Текст книги "Измена. По нотам любви (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 23

Понедельник я посвящаю уборке. Пока Юрец на работе, навожу порядок на кухне, мою пол, пылесошу. Протираю поверхности. Расчистила место в шкафу для вещей. Разложила всё то, что успела забрать у Липницких.

Брат приносит пакеты с едой. Я сбросила список продуктов.

У него, к сожалению, только диван. Так что спим на одном лежбище. Если придёт Игорёк, ляжет между.

– Буду тебе завтрак готовить, – достаю из пакета десяток яиц.

– Ну, всё, в рай попал! – щурится Юрка.

– И супчик сварю, – вынимаю на свет тушку птицы.

– Я пиццу на вечер возьму? Или китайской еды заказать? – пропускает он мимо ушей мои планы.

– Юр, ну ты что? Я же сделала! Вот, – поднимаю я крышку кастрюли, где уже притомилась остывшая чуть вермишель, вперемешку с кусочками мяса и луком.

– Вау! – глядит внутрь кастрюли, глотает слюну, – Это мне?

– Это нам, – улыбаюсь ему, – И чуть-чуть Моцарту.

Я кладу в миску блюдо, на пробу. Эта морда ещё может не захотеть!

Но Моцарт одобрительно чавкает. Юрка тоже трёт ладони друг о друга.

– Переодевайся, мой руки! И будем ужинать, – говорю.

– Всё, решено! Мы будем жить вместе, – произносит Юрец в коридоре, – А зачем нам ещё кто-то, правда же, Уль?

Слышно, как льётся вода. Моет руки. Сняв свитер, оставшись в майке на голое тело, он садится к столу.

– Джинсы сними, не то заляпаешь, – командую, ставлю тарелку, где горкой наложена вермишель по-флотски. Ну, или что-то, вроде того! Я никогда не умела готовить. Но это «коронное блюдо» не требует навыков. Да и Юрка не особенно привередлив в еде.

В самый разгар ужина в дверь звонят. Мы напрягаемся, перестав жевать, и глядя друг другу в глаза.

– Кто это?

– Фиг его знает, – пожимает плечами мой брат.

– Ты говорил кому-нибудь, что я здесь? – вопрошаю почти шепотом.

– Неа, – мотает он головой.

– Даже родителям?

– Им тем более! – отзывается Юрка.

Я подношу ко рту палец:

– А кто это? Может, твои?

– Наташка? Да вряд ли, – бросает Юрец, – Она без звонка не приходит.

– Давай тогда не будем открывать, – заключаю и вновь возвращаюсь к еде.

В дверь повторно звонят. И уже чуть более настойчиво, кажется!

Да что ж такое? Неужто, Липницкий припёрся? Если так, то он зря тратит время. Меня не пронять!

Решительно я поднимаюсь. Иду в коридор. В мутной линзе глазка вижу… маму. Она тоже смотрит в глазок, отчего её глаз расплывается. Я мечусь назад, к Юрке.

– Там мама, – говорю.

– Чья? – хмурится он.

– Ну, чья ещё? Наша с тобой! – неужели он думает, Ида приехала.

Юрка мечется, взгляд напряжённый:

– Ну, так… Иди, открывай.

Я выдыхаю. Придав лицу выражение спокойной жизнерадостности, открываю замок на двери.

– Мамочка! Ты? – пропускаю мамулю.

Она, принеся с собой свежесть осеннего вечера, ставит на тумбочку сумку.

– Ну, и что ты тут делаешь? – поднимает глаза на меня.

Я помогаю раздеться:

– Да так, забежала в гости.

– Угу, – отзывается мама

Пройдя мимо Юрика, чмокнув его в волосатую щёку, проходит на кухню:

– Бетховен! – кричит.

Я застываю в дверях:

– Это Моцарт, мам.

– Да мне хоть Чайковский! – бросает она, – Ты объясни, что случилось?

– А… что случилось? – смотрю я на Юрку.

Он, тут же придумав легенду, берётся озвучивать:

– Мам… Это… Ида, короче, выгнала Моцарта. Ну, чего-то у них не заладилось. Ну, я предложил Ульке! Не выбрасывать же беднягу на улицу? Говорю – привози. Пусть живёт.

Я киваю:

– Вот именно! Всё так и было.

– Ох, – мама стоит, вздёрнув свитер, поместив ладони на пояс штанов, – Брехундеи вы оба!

– Почему? – опускаю глаза.

Она, сев за мой стул, принимается есть макароны:

– Мне Ида звонила!

У меня внутри всё опускается. Ну, естественно! Как я могла не подумать, что Ида в момент попытается всех известить.

– И… что? – отвечаю несмело.

Мама кладёт ещё одну вилку макарон к себе в рот:

– Ничего! Выслушала целую тираду о том, что ты съехала. Ушла, хлопнув дверью! Бросила её сыночка, и грозилась подать на развод.

– Замечательно, – складываю я руки на груди, – Ну, само собой, я виновата. А кто же ещё?

Мама ест. Юрка смотрит, поджав губы. Мол: «Я тут, если что».

– А что ещё она сказала тебе? – интересуюсь у мамы.

Она хмыкает:

– Сказала, что ты не приходишь домой ночевать, где-то шляешься. Куришь и пьёшь! А ещё настраиваешь её сына против неё же.

– С ума сойти! – прижимаю ладони к щекам, – Ида в своём репертуаре. А она не сказала тебе, почему я ушла?

– Как почему? Потому, что гулящая! – произносит мама голосом Иды, – Я всегда знала, что это случится! Что этот брак с вертихвосткой ни к чему хорошему не приведёт.

– Что, прямо так и сказала? – вылупляю глаза.

Мать кивает.

– А… ты?

Неужели, она промолчала? Снесла. Но ведь это же жуткий поклёп на её неповинное чадо.

– Я послала её, – хмыкает мама.

– Куда? – в один голос вопрошаем мы с Юркой.

– На три буквы! – поднимает глаза от тарелки, – Ой, я всё съела. Не знаю, такая голодная! Нервы, наверное.

– Мам, ты серьёзно? Прям так, на три буквы послала? – не скрываю восторг.

– Да! На три буквы! – кивает мама, отирая рот салфеткой, – На МРТ! Говорю – ты мозги свои престарелые проверь. Небось, уже и не варят.

Я прыскаю со смеху, прячу лицо у Юрца на груди.

– Ну ты даёшь, мама! – восхищённо вздыхает мой братик.

– И не говорите! Сама в шоке, – мама вздыхает, – Только папе ни слова.

– Конечно! – говорим в один голос, – А как ты узнала, что я буду здесь?

– Ну, а где тебе быть? – пожимает плечами, поглядев на нас Юркой, бросает, – Неудачники тянутся друг к другу.

– Это не правда, – спешу опровергнуть, – Мы не неудачники!

Юрка хмыкает. Мама разводит руками:

– Ох, голубцы вы мои, голубцы! Что поделаешь с вами? Мозги же свои не пришьёшь?

Спустя полчаса, сытый Юрка сидит на диване. А мы с мамой – в кухне. У нас разговор.

– Вполне ожидаемо, – делится мама, услышав историю разоблачения Липницкого.

– Что ожидаемо? – хмурюсь в ответ.

– То, что Артур изменял, – непринуждённо бросает.

– Почему? – говорю я с обидой.

– Ой, Ульяшечка, ты моя девочка! – гладит меня по руке, – Неужели ты думала, что такие мужчины, как он, могут быть верными?

– Какие такие? – бурчу.

– Ну, – закатив глаза кверху, мама трясётся, – Возвышенные. Он же того, – крутит она у виска, – Не от мира сего!

– А я что, приземлённая что ли? – мне даже становится как-то обидно. Ещё неизвестно, чьё творчество требует большей отдачи.

– Нет, ты тоже у меня особенная. Но он мужчина, пойми, – мама тяжко вздыхает, – Тут и обычные вон, изменяют. А уж от этого верности требовать… Вон, его папка! Ты ж помнишь, на ком он инфаркт заработал?

Я хмыкаю. Да, уж! Но я всегда думала, что младший Липницкий – другой. Артур всегда сворачивал тему, если я начинала об этом. Если я говорила, что он будет мне изменять, утверждал:

– Я другой! Однолюб. Мне нужна ты одна. Я такую как ты, не найду в целом мире.

– Знаешь, я ведь никогда его не ревновала ни к кому. А тут, какое-то предчувствие. Я её увидела, и сразу поняла! Только себя убеждала в обратном.

– Ну и как она выглядит? – щурится мама, – Небось, блондинка грудастая?

– Не поверишь! – отзываюсь с усмешкой, – Совсем наоборот. Брюнетка, плоскодонка вообще. У меня и то тела больше. Такая прям девочка. Нежная, скромная!

– Вот такие и ловят мужчин на свою срамоту, – утвердительно фыркает мама.

– Мам, – говорю, – А отец изменял?

Мама, помешкав, взрывается смехом:

– Твой папка? Попробовал бы он! Я бы ему изменила, – отсмеявшись, она добавляет, – Такие, как твой отец, налево не ходят.

– Какие такие? – опять хмурюсь я.

– Ну, такие! – пожимает плечами, не в силах выразить словом, – Не по этому делу он. Он же детей хотел! Сразу сказал мне: «Маняша, люблю ни магу!».

Мы смеёмся.

– Он если бы даже налево сходил, то потом бы челом бил всю жизнь, искупая вину, – говорит мама.

И я понимаю, что это действительно так. Другого он сорта. Не низшего, нет. Наивысшего! Просто другого.

– Ну, а вы с ним ребёночка-то не успели зачать? – понижает мать голос.

Я машу головой:

– Не успели.

– Ну, а ты уверена в этом? – всё ещё шепчет она.

– Да, конечно, мам. Только что начали. Так не бывает, чтоб сразу! Сама ж говорила мне, помнишь?

– Да, оно может, и зря, что не бывает, – сокрушается мама, глядя в пространство перед собой, – Сейчас-то тебе ещё тридцать три года. А пока разведётесь, пока отстрадаешь своё и найдёшь кавалера, уже сорок стукнет. А там и рожать поздновато. Останешься ты без детей.

– Нет! Лучше, по-твоему, быть матерью одиночкой? – удивляет меня ход её мыслей.

Моцарт входит на кухню. Передними лапами тянется, зад оттопырил, а хвост задрал вверх.

– Вон, мой ребёнок, – киваю я на кота.

Мама тянется, чтобы погладить.

– Смотри, он с характером! – предупреждаю её.

Однако же Моцарт внезапно даётся коснуться себя. И, присев возле мамы, начинает нализывать лапы.

– Ну, надо же, ма! Он бы вот так никому не позволил. Чтобы прям с первого раза, – поражённая, я продолжаю смотреть, как мать чешет котяру за ушком.

– У нас с ним много общего, да? Бетховен? – продолжает она называть его так, – Мы с ним оба терпеть не можем Иду Карловну!

Мы смеёмся. На кухню заходит Юрец:

– Может, чаю поставить?

– Ой! – мама, вскрикнув, пугает кота, – У меня же пироженки в сумке!

Мы с братом глядим друг на друга. Как в детстве.

«Ну как? Отругала?», – говорит его взгляд.

«Обошлось», – отвечаю глазами.

Мне жалко его и себя. Нас обоих. Таких невезучих! Таких одиноких. Но всё же родных. Почему и меня и его угораздило так полюбить недостойных людей? Он влюбился в Наташку, которой, по сути, плевать на него. Я полюбила Артура, который не видит проблем в совершенной измене. Но у Юрки хотя бы есть сын. У меня… Только кот.

– Эй, полосатый! – тянусь я к нему.

Моцарт, найдя себе место на мягкой сидушке, ложится, пожав длинный хвост.

– Это мой стул вообще-то, – констатирует Юрка.

– Не жадничай! – тыкаю в брата ногой.

Он ловит ступню и щекочет.

– Как дети! – вздыхает мамуля, вернувшись на кухню с пакетом в руке.

Глава 24

В день, когда я выхожу на работу, мне рады все. Особенно, Марк! Светит солнышко. Даже чуть подморозило. Так что я на «подошве», в кротком пальто и шарфе вместо шляпки.

Артур не звонил, не писал. Видно, дал мне возможность подумать. Но, стоит мне выйти из офиса, и он тут как тут…

– Уля! – кричит.

Обычно Артур приезжал за мной редко. Он вечно работал… Хотя. Теперь я уже сомневаюсь, что его график был так прозрачен, как он утверждал. Да, конечно, работал! Ведь, занимаясь любовью с другой, он писал в уме музыку.

– Что ты делаешь здесь? – говорю, поправляя ремень от сумочки на плече.

Артур, распахнув дверцу Вольво, демонстрирует мне лежащий на сидении букет.

– Встречаю жену с работы, – говорит. Сам одет с иголочки. Туфли начищены, даже побрился.

– Приятно, – киваю, – Но я своим ходом.

Я продолжаю свой путь, слыша в спину:

– Ульян! Подожди!

Он бежит за мной следом, поставив машину на сигнализацию. И прихватив большой букет белых роз.

– Уля! Улечка, ну подожди, – догоняет в два шага.

Я продолжаю идти. Не ускоряясь, не замедляясь. Как будто его рядом нет. Уж пора бы привыкнуть!

В окне вижу Марка. Машу ему коротко.

Артур смотрит вверх, тоже машет.

– Опять сидит в своём теремочке? Ночует он там что ли? – фыркает вслух.

Я чуть не ляпаю, что ночует Марк дома. И дом у него вполне комфортабельный. И кроватка удобная. А постельное в клеточку, как и пижама.

– Уль, слушай, – не получив ответа, склоняется он ко мне, тычет цветком в физиономию, – Ульяш, возвращайся, а? Ну, пять дней уже! Для наказания достаточно. Я всё осознал. Я не сплю! У меня аппетит пропал. Мать докажет! Я на работу и то не хожу, отпуск взял. Ничего не пишу. У меня в голове только ты. Я даже плакал сегодня. Ты мне ночью приснилась. Проснулся, тебя рядом нет…

– Очень грустно, – роняю почти равнодушно и холодно. Знал бы ты, сволочь, сколько я слёз пролила за эти пять дней!

– Ульян, ну ведь ты не жестокая? Я знаю, ты – самый добрый, самый чуткий и нежный человечек на всём белом свете. Ведь я же тебя полюбил за это, – умоляющим голосом продолжает Артур.

– Да, такую как я обмануть проще простого, – бросаю.

– Ульяш! – обегает меня спереди, поднимает букет, и охапка белых роз смотрит вверх лепестками. Взгляд жалобный, словно вот-вот заплачет.

– Артур! – говорю, – Не ломай комедию! Ты не актёр, ты музыкант. Ой, прости! Ты теперь композитор, – обойдя его, я продолжаю свой путь.

– Что, даже цветы не возьмёшь? – произносит с обидой, догнав.

– Подари их своей Белле, – коверкаю имя намеренно, – Ой, прости! Я забыла. Она любит каллы.

– Я расстался с ней, Уль, – отвечает Артур.

– Подумайте только, какая печалька, – комментирую это, – Надолго ли?

– Уль, навсегда! – говорит.

Я смеюсь:

– Липницкий! Ты сам себе веришь? Ты два с лишним года общался с девушкой, и вдруг расстался с ней навсегда? Да первый же кризис, и ты опять будет с ней.

– Нет, не правда, Ульян! Я клянусь! Я чем хочешь клянусь! Ну скажи, чем поклясться? – обегает меня, пятясь, идёт впереди.

«Здоровьем своей матери», – думаю я. Но вслух не решаюсь сказать. Ведь этот дурак поклянётся! А потом нарушит клятву. Я, конечно, с его мамой в контрах, но не настолько, чтобы желать смерти старушке. Пусть живёт! От меня не убудет.

– Ульян, – произносит Липницкий, встаёт поперёк тротуара, расставив в стороны свои длинные руки.

Прохожие смотрят искоса. Кто-то с улыбкой, а кто-то и с завистью. Думают, верно: «Что же за стерва такая? Он к ней с букетом, а она нос воротит?». Знали бы они, что сотворил этот гад. Как растоптал мои чувства.

Я много думала. Каждую ночь он мне снился. Каждую ночь из пяти просыпалась в слезах! Юрка меня находил среди ночи на кухне. А Моцарт, меняя привычку, залазил ко мне на колени и даже мурчал. А я была так благодарна ему! И рыдала беззвучно. Вспоминая, как мы выбирали с Липницким имя нашему коту. Я предлагала простые, а он сразу сказал, что кота будут звать только так – Моцарт. И я согласилась. Я всегда соглашалась со всем, что Артур предлагал…

– Уль! – просит он, – Я сейчас опозорю тебя и себя заодно. Я встану прямо вот тут на колени. И буду бить себя букетом по голове, если ты не перестанешь от меня уходить. Слышишь? Встаю? Я встаю?

– Детский сад, – озираюсь. Меняю курс, выделив лавочку возле ТЦ. На ней никого. Я сажусь, предварительно тронув.

Артур тоже подходит и опускается рядом со мной. Букет его лежит между нами. И белые розы, подобно свидетелям, робко дрожат на ветру.

– Говори, что хотел, я спешу.

– И куда? На свидание? – интересуется он.

Я молчу.

– Уль, – произносит, – Я ведь мог бы соврать тебе тогда, да? Ведь мог же? Но я по глазам твоим видел, что ты уже знаешь. Я – гад! Я – подонок! Я сам себя столько раз ругал. Столько раз порывался порвать с ней…

Он осекается. Склонившись, трёт лоб:

– Ты задавала вопрос мне. Был ли кто-нибудь до. Никого! Никого, Ульян. Честно! Да, бывало, флиртану с кем-нибудь. Но это так, для проформы. А спать… Я даже и целоваться ни с кем не решался. Не то, чтобы спать! Просто в тот год… Я не знаю, как это всё вышло.

Он смотрит не на меня, а вперёд. А я смотрю в сторону. Просто боюсь, что не выдержу и убегу. Потому так отчаянно сильно сжимаю ремень своей сумочки. А подошвы ботинок прижаты к земле.

– Я ничего не хотел. Просто жил по наитию. Она как-то встретилась. Сказала, что знает меня. Попросила её научить. Я сперва отказался! Я даже послал её, Уль!

«Как далеко?», – язвительно думаю я, – «Раз она так быстро вернулась».

– Она стала моей первой ученицей.

– И первой любовницей, – добавляю я тихо.

– И последней, Ульян, – заключает Артур.

– Боже мой, как романтично! Есть такой фильм. Последние любовники на земле. Не смотрел? – говорю.

Он вздыхает, подняв лицо к небу, с которого сыпет уже то ли мелкий, но колкий дождь, то ли первые в этом году ледяные снежинки. А погода, увы, переменчива! Как и моё настроение.

Я поднимаюсь.

– Ульян, подожди, – выпрямляется он.

Я смотрю на лицо, где знаком каждый мускул и каждая чёрточка. Вот там, на щеке, под щетиной всегда была родинка. Я так боялась, когда он её задевал! Вот здесь, над губой у него есть малюсенький шрамик. Ещё будучи юным, побрился не очень удачно. Над бровью ещё один шрам. Он бежал ещё в детстве по лесу, наткнулся на ветку. Хорошо, что хоть глаз уцелел.

В волосах уже видно серебряный проблеск. Отец его рано утратил чернявость. Липницкому тоже грозит! Я всегда представляла, каким он будет в возрасте. Как морщины украсят лицо. Да, украсят! Ведь его лицо трудно испортить хоть чем-нибудь. Будь то шрамы, растительность, или морщины. Он будет красив до последнего. Даже в старости будет красив! Правда, я не увижу теперь. Ведь стареть будем порознь.

– Неужели ты не понимаешь, что это всё безразлично теперь? Просто то, что ты был с ней… Сам факт…

– Ульян! Я что должен был врать? Ведь я мог! – подскочив, он разводит руками, – Сочинил бы с три короба. И дальше продолжил встречаться. Но я так решил. Я не смог больше врать! Я просто хотел быть честным с тобой. А ты меня за это наказываешь?

Я выдыхаю, смотрю себе под ноги:

– Я теперь не смогу доверять тебе. Я не смогу быть с тобой.

– То есть я должен был промолчать? Должен был врать тебе дальше? Что я должен был сделать, Ульяна⁈ – повышает он голос.

Прохожие косятся, мне всё равно. Пусть ломают глаза, я уже переломана.

– Ты не должен был мне изменять, – говорю.

И не в силах сдержать подступившие слёзы, иду прочь от Липницкого, прочь от скамьи. Прочь от этой его благородной, болезненной правды. Нет, он прав! Я как будто решила его наказать за его исключительно честный порыв. Но теперь между нами она, его Бэла. Даже если он прав, и расстался с ней, я не поверю, что это навеки. Что она не появится рядом, когда в его музыкальной карьере назреет какой-нибудь новый тяжёлый виток.

Он любил её, трогал, он был в ней. И моя воспалённая сила фантазии снова и снова рисует в уме эти образы. Руки его у неё на плечах, на груди. Их сплетённые ноги, их волосы. Шепот, дыхание… Как он её называл? Бэла, Белочка, белка. Вполне символично и образно! А она его? Мастер, маэстро, Артур Яковлевич? Или просто Артур, а ещё проще – милый.

Стоит мне закрыть глаза, как я вижу её, завернутой в простынь. А он «на посту», возле клавиш. Играет ей что-то, какой-то придуманный им накануне аккорд. А она, подойдя, обнимает за шею и шепчет ему прямо на ухо: «Мой, мой любимый, мой гений».

О, боже мой! Нет! Это просто мучение! Как мне теперь перестать это видеть? Как выкинуть из головы?

– Ульяна! – догнав, он опять обгоняет.

– Уйди, – цежу я сквозь зубы, – Прошу, уходи.

– Нет, Ульян! Не уйду. Ну, прости. Ну, вернись! Ты же любишь меня? Мы же любим друг друга? – он заключает в объятия.

Я бьюсь, как рыба, которую вытянул острый крючок. Каменею, пытаюсь не чувствовать запаха… Этот парфюм! Я его подарила. И сила его нежных рук. Которую не ощутить. Эти руки на теле другой. Не моём. Эти губы, что шепчут ей нежности…

– Улечка, Уля, прости меня, Уль, – надрывает он сердце мольбами, – Прости, моя пчёлка. Мой лучик. Усёнок, прости!

Как он мог? Как он мог⁈ И за что? И теперь эти прозвища, словно издёвка.

Толкаю его:

– Уходи. Никогда не прощу тебя, слышишь⁈

– Ульяна… – его хриплый голос, который я слышала множество раз, не волнует, не лечит, не трогает. Он не мой! Весь, от макушки до пят, как я думала прежде. Не мой! И всё то, что роднило нас с ним, омертвело.

– Я не смогу, не проси. Я подам на развод. Никакие слова не изменят того, что любовь между нами закончилась, – это признание, болью усиленный спазм, вылетает из уст, словно мантра.

Я вижу, я чувствую, как ему больно. Мне тоже! Но это простительно. Так будет проще уйти.

– Не закончилась, нет! Что ты мелишь⁈ – взрывается бурей эмоций Артур.

И букет в ослабевшей ладони дрожит, опускается ниже.

– Не ходи за мной больше, Артур. Всё бесполезно. Если ты хоть немножечко любишь меня, отпусти. Это всё, чего я прошу, – говорю, глядя в сторону. Лишь бы не на него.

Так боюсь, что он схватит за плечи, попросит смотреть ему прямо в глаза. Повторить это прямо в глаза! Я сорвусь… Я умру! Не сумею…

Но он, вместо этого, никнет и шепчет:

– Ну, ладно. Раз так. Я подумал, что нас ещё можно спасти. Я ошибся, – сказав это, он разжимает ладонь, и букет опускается прямо на землю.

Я смотрю ему в спину. Теперь вижу, как он уходит. Снег и мокрая изморось с неба усилилась. Розам холодно. Бедные! Их нужно в вазу, в тепло.

Опускаюсь на корточки. Вижу, что свежесть бутонов измазана грязью. Подняв, выпрямляюсь. Кладу их на лавочку, где мы сидели вдвоём. Пускай эта лавочка будет последним оплотом любви. И я буду носить к ней цветы, как к могиле усопшего.