Рожать? Нет! Я не стану. Я не хочу быть матерью-одиночкой. Это значит, уже никогда не найти своё личное счастье? Навсегда раствориться в ребёнке! У которого, по сути, не будет отца. А сойтись с ним обратно…

«О, боже мой», – я закрываю глаза, прислоняюсь к спинке скамьи.

– Вам плохо? – склоняется женщина в белом халате. Видимо, выходила покурить. Сверху на униформу наброшена куртка. На ногах чуни.

Я мотаю головой:

– Всё в порядке, спасибо.

Она оставляет меня. Я встаю. Нужно куда-то идти. Но куда? И зачем? На аборт. Записаться. Нет! Сперва уточнить: я и вправду беременна? Ведь бывают ошибки?

Зайдя в ближайшую к гинекологии аптеку, я долго стою в очереди. Жду, пока все отоварятся. А затем говорю:

– Дайте мне все тесты на беременность, какие у вас есть, по одному виду каждого.

Мой тон так решителен, что фармацевт не решается спорить. Правда, и тестов у них, раз-два и обчёлся! Так что по пути дальше, обхожу все аптеки. Все до одной! Скупаю разные тесты. Дорогие, дешёвые, сложные и простые. Многоступенчатые. И даже со стаканчиком в придачу.

До дома терпеть не охота. Забегаю в кафе по пути. Минуя кассу, прошу у них сделать мне кофе с собой. А сама закрываюсь в туалете. Сделав «грязное дело» в специальную ёмкость, я долго выбираю, какой из тестов испробовать первым. Выбор падает сразу на два! И хотя систематика действия у них одна и та же, но цена разнится в разы.

Окунаю две палочки, жду, пока те напитаются. В дверь стучат. Благо тут две кабинки. В соседней кто-то сливает воду. Я жду. Надеваю трусы. Не могу даже выдохнуть, так напряжена. Сколько там нужно ждать? Пять минут? Две? Подожду с запасом, на всякий пожарный.

Считаю в уме и пытаюсь расслабиться. Помню, ещё на заре наших с Липницким отношений, я однажды пытала судьбу. Мой цикл, обычно стабильный, нечаянно сбился. Виной тому был некий внутренний сбой, а никак не беременность. Но тогда я струхнула, конечно! Тоже скупила все тесты. В больницу идти побоялась.

Помню, стояла и думала, как назову. Если родится мальчик, то дам возможность Артуру выбрать имя. А если девочка, выберу сама. Я – Ульяна. А она будет Альбина, или Ангелина. Что-то такое, нездешнее.

Помню, спросила Артура:

– Ты хочешь детей?

Он ответил:

– Хочу, но попозже.

Тогда пронесло. И я стала принимать противозачаточные. Чтобы он мог кончать в меня и не бояться.

Теперь же…

«О, боже! Пожалуйста! Я умоляю тебя, пускай там будет одна полосочка. Я не хочу убивать. Я не хочу становиться убийцей. Но и рожать я не буду! Я просто не стану рожать вот и всё», – сказав это мысленно, я закрываю глаза. Обращаю свои мысли к Богу. Сама выдыхаю.

Пришло время увидеть. Так волнуюсь, как будто эти покупные тесты гораздо значительнее и судьбоноснее, чем анализ, что лежит у меня в сумочке.

На бочк е – две полоски. Две белых линии. В них заключается суть. Я смотрю на дешёвую. Точно, ошибка! Вот дешёвый он не спроста?

На дорогом то же самое…

Прислонившись к стене, разделяющей кабинки, я тихо скулю. Почему? Почему именно сейчас? В наказание что ли? Как будто мало мне?

Сгребаю весь «инвентарь» в мусорное ведро. И решаю не падать духом. Я сделаю утром. Ведь говорят, что утренняя моча, она самая верная. Вдруг я съела чего-то такого, отчего этот самый гормон приподнялся? Не верю! Не хочу верить в это. Этого просто не может быть! Это уж слишком жестоко…

Дома Юрка. Вернулся пораньше? Готовит?

Он выходит, в штанах, без футболки. Волосатая грудь нараспашку. Через плечо переброшено кухонное полотенце с котятами. Я принесла.

– О! А мы тут готовим ужин, – встречает меня.

– Мы? – уточняю я.

– Ну, мы с Моцартом, – хмыкает братец.

– А, – отзываюсь невнятно.

– Решили печёнки пожарить. Ты ж в детстве любила? – подмигивает он.

А я думаю, чем это пахнет? Да, я любила печёнку. Кусочками, на сковородке. С румяной корочкой. Именно так её жарила мама. Именно так её жарила я. Но сейчас…

Зажимаю ладонями рот. Едва успев скинуть сапог, бегу в ванну. Благо, санузел у Юрки сдвоенный. Меня вырывает обедом. Затем я сажусь на бортик ванной, включаю воду. Глотнув и плеснув на себя, испускаю сдавленный всхлип. И спустя две секунды, рыдаю взахлёб.

– Эй, Ульян? Ты чего там? Случилось чего? – стучит Юрка в закрытую дверь.

– Ничего! – говорю.

– Я по голосу слышу! – донимает Юрец, – Выходи.

– Юр, отстань! – повышаю я свой.

Как бы ни так!

– Уль, я пи́сать хочу, – говорит он.

– Потерпишь! – отвечаю.

Юрка в ответ обижается:

– Я тогда пойду в Моцартов горшок, поняла?

Я усмехаюсь сквозь слёзы. Утерев нос полотенцем, решаюсь выйти.

Увидев меня, Юрка тут же меняет настрой:

– Ты чего? Ты ревела? Ульян…

Я, ни слова не говоря, утыкаюсь ему лицом в волосатую грудь. Она пахнет печёнкой и жареным луком. Мутит. Ну и что. Всхлипнув, я обвиваю руками его крепкий торс.

– Улик, ты что? – он в ответ обнимает, прижав мою голову, – Чего, Липницкий опять доставал? Где он теперь тебя подкараулил?

Я машу головой:

– Нет, не он.

– А кто? – недоверчиво хмыкает Юрка, – Кто обидел? Скажи.

Я машу головой, отрицая. И шмыгаю носом.

– А чего? На работе чего-то?

Опять отрицаю.

– Не скажешь?

– Неа, – удаётся мне выдавить.

Юрка вздыхает, ладонью прижав мою голову так, что его подбородок своим остриём утыкается прямо в макушку. Он елозит им по волосам:

– Ну, не хнычь. Я же тут? Я с тобой. Ну, не хочешь печёнку, не ешь. Хочешь, пиццу закажем?

В этот раз соглашаюсь.

Из кухни выходит наш кот. Сев на стыке двух комнат, он смотрит на нас вопросительно. Мол: «Чего застыли-то?».

– Воняет горелым, – шепчу.

– Твою мать! – отзывается Юрка.

Пару кусочков печёнки спасти удалось. Мы скормили их Моцарту. Сами ждём пиццу.

Юрка пьёт пиво. Я – лимонад.

– У Игоряхи скоро день рождения. Вот думаю, что подарить, – говорит.

– Что он хочет? – интересуюсь.

Брат усмехается:

– На то, что он хочет, у меня денег нет.

– Так давай, я добавлю? В складчину купим?

– Натаха убьёт! Опять скажет, балую сына, – Юрка слизывает пену с губы.

– На то он и сын, чтобы баловать, – хмыкаю я.

– Представляешь? Пятнадцать лет будет, даже не верится! – восклицает со вздохом.

– Да, – отвечаю с улыбкой, – А моей бы могло быть лет десять, наверное.

Юрка меняется:

– В смысле?

– Ну, – уточняю я, – Если бы мы решились родить с Липницким ещё тогда, после свадьбы.

– Аа, – тянет Юрка, а сам продолжает смотреть на меня, – Уль!

– Мм? – отвечаю.

– Ты же это… Абортов не делала? Липницкий тебя не просил?

– Ты чего? – удивлённо смотрю я на брата.

– Ну мало ли, – хмыкает он, – С него станется!

Юрка, допив, прижимает затылок к стене:

– А Наташка решилась однажды. Перед тем, как со мной развестись. Уже знала, что разведётся, потому и решилась.

– На что? – я шепчу.

– На аборт, – отвечает Юрец.

– Ты… никогда не рассказывал, – с замиранием сердца смотрю на него.

Брат вздыхает:

– Ага. Не самая приятная тема. Предпочитаю её не касаться, – он усмехается, – Вот всё я могу ей простить, а вот это…

Он отрицательно машет, как будто не в силах сказать.

– Всё думаю, кто там мог быть, – добавляет, – А что, если девочка?

– А если бы вы всё равно развелись. Или ты полагаешь, она бы передумала из-за ребёнка? – пытаюсь «примерить» ситуацию брата.

Юрка задумчиво щупает влажный стакан:

– Какая разница? Всё равно это нечестно, вот так! Объявлять мне постфактум. Ведь я же тоже имел право голоса, правда? Ведь я же – отец!

Меня пробирает озноб. Я отвожу глаза в сторону, словно стыжусь тех мыслей, в которых я только что была так уверена. Сказать, не сказать?

«Я решу это завтра», – даю себе фору.

В этот момент в дверь звонят.

– О! Наш ужин приехал! – радостно восклицает Юрка. Идёт открывать.

Моцарт уже наелся. Теперь умывается.

– Эй, полосатая морда? – зову я его.

Острый глаз с зеленцой недоверчиво смотрит.

– Хорошо тебе, да? – говорю, – Я бы тоже хотела быть кошкой.