Текст книги "Измена. По нотам любви (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 15

Марк у нас – суеверный! Кто бы мог думать? Но день рождения празднует день в день. В этом году его юбилей выпал на среду. Завтра всем на работу. Так что, сидим и едим. Тёть Катя, его секретарша, бессменная, вот уже двадцать пять лет, принесла самодельные вкусности. Она у нас – повар от Бога! Ей бы свой блог замутить и готовить на камеру. А не вот это вот всё…

Во главе стола – Марк, именинник. Благо, рабочий день сократил в честь такого события. Позвал наверх всех, в том числе и инженера Виталия. Нет, конечно, не всех-всех, а только начальников. Главред Марина, художница Ника, асупщик Андрей, и другие, чей вклад обозначен им как «выдающийся». Всего набралось человек десять. Остальных отпустили домой уже после обеда. Сидим и едим.

– Маркуша, ты кушай! – напутствует главный бухгалтер Анжела.

– Я таких пирогов отродясь не ела! Тёть Кать, как это у вас получается? – вопрошает Маринка.

Я тоже смотрю на тёть Катю и ем. Кулебяка действительно вкусная! Это название ей совсем не идёт. Я бы назвала её как-то иначе: «кулиням», – хотя бы так.

Тёть Катя, в просторном клетчатом платье похожа на фею. Такая же круглая, шустрая и причёска из прошлого на голове. То есть, шиньон, который она выдаёт за свои. А мы дружно верим!

– Всё очень просто! Тут главное, тесто, грибы, – начинает она загибать свои круглые пальчики с перламутровыми ногтями. Тёть Катя всегда хороша! Даже в возрасте за пятьдесят выглядит как кулибяка.

Маринка берётся записывать. Я просто слушаю. Меня всё равно не допустят к плите! Однажды пыталась готовить в квартире Артура. Лазанью хотела. Это такие слои теста, а между ними – мясной фарш, сыр и овощи. Вообще, очень вкусно! Но Ида Карловна подвергла сомнению полезность данного блюда.

Помню, я выдала ей:

– Между прочим, лазанья – древнейшее блюдо. Первые упоминания о нём были найдены в кулинарных книгах Неаполя, и датируются они аж 1238 годом.

Артур потрясённо захлопал. Я между прочим, готовилась! А Ида Карловна только поджала губу:

– Мазать масло на хлеб предложили в 15 веке. Но это не значит, что так делать нужно! Масло вредно. И эта твоя лазанья, Ульяна, не менее вредная. В ней нет ничего, кроме теста и мяса.

– Почему же? – обиделась я, – Здесь есть соус, и овощи. Вот! – я достала кусок помидора.

Ида Карловна только вздохнула:

– На подобном питании организм не протянет до старости. Тебя грозит ожирение, а Артуру инфаркт.

– Ну, не драматизируй, мамуль! – попросил её Буся. И доел свой кусок.

Я улыбнулась:

– Добавки?

– Артур, твоя неразборчивость в пище… – начала Ида Карловна.

– Мамуль, прекрати! Ведь Ульяна старалась, – попросил он свекровь.

Я проглотила обиду. Ведь не для Иды готовила! Главное, Артуру понравилось. Вот только, было у меня подозрение, что Ида имела ввиду неразборчивость вовсе не в пище, а в чём-то другом. Уж слишком двусмысленным был её взгляд в мою сторону.

От добавки Артур отказался. Но потом, среди ночи, мы вместе с ним, стоя на кухне, уминали эту лазанью холодной. Прямо из формочки, вилками. Приглушённо смеясь и толкая друг друга. Моцарту тоже пришлось «заплатить» за молчание. Он нас застукал!

Смеюсь.

– Вот, Ульяна скажи что-нибудь? – застигает врасплох голос Любы.

Я формулирую тост. Хотя, в наших стаканах компоты и сок, мы пьём их так, будто спиртное. Громко чокаясь, крича ура и поздравляя начальника с юбилеем!

– Можно я? Я готовила стихотворение, – просит Марина.

Мы, затаив дыхание, слушаем длинный и льстивый стишок, адресованный Марку. Он впечатлён. Все встают, притворно звенят. Ведь пластик не может звенеть, а посуда из пластика.

– Так, а теперь моя очередь! – тянет руку Вероника.

Она – портретист. В свободное время рисует портреты. Иногда на заказ. А вообще, она у нас – специалист по обложкам. Дизайнер со стажем. И старше меня на семь лет.

Притормозив свою трапезу, мы наблюдаем, как в поле зрения появляется свёрток. Картина, прикрытая крафтовой бумагой. На ней большой бант.

Марк встаёт, принимая подарок. Вероника становится возле него:

– Я решила, – произносит она, – Что у тебя, как у главы нашей маленькой корпорации…

– Ну, не то, чтобы, – принимается спорить Марк.

– Не перебивай! – возмущается Вероника, – Так вот. Я решила, что у тебя тоже должен висеть над столом портрет.

– Почему, тоже? – вставляет асупщик Андрей.

– Ну, как почему? – возмущается Ника, – У всех директоров обычно висят над столом портреты.

– Так президентов же! – хмыкает он.

– Ну, а Марк у нас кто? – произносит художница, – Он и есть президент! Президент нашего издательства, нашего маленького государства.

– А лесть гнусна, вредна, да только всё не в прок, – шепчет мне на ухо Любаня.

Мы вместе смеёмся. Девчонки не просто хотят угодить Тисману. Они набиваются в жёны! Что Вероника, что Марина – свободны. Обе разведены и с детьми. Вот только Марку, кажется, ни одна, ни другая, не нравятся. Ему вообще не понятно, кто нравится! Да и нравится ли вообще кто-нибудь? Хотела бы я посмотреть на ту женщину, которую он выбрал в жёны. Правда, она, говорят, предпочла ему сцену, карьеру. Была балериной. Уехала, когда её поманил Большой театр.

На балерину ни Маринка, ни Вероника, не тянут. Ника высокая, почти вровень с Тисманом. У Маринки избыточный вес…

Я представляю себе балерину и Марка. Она почему-то в моём представлении – в пачке. А он, прямо в этом костюме, как есть. Выглядит очень комично! Но вообразить Марка в чём-то другом не могу. Просто не хватает воображения.

– О, ну вылитый! – говорит тётя Катя, увидев портрет.

Мы все соглашаемся с ней. На портрете Марк вылитый. Хотя я бы на месте Вероники, замутила бы карикатуру. Вот бы он удивился! Возможно бы, даже смеялся. А так… Всё смурной, да смурной.

– Маркуша! – Анжела встаёт. Она, к слову, ровесница Тисмана вроде. И замужем, двое детей.

Асупщик Андрей наполняет бокалы, пока Анжелика толкает свою вдохновенную речь:

– Я знаю тебя даже дольше, чем мужа. Представь себе?

– Он не ревнует? – смеётся Виталик. Один из тех, кто имеет прямой доступ к технике. Он, со слов Марка, с печатной машиной на «ты».

– Ну, что ты! Марк мне как брат, – произносит Анжела, – Я помню ещё те времена, когда мы начинали с тобой. Когда ты был двадцатилетним.

– Двадцати пяти летним, – поправляет её именинник.

Я пытаюсь представить его на двадцать лет моложе, чем сейчас. Но Марк представляется ровно таким же. Волосы разве что ярче, и на лице нет морщинок. А так… Тот же свитер, рубашка, пиджак. И затянутый узел на галстуке. Словно, если ослабит его, то перестанет быть Тисманом.

Анжела всё говорит, и говорит. О том, как они начинали. Я доподлинно знаю, что Марк перенял этот бизнес у деда. Тот был уже старым, но всё ещё руководил. Просто папа у Марка никак не хотел заниматься издательством. Он был очень далёк от печатания книг! Так бывает. Далеко не всегда дети охотно идут по стопам. А вот внук соизволил пойти. Добровольно.

– С юбилеем тебя, дорогой! Пускай сбудется то, что ещё не успело, – завершает Анжела свою речь пожеланием. Очень уместным, если судить по лицу Тисмана. Кажется, он благодарен ей за эти слова.

– А где же торт со свечами? – оживляются женщины.

Тёть Катя бросает:

– У нас именинный пирог! И, достав из кармана свечу, втыкает её в оставшийся кусь кулибяки.

Мужики поджигают.

– Да, ну это совсем не обязательно, – отнекивается Марк.

– Давай, давай! Что мы зря старались что ли? – с обидой кивает тёть Катя.

И Марк, отчего-то взглянув на меня, задувает свечу. Этот взгляд я воспринимаю, как намёк на то, что он ждёт поздравлений. А у меня для него есть не только слова. Но и подарок.

Я иду к уголку, где поставила тайный пакетик. В нём – черенок экзотичного фикуса. Если у Марка питомец имеет листву однородного цвета, то у этого листики с красным оттенком. Правда, их всего два!

– Марк! Это подарок не тебе, в целом. А твоему Иммануилу. Я решила, что он одинок, – говорю, выходя в центр комнаты, – И ему нужна компания.

Вынимаю горшочек с цветком. Марк встаёт. Оживляется:

– Ух, ты! Красавчик.

– Красавица, – поправляю его, – Я полагаю, что это девочка. Видишь, листва с розовинкой?

Тисман берёт у меня новобранца. Глядит изумлённо:

– Так это же сорт Белиз. Довольно редкий, кстати! Я давно такой искал.

– Не знала, что ты разбираешься, – хмыкает Ника. Ей, вероятно, обидно, что результаты трудов, нарисованный ею портрет, был воспринят не так эмоциональной, как какой-то цветочек.

И я даже чувствую себя слегка виноватой:

– Ну, я как в цветочном увидела, сразу подумала про Иммануила! Думаю, что он всё время один да один? А теперь у него будет подружка.

– Подарок с намёком, – парирует Ника.

– Почему? – я растерянно хмурюсь, – Да, нет! Я не то имела ввиду! В смысле…

– Ульян, всё нормально, – берёт меня за руку Тисман, – Я правда доволен. Спасибо тебе!

Он тут же ставит горшочек с растением рядом с большим и раскидистым фикусом. И тот как бы чуть сторонится, своим крупным листом заслоняя его от осенней прохлады.

– Мне кажется, они подружатся, – улыбаюсь дуэту. Розовый с тёмно-зелёным выглядит очень эффектно. Розовый – маленький, тёмно-зелёный – большой. Но вместе они – точно пара!

– Уже подружились, – уверенно хмыкает Марк и трогает розовый кончик листа с такой нежностью, словно боится ему навредить.

После того, как подарки подарены, пожелания сказаны, мы принимаемся есть. Откуда ни возьмись, на столе появляется водка. А, ну ясно, Виталик принёс! Он и ещё четверо наших мужчин, разбавляют компотик спиртным. В том числе и девчонкам. Я, отказавшись, ловлю на себе озадаченный взгляд:

– В положении что ли? – шепчет тёть Катя, – Уже? А, Ульяш?

Вот же дёрнул меня чёрт за язык! Проболталась тёть Кате, что мы с Липницким решили детей завести. А она обещалась, что будет молчать. И, возможно, молчит? Ведь никто нас не слышит.

– Нет, ещё нет, – отвечаю с улыбкой, – Просто… Здоровье берегу!

– О, это правильно, правильно, – одобряет она, – Тогда скушай ещё кулибяки.

– Мне и фигуру сберечь не мешает, – глажу сытый животик, – Тёть Кать, успею ещё растолстеть!

– Да не растолстеешь ты! – машет она, – Как растолстеешь, так и похудеешь.

«Хорошо бы», – думаю я. Ведь Липницкий не любит толстушек! Насколько я знаю. А вот растолстею, меня перестанет любить. Хотя и убеждает в обратном.

Кто-то из девочек взял с собой флешку. И кабинет превращают в танцпол. Столы отодвинуты, светом служит настольная лампа. Сначала под быструю музыку двигают телом все, в том числе и тёть Катя. Когда вперемешку с последними, играют хиты старых лет. Затем наступает медляк. Наступает внезапно!

Все женщины ринулись к Тисману. И Тисман, застигнутый ими врасплох, не знает, кого предпочесть. В итоге он выбирает тёть Катю! Я усмехаюсь тому, как они вместе смотрятся. Очень забавно!

– Ульян, а у Тисмана кто-нибудь есть, ты не в курсе? – интересуется Ника, встав к подоконнику вместе со мной.

В кабинете для всех слишком тесно и жарко. Даже окна уже запотели! Но я не решаюсь открыть. Вдруг замёрзнет цветок.

– Не имею понятия, – я пожимаю плечами, – А почему ты считаешь, что я должна это знать?

Вероника кусает губу. Светлые волосы убраны в хвост. На щеках проступает румянец от водки. Я же совсем не пила.

– Ну, ты с ним общаешься, – смеётся она.

– Ну, ты тоже, – бросаю с улыбкой.

Ника смотрит на парочку фикусов:

– И зачем он тебе?

– Кто? – недоумеваю я.

Но вместо ответа она отрывает у листка кончик:

– Сама не ам, и другим не дам! – выражается странно.

– Ник, ты чего? – удивляюсь я, то ли словам, то ли жесту. В руках у неё розоватый оторванный край.

– Да ничего! – огрызается Ника. Уходит, оставив меня в непонятках.

«Наверное, пьяная», – думаю я. Веселье уже выплёскивается за дверь. В коридоре слышны голоса, предложения выпить.

Когда я как раз собираюсь уйти, появляется Тисман.

– Ульян? – говорит, словно мысли читает, – Домой?

– Да, пора, – говорю.

– Проводить? – уточняет спокойно.

Я пожимаю плечами:

– Ну, ты именинник вообще-то! Тебе не желательно.

– Да, – он машет рукой, – Всем плевать!

– Ну, зачем ты так? – хмурюсь в ответ.

– Я имею ввиду, что все пьяные. Сейчас собираются в клуб, – поправляется он.

– Не пойдёшь? – поднимаю я бровь.

– Я вообще-то не очень люблю заведения, – произносит Марк. Совершенно трезвым голосом, словно вовсе не пил. Хотя, я видела, он пару раз приложился.

– А зря! – говорю, – Иногда это очень полезно. Расслабиться!

– Я расслабляюсь по-своему, – хмыкает Тисман.

Мне интересно узнать, как именно он расслабляется. Но момент упущен, молчание слишком уж затянулось. И мне в самом деле пора!

– Так я провожу? Или за тобою Липницкий приедет? – уточняет он.

Вспоминаю, как муж написал, что приедет за мной, если я задержусь до восьми. Так как он репетирует, после – учит играть разных неучей.

«Надеюсь, что кала не будет?», – написала я, зная, что он поймёт, о чём речь.

«Каллы пишется с двумя л», – усмехнулся он смайликом.

Я написала:

«Я знаю».

«Я отказал ей», – признался Артур. Так что… Девочка с каллами в прошлом.

– Нет, я сама, – отвечаю, имея ввиду, что сама доберусь, без Артура.

А Тисман, поняв на свой лад, убеждает меня:

– Там темнеет уже, провожу.

Простившись со всеми, выходим в прохладную улицу. Марк убеждает ребят, что вернётся. Вот только доведёт меня до остановки и убедится, что села в трамвай. Он и впрямь – истинный джентльмен! И почему до сих пор не женился повторно?

– Спасибо за фикус, – улыбается Тисман.

– Пожалуйста, – хмыкаю я.

– Как мы его назовём?

– А надо назвать как-нибудь? – поджимаю губу.

Он смотрит с усмешкой:

– Я думаю, будет не лишне.

– Твои предложения? – щурю я глаз.

– Шарлотта, – почти без раздумий предлагает Марк.

– Так звали жену Иммануила Канта? – вспоминаю я.

Марк соглашается:

– Точно! Мария Шарлотта, – он ловит мой взгляд, – Ты не против?

– Я? – улыбаюсь, – Нет! Твой же цветок.

Глава 16

Наше издательство расположено в старом районе, вблизи зоопарка. Неподалёку есть Хомлин верхом на улитке. Хомлины – это мифические существа, наподобие гномиков. Согласно легенде, они кочуют вдоль побережья Балтийского моря и добывают янтарь.

Такая идея, слепить маленьких хомлинов и рассадить их по городу, пришла одной художнице, а скульптор её осуществил. Фигурок семь штук и они расположены в разных знаковых точках старого города. Есть те, кто за ними охотятся, ищут точнее. Ну, и, конечно, их существование окутано всякими тайнами! Говорят, к примеру, что хомлины взаправду меняют места дислокации раз в несколько лет. А тем, кто найдёт их, приносят удачу.

Я отыскала их всех, ещё в 18-м, когда их только придумали.

У каждого хомлина есть имена. Конкретно эта, оседлавшая улитку, малышка, является моей тёзкой. Представить себе невозможно! Но она тоже Уля. И я постоянно здороваюсь с ней, проходя. Она презабавная! Сидит на улиточном панцире и дразнит прохожих – язык набекрень. Зимой добровольцы её наряжают. Как и всех хомлинов, в шапочки, шарфики. Отчего гномы кажутся ещё реалистичнее. Сегодня Ульяна с листом. Тот упал на неё прямо с клёна.

– Привет, – говорю, подойдя. Поправляю листочек, чтобы красиво лежал.

Тисман щурится свету уличного фонаря. И ждёт, наблюдая за мной.

– На тебя похожа, – выдаёт, когда я возвращаюсь к прогулке.

– Чего это? – хмыкаю я.

Он пожимает плечами. Пальто вторит цвету осенней листвы:

– Я думаю, ты тоже была кривлякой в детстве.

Я смеюсь:

– Ты не знаешь меня! Я была очень сдержанной девочкой.

– Да ладно! Ты? – недоверчиво щурится Тисман.

Я поднимаю глаза на него:

– Ну, это смотря с кем сравнить. Если с тобой, например, то тогда я была просто оторвой!

Он приглушённо смеётся:

– Со мной кого не сравни!

– Ну, и как тебе? – я уточняю, слегка обогнав, идя задом.

Тисман глядит, вскинув брови:

– Что как?

– Ну, возраст твой, ощущается? – я медленно пячусь назад.

Он вздыхает:

– Да не сказал бы, что я изменился. Таким же остался, как был.

– Сорок пять – баба ягодка опять! – со смехом декламирую я эту фразу, – Или это только женщин касается?

– Я думаю, женщин, – он снова вздыхает.

– Ну, чего ты такой невесёлый, Марк? Ведь ещё далеко не старик! – сокрушаюсь. И в этот момент каблуком натыкаюсь на люк. Хоть на мне и ботинки с ребристой подошвой, но я чуть не падаю навзничь.

Марк успевает меня подхватить. Его руки сильны. Он держит меня за подмышка, как будто ребёнка. И впивается взглядом:

– Ульян!

Я в ответ усмехаюсь. Налетевший не вовремя ветер взбивает мои без того всегда пышные волосы:

– Ой, шляпка! – я трогаю их.

Марк отпускает меня, нагибается. Мой фиолетовый клош у него в руках подвергается тщательному осмотру. Он убирает с него мусор, затем даёт мне. Но я, вместо того, чтобы надеть на себя, тянусь и сажаю на голову Марку.

– А тебе идут шляпы! Чего ты не носишь? – смеюсь.

Он смущается, сдёрнув её:

– Не люблю головные уборы.

– А зря! – отбираю я свой, и наконец водружаю его на макушку, – Так о чём это мы? Ах, да, о возрасте!

Я, создав из кулачка подобие микрофона, сую его Марку под нос:

– Что вы ощущаете, достигнув границы?

Марк хмурится:

– Без комментариев.

– Ну, Марк! Ты же мой образец. Вот будет Липницкому столько же, сколько тебе, и я должна знать, что с ним будет, – я ныряю своим кулачком ему под локоть, – Что у мужчин в этом возрасте? Кризис?

Марк произносит:

– У мужчины всё просто. Добился чего-нибудь к этому возрасту, ты – молодец.

– Ты добился! – толкаю его.

– Это не я, а мой дед, – отвечает с обидой.

– Марк, перестань! Да ты что? – принимаюсь его убеждать, – Ты магазины открыл. Ты сохранил и приумножил – и это самое главное.

– Не знаю, – вздыхает, – Наверное.

– Тебе есть, чем гордится, – сжимаю предплечье Марка, – Ты продолжил дело своего деда. Это здорово!

– Вот только кому передать это дело? – досадливо хмыкает он.

– Ну, – отвечаю рассеяно, – Всё в твоих руках.

– Да уже не в моих, давно уже не в моих, – говорит он, как Ослик Иа из мультфильма. Тот тоже был вечно всем недоволен! И даже в свой день рождения ныл и скулил, что у него нет хвоста.

Это сравнение вызывает такой неуместный приступ смеха. Я подавляю его силой воли.

– Не правда! – говорю нарочито серьёзно, – Каждый сам творец своего счастья.

Погода приятная. Сырость и пахнет корой. Словно гуляем в лесу! Но мы в городе. В этой местности парк, наверное, это он рождает такой чудный запах. Ещё эта листва, до сих пор не облетевшая до конца. Кое-где её всполохи, как фонари на ветру, свет которых трепещет…

– Ульян, – произносит Марк, будто хочет сказать мне что-то.

– А? – поднимаю глаза на него.

В этот миг самокатчик летит на нас так стремительно, что мы едва успеваем уйти с тротуара.

– Чёрт! Как же они задолбали! – ругается Тисман. Я неожиданно чувствую, как он прижал мою талию, желая спасти. Это похвально. Но я отстраняюсь.

– Ты хотел мне что-то сказать? – напоминаю.

– А! Да! – отзывается Тисман, – Там «ПитерКо» документы прислали. Ознакомишься?

Я соглашаюсь. Но чувствую, вовсе не это является темой. Решаю сменить её:

– Марк, почему ты не женишься? – пытаю его. И уже не впервые!

Он саркастически хмыкает:

– На ком, интересно знать?

– Как это «на ком»? – недоумеваю я, – У тебя перед носом две претендентки, а ты хоть бы хны!

– Это кто, например? – уточняет он вяло.

– Маринка и Ника, – решаю сказать.

Тисман вздыхает, отчего полы пальто расходятся. Он поправляет «удавку на шее», словно ему вдруг стало нечем дышать:

– Как будто это так просто.

– Проще некуда, Марк! Просто тебе нужна женщина рядом. И ты подобреешь. Как Почтальон Печкин в мультфильме, – я глажу ладонью шершавую ткань рукава.

Марк произвольно дёргается, словно хочет стряхнуть мою руку:

– У того вообще-то был велосипед.

– Ну, не суть! – говорю, отмахнувшись.

Тротуар вот-вот кончится. И нам предстоит перейти на ту сторону. Там остановка автобуса. Можно доехать на нём и до самого дома. Или пересесть на трамвай на Фестивальной Аллее. Город у нас небольшой, и я часто гуляю пешком, когда погода позволяет.

– Ульян, – Марк тормозит, не дойдя до конца поворота.

– А? – я опять поднимаю глаза на него. Так забавно листва зацепилась за ворот пальто. Я тянусь, убираю листочек, даю его Марку.

Он смотрит пронзительно, больно.

– Ты что? – я шепчу.

Марк закрывает глаза, рот рождает невнятные звуки.

– Ульян, – снова пробует Марк моё имя на вкус.

Мне становится не по себе. Только этого ещё не хватало! Вот сейчас, он признается в чувствах… Ведь никто за язык не тянул, говорить о женитьбе, о возрасте.

– Это я подложил тебе плёнку, – произносит решительно.

Я улыбаюсь, сперва не поняв:

– Что?

– Ты, наверно, её проявила уже? – продолжает, болезненно морщась.

Меня, как иглою пронзает безумная мысль. Это он? Это он? Но… зачем? В течение миллисекунды решаю: а стоит ли мне говорить. Притвориться, что я ничего не находила гораздо проще. Это снимет вину и с него. И ненужную кучу вопросов не придётся озвучивать. Но любопытство опять берёт верх!

– Ты⁈ – я глазами впиваюсь в него.

Марк опускает свои, виновато пыхтит:

– Я хотел… Просто…

– Ты следил за Липницким? – я морщусь, как будто лимона наелась.

– Нет, Ульян, нет! – оживляется Марк и хватает мою ускользнувшую руку, – Я случайно! Пойми. Я же тоже люблю прогуляться с фотоаппаратом. Вот однажды снимал для коллекции улицы. Увидел в своём объективе Липницкого с девушкой.

– И? – говорю вызывающе.

Марк теряется:

– И… Я решил, что ты должна знать!

– Знать что? – повышаю я голос.

Именинник вздыхает:

– Что… Он, твой Липницкий встречается с кем-то у тебя за спиной.

Я в голос смеюсь. Правда, смех этот нервный:

– Липницкий встречается с кем-то! Подумайте только?

– Ульян, я не… – пытается Марк оправдаться.

– Ты не подумал о том, что я знаю? – решаю его огорошить.

– Ты… знаешь? – он хмурится так, будто мир опрокинулся.

Я вздыхаю мучительно:

– Марк! Это его ученица. Точнее, одна из его учениц. Вернее, у него не так много учениц, в основном ученики. Ну, не суть! Липницкий ведь учит игре на пианино. Он уроки даёт, понимаешь? И эта квартира, тот дом, где ты сделал фото, вот именно там он проводит уроки. Ведь до́ма никак, у свекрови мигрень, – развожу я руками.

Он знает про мою свекровь. Я не раз источала зловредность, делясь инцидентами из разряда семейных.

Марк шумно пыхтит, глядя в сторону:

– Ты так уверена в этом?

– В чём я уверена, Марк? – у меня уже нет сил бороться с собой. Раздражение рвётся наружу.

– В том, что это… ну, не… что-то другое, – отвечает он скомкано.

– Не что-то другое? – у меня просто нет слов. И стыдно признаться себе, что первой мыслью моей, при взгляде на фото, было именно это – не то!

– Ульян! – цедит Тисман, – Я не психолог. И не специалист по семейным делам. Просто я счёл нужным тебе показать эти фото. На случай, если… Ну, в общем, раз ты считаешь, что это не повод.

– Нет, это не повод, – упрямо твержу. Только не Марку, наверное? Себя саму убеждаю, что это не повод для беспокойства.

И вновь. Как во сне. Вспоминаются каллы. Протянутый ею букет. И Артур, наклонившийся, чтобы принять. Их глаза на мгновение встретились. И… может быть, мне показалось, но только улыбка его была тёплой. Не так улыбаются тем, кто чужой…

– Ульян, – Марк осторожно берёт мою руку, – Я не хотел обидеть тебя.

Я отнимаю ладонь, прячу руки в карманы:

– Ты просто залез в мою личную жизнь. Вот и всё! Обвинил моего мужа в измене. А меня опозорить решил, вот и всё.

Не знаю, с чего я взяла? Но вся злость на Липницкого, весь нерастраченный на него потенциал, вдруг выходит наружу сейчас. Изливаясь на голову Марка.

– Нет, Ульяна! – хватает меня за рукав, – Ульян, посмотри на меня! Ты всё неверно поняла.

– А что тут понимать? – отступаю на шаг. Поворот уже близко. За ним – остановка. Уйти. Убежать. И не слышать! Не слышать…

– Я никого не обвиняю… – пытается Марк оправдать свой порыв.

– А что же ты делаешь? – щурюсь ему.

– Я никому не рассказывал, – машет он головой, – Будь уверена, я…

– Ты не должен был этого делать! – бросаю, уже на ходу.

– Ульяна, постой! – догоняет меня, – Делать что?

– Следить, фотографировать, подбрасывать плёнку… Да всё это делать! Поспешные выводы. Ты ведь не знаешь его! Ну, зачем ты вот так? – чуть не плачу. Наверно, ещё потому, что сама верю в эту проклятую правду. А вдруг…

«Нет! Липницкий был прав», – осаждаю своё воображение. Уж слишком оно распоясалось. Марк разведён, он далёк от понятия верности, близости, веры. Он просто отвык и не знает о том, каково… Каково это, когда твоего любимого человека обвиняют в измене. Буквально открыто дают осознать, что не верят ему. Да ещё и кто? Марк! Одиночка по жизни. Завидует, верно? Потому и клевещет.

– Ульян, я не хотел обижать, ни тебя, ни Липницкого. Я просто случайно увидел их вместе. Решил, что ты должна знать. Я просто хотел быть честным с тобой! Мне нужно было сжечь её, эту плёнку? Молчать? А если бы он… Я бы себе не простил, что смолчал, – выдаёт он тираду.

Ну, вот, опять! А если бы он…

– Что, если бы? – мне охота ударить его. Развернувшись на месте, бросаю, – Не ходи за мной!

Марк застывает:

– Ульян!

– Не ходи! – повторяю я через плечо, уходя, нет, почти убегая. Прочь от него. Ближе к мужу. Нет, точно, прав был Липницкий, когда говорил: «У самого семьи нет, и другим не положено».