Текст книги "Измена. По нотам любви (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17

Даже спустя пару дней я до сих пор ощущаю себя виноватой. Виноватой за то, как я вела себя с Тисманом. Набросилась на человека, обвинила его во всех смертных грехах. И это в его день рождения! Марк, конечно, простил. Он такой. Он порядочный.

– Это я виноват, Ульяна, – сказал в своей обычной манере, нахмурив высокий лоб, – Я не должен был…

– Марк, перестань! – оборвала его, – Это я не должна! Не должна была так… Извини, – опустила глаза.

Он вздохнул:

– Я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Поверь мне, больше всего на свете хочу! Просто… Сглупил! Напридумывал всякого. Того, чего нет.

Я поддакнула:

– Да, тут мы оба сглупили. Я сгоряча, а ты ради пользы.

Конечно же, он не хотел мне плохого. Я даже представить себе не могу Марка в роли злобного гения. Да ведь это же Марк! Он и муху убьёт, так сто раз извинится. А тут…

Но тогда, зачем же я, в свой выходной, торопливо иду в направлении дома, где Марком был снят этот кадр? Квартира Артура находится в центре. Не так далеко от офиса Тисмана. Я просто зашла на работу за плёнками, после свернула сюда.

Когда-то Артуров большой инструмент стоял в центре зала. В квартире Липницких. На нём он учился играть. Эти клавиши помнили всё! И Артуровы первые, совсем ещё неумелые аккорды, его «собачий вальс» и «лебединое озеро». Они же стали свидетелями того, как он вырос из мальчика в гения. А теперь на этих же клавишах учит играть остальных.

Первое время, оборудовав студию, Артюша всегда приглашал, чтобы я оценила, послушала. А потом упрекал меня в том, что я не могу рассуждать объективно. А я не могу! Я сужу, как умею. Я каждую ноту его восхваляю, люблю и с готовностью слушаю множество раз. И мне трудно понять и услышать какие-то там разногласия, тембры и диссонансы, которые своим поразительно чутким, настроенным слухом, легко различает он сам.

Потом Артур начал учить, приглашать детей в эту студию. Пару раз я была на уроках. Пыталась помочь, подсобить. Ну, хотя бы прибраться! Внести свою лепту, устроить уют для его «места силы». Но Артюша сказал:

– Здесь всё будет так, как я сам решу!

Он разбрасывал ноты, почти не имел никакой мало-мальски приличной мебели. Он даже шторы на окна не повесил! И все мои попытки упорядочить мир, в котором он был как рыба в воде, завершались короткими ссорами.

В итоге я стала туда приходить всё реже и реже. Поняла, что он снял эту студию не только затем, чтобы Ида Карловна с её вечной мигренью была, наконец, в тишине. А ещё и затем, чтобы быть одному! Без меня. Без кого бы то ни было. Сперва обижалась. А после привыкла. Он – гений. Он так не похож на других, мне знакомых мужчин. Он особенный! Он…

Я встаю посреди тротуара. Того и гляди, дождь пойдёт! А я без зонта. У Артура, надеюсь, найдётся какой-нибудь зонтик? Наверное, стоит ему позвонить? Ну, а если он учит? Ведь он так не любит, когда я его отвлекаю. Обычно он сам набирает меня, или пишет.

Достаю телефон. Написать? Ну, а что?

«Я иду».

Глупо как-то! Как-то всё это глупо. Этот мой внеурочный визит. Мой сюрприз. Ведь Липницкий не любит сюрпризов! Я взяла с собой блинчики Иды. Даже слегка подогрела их, прежде чем взять.

Представляю себе его вид. Удивление.

– Уля? – скажет он, – Что ты тут делаешь?

А я такая:

– Пришла опровергнуть идею о том, что ты развлекаешься с Бэлой, вместо того, чтобы учить детвору.

Ага! Именно так и скажу. А мой Липницкий покрутит у виска и отправит меня восвояси. А если ещё покажу фотографии, то решит, что я сбрендила. Он итак уже в курсе того, что меня разбирает от ревности.

Почему-то к скрипачкам, арфисткам и оперным дивам, служащим великой идее в стенах филармонии, ревности нет. А к какой-то девчонке с раскосыми глазками, так и пылает…

«Я себя накрутила», – в который раз начинаю сеанс релаксации, мысленно глядя в себя. Просто эта девчонка, Бэла эта, в последнее время уж слишком часто мелькает рядом с Липницким! И его заверения в том, что он ей отказал, не сумели меня успокоить.

Отказать-то он может! Но то, что она от него без ума, видно даже без фокуса. Её преисполненный благоговения взгляд, устремлённый на мужа… Нет, это можно списать на его безграничный талант. Наверное, так смотрят все ученицы на тех, кто для них стал примером? Но меня так и тянет прочесть её мысли.

Я кручу головой, до подъезда осталось немного. А вот уже и машина Артюши, стоит припаркованной в дальнем ряду. Он здесь, без сомнения! Окна его студии выходят в другую от дороги сторону. Он намеренно так выбирал, чтобы шум улицы меньше его отвлекал от работы.

Наверно, сейчас сочиняет какой-нибудь новый шедевр? Он хоть не даёт мне услышать их первой в его исполнении, но каждый раз, сочинив что-нибудь, напевает тихонечко на ухо, перед тем, как заснуть.

Я люблю засыпать под его:

– Ммммм, – у него эта так мелодично выходит.

Лучше любой колыбельной! Голос мужа. Его упоительный, низкий напев…

«Может быть, стоит уйти?», – думаю я, на распутье дорог. Вот сейчас перейду, и уже будет поздно. Уже будет глупо идти на попятную!

Вдруг… возле зебры, последней «преграды» к тому пятачку, где стоит его дом, вижу девушку. Покинув подъезд, где находится студия мужа, она торопливо сбегает по лестнице вниз и садится в машину. Но, прежде чем сесть, застывает, глядит на закрытую дверь. И улыбка на юном лице озаряет пространство.

«Ну, это уж слишком», – порывисто думаю я. Эта девчонка, что о себе вообще думает? Это значит… он учит её? Вопреки своим клятвам! Мне сказал, что не станет, а сам…

Я беру себя в руки. Блинчики в недрах пакета становятся очень тяжёлыми вдруг. И пространство вокруг слишком тесным! И воздух как будто горячим и душным. Хотя собирается дождь.

Я войду, раз пришла. И припру его к стенке! И спрошу у него, глядя прямо в глаза… Только что? Боже! Что мне спросить? Всё и сразу?

Такси, везущее Бэлу, скрывается за поворотом. Теперь мой черёд выйти на сцену. И мой монолог будет очень суров.

Большой и просторный, подъезд его дома, какой-то совсем неуютный. Здесь снимают квартиры для всяческих нужд. Здесь почти не живут, здесь всего лишь бывают. Так и он, обитает здесь только тогда, когда хочет уйти от меня. Но всё это время я думала, что он уходит в себя, а теперь? Что мне думать теперь?

Поднимаюсь наверх. Вижу свет над высокой, двустворчатой дверью. Когда-то давно мы любили мечтать, что устроим тут место для светских гулянок. Как в юности! Будем созывать гостей. Артур будет им музицировать. А я, в изысканном платье, стоять у него за спиной.

Подойдя к двери, думаю: «Зря не догнала её, не ухватила за хвост, не вцепилась ей в волосы». Но тот факт, что она здесь была, он уже очевиден! Поднималась по этим ступеням, вот также стучала в его обветшалую дверь…

– Тук-тук-тук, – раздаётся мой стук.

Закрываю глаза. Когда дверь открывается, голос мужа, весёлый, такой жизнерадостный, произносит забавную реплику. Словно не мне:

– Передумала?

Когда открываю тяжёлые веки, улыбки на его лице как не бывало. Он стоит и растерянно смотрит сквозь открытый проём на меня. На бёдрах его – полотенце. На груди, в гуще тёмных волос, видно капельки влаги. Волосы влажные, мокрыми прядями липнут ко лбу. Взгляд… Словно он привидение видит, а не жену.

– Уля? Что ты тут делаешь? – вполне предсказуемо слышу вопрос. Только вот вид у него не совсем ожидаемый.

– Я? – пожимаю плечами, – Шла мимо, решила зайти.

– А… – он нервно смеётся, – За-йти? А зачем? Почему без звонка? Я не ждал никого.

– Разве? – смотрю на него неотрывно.

Артур непривычно теряется, мнётся и хмурит лицо:

– Я… Отучил уже. Вот, решил душик принять.

– Принял? – улыбаюсь спокойно, сама удивляюсь такому спокойствию, – Можно войти?

Глотательный импульс вынуждает его закрыть рот. Кадык ходит вверх-вниз по его крепкой шее:

– Ну… да, конечно, – отступает на шаг, позволяя.

И уже, пройдя внутрь, я отчётливо слышу… Не запах. Флюиды! Витающий в воздухе привкус чего-то до боли знакомого. Секса ли? Чьей-то чужой, неприкрытой, пылающей страсти. И если бы даже он стал отрицать, я уже ощутила его. Этот привкус измены на иссушенных ветром губах.

Глава 18

Оцепенение настигает с порога. От той квартиры, которую мы выбирали, осталась лишь малая часть. Я вспоминаю её, эти стены. Диван, что достался в придачу. И стол. Вот, пожалуй, и всё! Позже Артур обустроил «учебную зону», купил пару стульев, которые здесь и поныне. Но всё остальное… Оно появилось уже без меня.

– Как же давно меня не было здесь, – вырывается, – Как же тут всё изменилось.

Я оглядываюсь вокруг. Вижу пуф и торшер. Рядом столик, весьма миниатюрный. На нём стоит зеркало. Мне сложно представить Липницкого, который сидит, изучая своё отражение в зеркале. Он по утрам и то смотрится редко! В основном только ради бритья.

Далее взгляд привлекает окно. А точнее, отсутствие окон. Они здесь огромные! Помню, как убеждала Артура купить на них шторы. Но он, ни в какую. Говорил, что ему очень нравится вид из окна. На растущий под окнами клён, на усеянный лавками дворик. Теперь же поверх окон, до самого пола, я вижу полотна гардин.

– Ты купил шторы? Не знала, – обернувшись к нему, вижу лицо. Незнакомое. Взгляд так растерян. Навроде того, как когда он узнал, что набедокурил, будучи пьяным. Он вот также смотрел! И в глазах был вопрос: «Это я? Неужели?».

– Я… – он сгребает свой чуб, отправляя наверх, демонстрируя мне волосатость подмышечных впадин, – Я решил как-то всё обустроить. Навести тут уют что ли, не знаю даже, – разводит руками, – А то как-то неудобно совсем! Сюда же люди приходят.

– Ну, да, – еле слышно киваю.

Мой взгляд, монотонно скользнув по убранству, видит вазу на том самом столе, что достался нам вместе с квартирой. В вазе каллы! Я, словно во сне, подхожу к ним и трогаю.

«Неужели те самые?», – мозг не в силах поверить. Но каллы, увы, не живые. Всего лишь синтетика. Зато как натурально! И не отличишь.

– И всё-таки каллы? Ты сам выбирал? – улыбаюсь.

Он кашляет:

– Я… Э… Это не я, это одна из учениц принесла.

«И я даже знаю, какая», – добавляю я мысленно.

Артур оживляется:

– Уль! Может, сходим куда-нибудь? Я имею ввиду, пообедать. Я, если честно, голодный как зверь! Полдня в четырёх стенах, замучился.

– Да, конечно, – бросаю небрежно.

– Ну, тогда я пойду, переоденусь. А ты подожди, хорошо? – торопливо идёт в направлении ванной.

Я остаюсь посреди чьей-то, совсем незнакомой квартиры. Это место для встреч! И встречи эти имеют совсем не учебную миссию.

На столе, кроме вазы есть пару свечей. Рядом с ними – коробочка спичек. На диване, на фоне вполне примитивной обивки, белеет полоска. Нагнувшись, беру её в руки. Ткань тонкая, шёлк. Это пояс от женского платья! И хоть я не швея, но вполне понимаю, что эта деталь гардероба оставлена здесь неспроста.

Аккуратно сложив, оставляю лежать на столе. Прохожусь вдоль по комнате. Вижу ещё одну вещь, один маленький факт. На том столике, рядом с большим, круглым пуфом. Всего лишь какая-то мелочь! Заколка. Точнее, резиночка. Тонкая, тёмная, еле заметная. Только сердечко на ней так сияет, что трудно его пропустить.

Резинку не трогаю. Брезгую. Только сердце стучит, как шальное. А вот и оно, фортепиано! Жаль, говорить не умеет. А мне бы спросить у него, что здесь было, и как он посмел так соврать?

Из разбросанных нот, выбираю листочек. Его черновик. Он измазан чернилами так, что и нот половины не видно. Часть из них перечёркнута. Сверху красным написаны новые. Собираю в охапку другие. На одном вижу надпись: «Симфония piano». А ниже ещё пару строк:

«Посвящается Музе. Артур».

Вспоминаю его косоглазую Музу, выходящую прямо из этих дверей. Я не видела как. Но я знаю, что, прежде, чем выпустить, он целовал её в губы. Отчего бы иначе спросил:

– Передумала?

Отчего бы иначе она улыбалась, прежде, чем юркнуть в такси. Улыбалась загадочно, счастливо! Как когда-то умела и я…

Когда Артур появляется, облачённый в пуловер и джинсы, я продолжаю стоять возле нот. Пытаюсь припомнить. Ведь это она? Это её он играл там, на последнем концерте?

– Та самая? – щурюсь.

Он выдыхает:

– Ну, да.

– Ну и кто же она? Твоя муза, – тороплюсь уточнить.

– Как кто? – удивляется, – Ты.

Только взгляд не обманешь. Артур может врать, но вот только глаза у него слишком честные в этот момент. Они даже не шепчут, буквально кричат. Это Бэла! Та самая Бэла.

– Знаешь, – кладу я ноты обратно, к другим, – Я думаю, ты мне соврал.

– Ты о чём? – уточняет.

Стоит, словно бог! Сунув руки в карманы. И смотрит так пристально, так испытующе. Взгляд исподлобья. И чёлка упала на лоб. Он её подсушил, уложил, но она, своенравная, вечно лежит не как надо.

Мне так не вовремя вспомнились строки Ахматовой:

'Не любишь, не хочешь смотреть?

О, как ты красив, проклятый!

И я не могу взлететь,

А с детства была крылатой'.

Пожалуй, я понимаю её. Я бы тоже влюбилась в такого! Я бы тоже, увы, не смогла устоять. И сейчас, еле-еле стою, ощущая ногами опору. А мир вокруг вертится, крутится, сердце колотится так, что охота кричать. Но я тихо, ведь голоса нет, говорю ему вслух:

– Обо всём.

Дальше следует пауза. Долгая, тяжкая. В этой паузе столько сокрыто! Сквозь неё слышу боль у него на душе. И мучительный стыд. И раскаяние.

– Просто скажи мне. Ты спал с ней? – вырывается фраза. В ожидании я закрываю глаза.

Артур шумно дышит. Вдох-выдох. Ещё один. Ну, же! Давай, не томи. Просто да, или нет. Я ведь дура. Поверю! Я ведь верю всему, что ты мне говоришь. Про любовь и про нас. И про то, что я самая лучшая. Я – твоя улыбашка. Твоя ненаглядная пчёлка. Твоя…

– Я так безумно устал тебе врать! – сокрушённо вздыхает Артур. Словно он обвиняет меня в том, что всё это время был вынужден.

– Значит, спал, – подвожу я итог.

Он не берётся меня утешать, приводить хоть какие-то доводы против. Он просто стоит, закрывая ладонью глаза. Словно видеть не хочет.

– Ты просто должна понять. Это другое, Ульян!

– Что? Что это, Артур? Что, другое? – пытаюсь.

Он отнимает ладонь. Только взгляд в напряжении сверлит пространство.

– Это, – бросает, как будто одним этим словом описано всё, – Просто я… Я человек творческий. Мне иногда нужно что-то иное. Пойми! Я тебя люблю! Просто… Ах ты, боже ты мой!

Он опять закрывает глаза, запрокинув лицо, стонет жалобно, низко.

– Люблю, – усмехаюсь, – Как тебе только не стыдно теперь говорить это слово.

– Мне стыдно! – восклицает Артур, – Поверь, очень стыдно! Но я не могу по-другому, Ульян.

– Она одна? Или были другие? – вопрошаю, хотя не хочу знать ответ.

– Какая разница, – резко бросает Липницкий.

«О боже ты мой», – теперь уже я восклицаю в своей голове. Значит, это не первая? Значит, он изменяет давно?

– Как давно это длится? – шепчу я.

– Что длится? – он, словно не слышит.

– Измены, Артур!

Артур прислоняется к стенке:

– Мы встретились после ковида. К слову, это она помогла мне вернуться к работе. Сказала, мне нужно писать.

Он рассуждает об этом так буднично, просто. Словно не жизнь на кону, а всего лишь поход в кинотеатр.

– Четыре года уже? – не могу я поверить.

– Не четыре, а три! – исправляет Артур, – Даже неполных три, только два с половиной.

– Это, конечно, всё резко меняет, – соглашаюсь презрительно.

– Уль! Ну, остынь! Я серьёзно. Она и ты – это разные вещи. Ты для меня – целый мир, без тебя я никто, – он подходит на пару шагов, замирает, увидев мой взгляд.

– Не трогай меня, я прошу, – я качаю головой.

– Уль, умоляю, не делай поспешные выводы! Ты же помнишь, каким я был после ковида? Я просто утратил себя! Я хотел утопиться, повеситься, я разучился играть. У меня в голове было пусто. А тут появилась она. Попросила её научить. Умоляла буквально! Сказала, ей нужно всего пару уроков. Я дал. А потом…

– А потом она дала тебе в качестве платы за эти уроки, – продолжаю я мысль.

– Фу, как пошло! – взрывается он.

– Ты серьёзно? Ты меня обвиняешь в пошлости? – поднимаю глаза к потолку, – Артур, ты вообще понимаешь, что сделал? Ты мне изменил! Ты спал с другой женщиной здесь! А мне пел, что даёшь тут уроки.

– Я даю! Я учу! – возражает он.

– Только кого? И чему⁈ – напираю в ответ.

– Я всегда разделял! Не хотел тебя ранить. Ведь я же всегда знал, какая ты, – приглушает свой голос Артур.

– И какая же я? – уточняю сквозь слёзы.

«Эмпатичная», – вдруг вспоминается слово, которым меня наградил Куликов.

– Ты особенная, Ульян, – произносит Артур, – Таких как ты, больше нет. Ты мой лучик, моя улыбашка. Ты же всё для меня! А она – это просто потребность. Как желание съесть шаурму по дороге домой. Как привычка курить! Ты себе обещаешь, что бросишь. Но снова тянешься за сигаретой. Это… Сильнее меня.

Он говорит, а в глазах его боль. И блестят они как-то болезненно.

– Как хорошо, – отвечаю.

– Что? – осекается он.

Я усмехаюсь:

– Что я не успела ещё забеременеть.

– Ульян, – стонет он.

Я решительным шагом иду в направлении двери. Так хочу, чтобы он подбежал и не дал мне уйти! Даже шаг замедляю в процессе. Только Липницкий, увы, не бежит. Он стоит посреди своей комнаты, на фоне гардин. Стоит, понурив голову, пальцами мнёт переносицу. Думает, как поступить? Я облегчаю ему этот выбор:

– На развод я подам сама, чтобы избавить тебя от волнений.

Вот теперь ухожу, аккуратно прикрыв за собой его дверь. И стучу по ступеням набойками новых осенних сапожек.

Глава 19

Дождь всё же пошёл. Нет, полился! Но мне всё равно. Я бреду меж домов. Поначалу отчетливо слыша его громкий зов сквозь темнеющий город.

– Ульяна! – кричит позади.

И я жду, что догонит. Вопьётся ладонями в плечи! Не даст мне уйти…

Только дождь шелестит, капли льются по лбу. Я оставила там свою шляпку. Свой клош. И теперь мои волосы мокрые. Капли сочатся за шиворот, шарф весь промок. Я вообще вся промокла. И пусть! Так не видно, что плачу. И слёзы сливаются с каплями с неба. А прохожие мимо бегут под зонтами, спешат.

Один из мужчин, с большим чёрным зонтом, настигает меня, тормошит:

– С вами всё хорошо?

– Что? – поднимаю глаза.

Он держит зонт надо мною:

– Вас проводить?

– Нет, не надо, – я мягким жестом его отвергаю и продолжаю идти. Но куда?

В тот момент, когда насквозь промокло не только пальто, но и свитер под ним. Я, удивлённая, вижу подъезд отдалённо знакомого дома. И с чего бы судьба привела меня именно к этому дому? Просто я машинально пришла.

Просто здесь живёт Тисман. Он знает! Просто из всех моих близких, друзей и знакомых, о том, что Артур изменял, знает он.

Я звоню в домофон. У него домофон на дверях. Дом элитный, не очень высокий, всего шесть этажей. Он построен давно, но недавно все здания здесь подвергали масштабному евроремонту. Старина сохранилась! Но только на фоне былой старины проступает теперь современная сущность.

– Кто там? – раздаётся внутри аппарата.

Я, вытерев влагу с лица, говорю:

– Это я! Марк, открой.

– Кто? – удивляется он. Не расслышал.

– Ульяна, – отвечаю в динамик.

В тот же миг двери подъезда пищат, пропуская меня.

Ноги словно налились свинцом. То ли от долгой ходьбы, то ли от тяжести ноши, которую вынести мне не по силам.

Дверь квартиры слегка приоткрыта. В полумраке полоска белёсого света, сияет, как факел в ночи.

Я была здесь всего пару раз. Забирала бумаги у Марка, когда он болел.

Он стоит на пороге. В пижаме, какую, наверное, носят педанты. Рубашка на пуговках, брюки. Всё тщательно, ровно и чисто. Всё в духе Марка.

– Ульяна? Ты что? Что случилось? – накрывает вопросами, словно волной.

Меня бьёт озноб. Только сейчас ощущаю, как сильно замёрзла.

– Ульяна, да ты же вся мокрая! Господи! Скорей, заходи! – отступает на шаг.

Я вхожу внутрь квартиры. Внутри никогда не была! Здесь уютно, что видно с порога. Всё в духе Марка, в классическом духе. Деревянная мебель, обои с полосками белой лепнины. Под ногами паркет. Он с порога даёт мне обуть свои тапки.

– Прости, женских нет, – говорит.

– Ничего, – отвечаю.

– О, Господи! Как же ты умудрилась так сильно промокнуть, Ульян? Ты что специально стояла под ливнем? – он изучает моё пальто. С него даже капает на пол.

Хочу извиниться, вот только язык прилип к нёбу. И всё, что могу, промычать:

– Где туалет?

Посетив его, я умываюсь, смываю со щёк струйки туши. Слегка выжимаю предложенным Марком полотенцем, свои насквозь промокшие волосы. Так-то лучше! Но Марк, увидев меня, недоволен:

– У тебя свитер мокрый и джинсы. Ульян, подожди! Я сейчас тебе вынесу новый комплект.

– Да не нужно, Марк! – говорю ему в спину.

Но Марк поднимает ладонь, демонстрируя мне, что настроен меня переодеть.

– Вот, – появляется он, держа в руках стопку вещей, – Тут два свитера, на выбор. Один с горлом, другой без. Ещё двое брюк, на шнурках, так что ты можешь их затянуть потуже, чтобы было как раз.

– Марк, это правда, лишнее, – я тщётно пытаюсь.

Но Марк непреклонен:

– Ульян! Ты пришла, ты вся мокрая. Ты моя гостья! Давай я решу сам, что лишнее, а что нет, хорошо?

Вот такой же он и на работе! Не терпит, когда я перечу. И я соглашаюсь. Благо, что сил спорить нет.

Примерив, решаю надеть тёмно-синие брюки на толстой резинке. Шнурок, в самом деле, помог «сбросить» пару размеров. Пуловер, что Марк предложил, очень мягкий, уютный и пахнет приятно. Немного парфюмом, немного древесной смолой.

Нахожу Марка в кухне. По дороге успев рассмотреть, как устроен его холостяцкий альков.

– У тебя здесь уютно, – роняю.

Пугается:

– Ой! Ты уже? – оглядев меня, он изрекает, – Тебе идёт!

– Да, спасибо, – подворачиваю я рукава, чтобы сделать немного короче. У Марка фигура покрепче, он выше. Хотя и довольно худой.

– Я не спрашиваю, что случилось. Просто жду, что расскажешь сама, – ставит на стол чашки с горячим, дымящимся чаем. Рядом с ними – тарелку с печеньем и мёд.

Опускаюсь на стул и кусаю губу. Мне так стыдно! Как будто сама изменила.

– Ты был прав, – наконец говорю.

– В чём? – Марк подвигает мне чай, – Пей, пока горячий! Тебе нужно согреться.

Я делаю первый глоток, закрываю глаза, наслаждаясь:

– В том, что Липницкий мне врал.

Марк хмурит лоб и молчит.

Усмехнувшись, бросаю:

– А я дура, ещё защищала его! На тебя, вот, набросилась.

– Ну, мы уже это проехали, да? – напоминает он, – Что-то случилось? Ты рассказала ему? Показала снимки?

– Нет, не пришлось, – отвечаю, – Я просто наведалась в студию, где он даёт уроки музыки. И не только.

Марк молчит. Но молчит выжидающе! Весь он, от хмурого лба и до рук, что сжимают горячую чашку, обращён в мою сторону.

Я продолжаю со вздохом:

– Дело в том… Я была там давно! Просто так сложилось у нас. Я его не беспокою, когда он работает. А тут… Наш с тобой разговор… И не только! Дело в том, что я видела их. Её. Один раз в дендрарии! Тогда Липницкий сказал, что это была просто случайная встреча. Ещё раз она приходила к нему на концерт, в филармонию. Но тогда это было вполне ожидаемо. Вот. А теперь… Я пришла на квартиру. А там…

Закрываю глаза. Вспоминаются шторы. И каллы. И пояс от платья. И он, виновато кричащий о том, что измена в порядке вещей.

– Ты… застукала их? – пытается Марк угадать.

Я смеюсь:

– Ну, почти. Она выходила из подъезда. А он… Он открыл, полуголый. В квартире улики. Ну, в общем… Всё ясно, как божий день. Тут и говорить нечего.

– И ты просто ушла? – добивается Марк.

– Нет, не просто, – бросаю, – Я добилась признания. Даже без пыток. Артур не стал врать. Хоть на этом спасибо! Он сказал, что такие, как он, изменяют и это нормально. Сравнил это с вредной привычкой. Говорит, курить вредно, но я не могу не курить! Ну, а я – это нечто другое. Я не то, что она.

Марк, наконец, получив всю картину, прячет в ладонях лицо:

– Я не хотел, Ульян! Правда.

– Да ты тут причём? – удивляюсь.

– Ну… если бы не эти фотографии, то ты бы не заподозрила, – морщится он, как от боли.

– Ага! – отвечаю язвительно, – И ходила бы в дурочках ещё чёрт знает сколько. Ну, уж нет! Я должна быть тебе благодарна, ты слышишь? За всё! И за то, что открыл мне глаза.

Он пыхтит и кусает кулак:

– Ну, и что же теперь?

Я пожимаю плечами:

– А что может быть? Разводиться. Пускай он живёт со свей Бэлой. Её, кстати, Бэла зовут! А я? Ну, что я? У меня фотография, новый проект. У меня есть издательство. Ты.

Брови Марка взлетают на лоб. Рот смягчается в лёгкой улыбке:

– Ну, я у тебя был всегда. Был и буду.

– Спасибо, – киваю.

– Ну, только нет смысла ставить крест на себе. Ещё замуж выйдешь, родишь, – говорит о вещах, о которых я даже подумать не смею.

Я кривлюсь, словно съела лимон:

– Боже, нет! Никогда. Никогда уже я не смогу полюбить никого также сильно. Пойми! Ведь я для него всё, буквально. Я вся для него! Его интересы всегда были выше моих. Вот сказал бы: «Ульяна! Мы уезжаем, и будем жить за границей». Я бы бросила всё и уехала! Попросил бы родить – родила. Сказал бы мне с моста сигануть…

– Ульян, перестань, – тянется Марк, чтобы взять меня за руку.

Я смаргиваю слёзы, кусаю губу. Как же больно! Как больно.

– Ты любил в своей жизни кого-нибудь? – говорю.

– Да, любил. И люблю, – отзывается Тисман.

– Жену? – поднимаю глаза.

– Её раньше любил, а сейчас… – его взгляд стекленеет.

– А сейчас перестал? – говорю.

– Время лечит, – бросает.

– Надеюсь на это, – шепчу.

Мы пьём чай, размышляя о наших разбитых сердцах. Я смотрю на часы:

– Ой, как время летит.

– Ты куда-то торопишься? – щурится Марк.

– Представь, никуда, – пожимаю плечами.

– Ну, тогда посиди. Твоё пальто мокрое. Я могу дать тебе куртку, свою. А пальто привезу на работу, – рассуждает он вслух.

– Ну да, дай почву для сплетен! Представь, что подумают, если узнают, что я гостевала у Тисмана? – я усмехаюсь, представив глаза наших кумушек.

– Пускай думают, что хотят, – Марк вздыхает.

– Хотела спросить, – говорю, – Можно?

– Спрашивай, – смотрит поверх своей чашки.

Я опускаю глаза:

– Что ты всё время печатаешь?

– Книгу, – спокойно отвечает Тисман.

– Да ладно! Роман? – улыбаюсь.

Марк чуть смущается. Взглядом блуждает вокруг. Наверное, думает, как отшутиться?

– Ну, скажем так, я пока не решил.

– Документальное что-то? – смотрю на него.

– Нон-фикшн, наверное. Жанр необычный. Но, возможно, там будет смешение нескольких жанров, – внезапный порыв откровения гасится громким гудком из окна. На улице кто-то кому-то сигналит.

Марк гаснет, теряет желание вдаваться в подробности.

– Ну, не хочешь, не говори. Я потом прочитаю, – машу я рукой.

– Будешь моим бета-ридером, – шутит он.

– Почему не соавтором? – щурюсь в притворной обиде.

– Этот шедевр принесёт мне посмертную славу. Так что буду позориться сам, – говорит. И выходит в туалет.

Я лениво пинаю столовую ножку. И куда мне идти? К родителям? Нет, уж! Расстраивать папу не хочется. К брату, наверное, съеду. Куда же ещё? Для него это будет сюрпризом. В его тесной однушке приткнуться-то негде. А я же с котом! Нет, я Моцарта им не оставлю! Моцарт – мой кот. Хотя имя ему придумал Липницкий. Я б назвала его Васей. Ему Вася больше идёт.

Поднимаюсь, решив изучить обустройство кухонных ящичков. В одном из них, под стеклом, целый бар. Открываю искомую дверцу. Там виски и ром. Надо же! А я и не знала, что Тисман у нас – выпивоха. Или это он так, для проформа? Открыв одну из бутылочек, нюхаю. Запах приятный. Древесный и терпкий. Охота глотнуть из горла́. Сделать нечто такое, совсем запредельное! Чай не сумел, несмотря на всю сладость, убрать из души эту боль.

Сперва я, прижавшись губами, мочу язычок. Окунаю его в горячительный вкус незнакомого пойла. Написано, ром. Я не знаю, каким на вкус должен быть ром. Но этот ром мне точно нравится! Даже от мизерной капли уже полегчало. Совершаю один полноценный глоток. Морщусь, чувствуя, как вниз по телу сбегают мурашки.

– Ох! – я машу головой.

И чего я боялась спиртного? Наверное, эти проблемы остались там, в прошлом. Я, как это врачи называют, переросла! И теперь могу пить, не боясь опрокинуться навзничь.

Сделав ещё пару мелких глотков, ощущаю, как жидкость горячей волной пробегает от рта до желудка. Приятно. Тепло. И не больно.

Чтоб закрепить благотворный эффект от спиртного, делаю новый глоток. Закусить бы! Печенькой? Занюхать хотя бы. Рукавчиком.

– Ооооох, – выдыхаю.

Ну, вот! Ничего не случилось. Я жива и стою на ногах.

Я делаю шаг за печенькой к столу… И мир обретает туманный налёт! Так бывает, когда линзу трогали пальцем, и на ней отпечатался след. Эта муть не рассеялась. К ней вдобавок в ушах начинает звенеть. Я машу головой, отчего мне становится хуже! И теперь трудно вычислить, где холодильник, где стол, а где я сама…

Не сумев устоять на ногах, я валюсь на пол кухни. Валюсь, как мешок, переполненный чем-то тяжёлым. Жаль, я в отключке! И то, что творится потом, остаётся вне моего понимания…

Я не вижу, как Марк возвращается, входит на кухню. И находит меня в таком виде. Кричит:

– Уля! Ульяна! Что с тобой⁈

Как, упав на колени, берётся меня тормошить. Я мычу нечто нечленораздельное. А он пригибается ниже, пытаясь понять, что к чему. Но, увидев бутылку и пробку в моём кулачке, понимает всё сразу.

– Ульяна! Дурёха! Ну что ты наделала? Выпила что ли? Тебе же нельзя!

Марк знает, что мне нельзя пить. Все знаю. Все в курсе. А мне наплевать! Я лежу и не слышу, как он бьёт меня по щекам. Ему даже в какой-то момент удаётся вернуть меня в чувство. Я сажусь, но меня сильно рвёт. На него, на себя, на ковёр…

И тот свитер, что он щедро выделил мне, принимает на грудь всё, что съедено днём. В том числе и «Липницкие блинчики».

Да, наверное, это и к лучшему! Я жива, но в полнейшей отключке. Я стонаю, но мозг как в тумане. Так что я не узнаю, как Марк будет долго меня раздевать. Он застынет, раздев. Скомкав вещи, погрузит в стиралку. Я свернусь на ковре и продолжу стонать. Он вернётся на кухню, увидит меня, полуголую, жалкую. Взяв салфетки, убрав мои волосы, станет стирать с моих губ нечистоты.

– Моя бедная девочка, – скажет, совсем без брезгливости. А после, на сильных руках отнесёт на кровать. Оказавшись на мягкой постели, я тут же расслаблюсь. Прижмусь к нему, тихо шепнув:

– Не бросай.

Он зажмурится, силясь не чувствовать, как поднимается буря в груди. Как разбуженный мною вулкан его чувств, исторгает горячую магму. Я усну, пребывая в полнейшем неведении. И не чувствуя даже, как руки его осторожно блуждают по телу. Как, нащупав укрытую кружевом грудь, тихо-тихо сжимают её. А затем, опускаются ниже, ныряют под трусики…

Не услышу, как он ляжет рядом и стянет штаны. Не почувствую, как он прижмётся горячей, твердеющей плотью. И его тяжкий стон от соития будет за гранью моих рефлекторных возможностей. Я буду спать! Видеть сны про Артура. И во сне его руки, его крепкий орган настигнут меня. И в привычной манере присвоят себе мои тело и душу.