Текст книги "Измена. По нотам любви (СИ)"
Автор книги: Мари Соль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
Глава 39
Маме я всё рассказала. Как есть! Всё, что помню. Что знаю. Как, после визита в Артурову студию, оказалась у Тисмана дома. Как плакала, как порывалась уйти. Только он не позволил! Отпоил меня чаем, утешил.
Потом, как я выпила лишку. Учтя, что мне даже глоток алкоголя вредит.
– Я сама виновата, наверное, – снова вздыхаю.
Голова моя лежит у мамы на коленях. Как в детстве! И она не спеша гладит меня по волосам:
– Ну, что ты, мой маленький! Даже не вздумай винить себя, слышишь?
Реакция мамы была предсказуема. Шок. Злость. Обида. И слёзы. Мы поплакали вместе, затем я легла и теперь не могу приподняться.
– Ну, ведь я же напилась! Хотя знала, чем это закончится, – ковыряю я мамину джинсу.
Юрка сейчас на работе. А я «меж работ». От Марка уволилась быстро. Он в целом уже не держал. Даже двухнедельную отработку не требовал! Видно, стыдится? Боится, что я проболтаюсь? И слухи пойдут. С глаз долой, из сердца вон, называется. Не захотела женой быть, иди восвояси.
У Кирилла пока не оформилась. Договор перепишут, тогда…
– Но он не должен был, Уля! Он в любом случае был должен воздержаться от этого шага! – настаивает мама.
Она пришла, как обычно, меня накормить. Молчала в обиде, что я не хочу поделиться. И тут я расплакалась. И понесло…
– Не знаю! Он так виноватился, даже всплакнул, – усмехаюсь.
– Ульян, он тебя изнасиловал, – констатирует мама, и сказав это, снова вздыхает, – Как так? А ведь я-то всегда восхищалась им! Считала его человеком приличным.
– Приличные все такие, только с виду, – говорю.
– Ну, если встать на его место, к примеру, – продолжает она фантазировать, – Вот я женщина одинокая, живу одна, давно не было мужчины у меня. И тут ко мне приходит мужик, весь такой из себя интересный, красивый! Только грустный очень, так как жена изменила ему. Предположим?
– Ну-ну, – призываю её продолжать.
Маму долго упрашивать не приходится. Её мысль уже понеслась во всю прыть:
– Ну, вот! Приходит он такой. Весь в слезах…
– Мужик плачущий? – я выражаю сомнение.
– Ну… предположим, не плачущий, – исправляется мама, – Просто очень грустный.
– Ну, это другое дело, – киваю, – И что?
– Ну, и то! Он промок, весь до нитки…
– Как зайка? – спешу уточнить.
– Какой зайка? – сбивается мама.
– Ну, которого хозяйка бросила. А он со скамейки слезть не мог и весь до ниточки промок, – вспоминаю я детский стишок.
Мама смеётся и гладит мою «бестолковую» голову:
– Ну, такой большой зайка, допустим! И вот. Он значится, чай пьёт с сушками. Ну, или с чем там ещё? И выкладывает мне все свои беды. Я ему предлагаю раздеться…
– Пере-, – поправляю её.
– Чего? – хмурится мама.
– Переодеться, а не раз-
– Ну, хорошо! Переодеться в чистое и сухое, – соглашается мама.
– Своё? – уточняю.
– Почему? – не понимает она.
– Ну, так Тисман мне свою пижаму давал, – вспоминаю.
Мы, представив большого плаксивого «зайку» в маминой женской пижаме, смеёмся. Вот это экземпляр получается!
– Ну, допустим, у меня есть брат, или бывший муж, от которого что-то осталось.
– Ага, – соглашаюсь я.
– Дальше он пьёт, когда я выхожу. А ему пить нельзя! Он болезный!
– Не болезный он, – говорю я с обидой, – У него просто врождённая непереносимость алкоголя. Такое бывает.
Мама, накрутив мою прядь на палец, насмешливо цокает.
– Конечно, бывает! Я же говорю, все мы не без изъяна, – подтверждает она, – Ну, так вот. Я такая, из туалета возвращаюсь. Глядь, а он лежит посреди кухни. Свернулся калачиком, хлюпает носиком. Пьяненький весь!
– Ну, не правда! Не весь, а частично, – шучу.
– Весь, от лапок передних и до хвоста своего заичьего. Я зайчишку давай теребить.
– Принесли его домой, оказался он живой, – декламирую детский стишок.
– Вот-вот! Живой, только в бессознательном состоянии, – соглашается мама, – Я его значится, на постельку несу…
– Ты несёшь? Ты забыла? Ты женщина! – поправляю её.
– Ой, ну да! Ну, тогда я его прямо так на полу оставлю. Пусть лежит. Принесу одеялку, подушку.
Я вспоминаю, как Марк пересказывал мне, что случилось. Как я отключилась, потом, как он отнёс меня на кровать. Как меня стошнило на его одежду. И ему пришлось снять её…
В маминой версии, «зайчик», укрытый одеялом, досыпает на кухне. А она, заботливо укутав его, идёт в свою спальню. И всё.
– Я даже представить себе не могу, как возможно вот так надругаться над девушкой? Которая пришла к тебе со своим горем! Которая буквально лежит без сознания. И ты, зная это, вершишь своё грязное дело. Ой, фу! – изрекает мамуля.
– Вот и я не пойму, как он мог, – подтверждаю, кусая губу.
– Ну и чёрт с ним, Ульяш! Ну, и что теперь? Жизнь продолжается! – напутствует мама.
– Да, конечно, – шепчу.
От подобного не умирают. Сколько женщин живут, ну и что? Ну, подумаешь, мною воспользовались? Сначала морально унизили. После – физически. Что ещё предстоит испытать?
Мама нежно ведёт ладонью по моим волосам.
– Ничего, – произносит она, – Вырастим, выкормим. Будет хорошим человеком. Не то, что его отец. Стыдоба, да и только!
– Чего? – напрягаюсь всем телом, слегка приподняв лицо от маминых колен.
– Ну чего? – повторяет она, – Говорю, ничего! У него же есть бабка и дед, и вон дядька какой. Богатырь! И братишка двоюродный.
– Мам, – я сажусь на диване, – Ты что? Ты о чём?
– О ребёнке, – растерянно смотрит она на меня.
– Никакого ребёнка не будет, – говорю, глядя прямо в глаза.
Мамин взгляд обретает сочувствие:
– Улечка, солнышко, ну, ты пока на эмоциях. Нужно дать себе время остыть…
– Остыть? От чего, интересно? – отодвигаюсь от матери.
– Ну, – она мнёт свой рукав, – Я понимаю, тебе сейчас больно. Но ведь ребёнок живой. Это ж твой, твой ребёнок! Пойми, ты потом не родишь…
– Прекрати! – отвечаю я жёстко.
– Ну, Ульян! Я ведь думаю на перспективу? Я о тебе думаю, дурочка ты! – стучит она себе по лбу, – Ведь не родишь же сейчас, так останешься с носом. Бездетной останешься, ты понимаешь?
– И что? Мне рожать от насильника? – я не могу поверить в то, что она говорит, – Лишь бы только родить?
– Ну, Марк, он конечно, поступил по-скотски! Никто его не оправдывает и оправдывать не собирается, – мама трясёт головой, – Вот только физически он же нормальный, здоровый мужчина. Не то, что Липницкий твой! Как оказалось. Вот если б не эта история, то и жила бы, не зная.
– Прекрасно! Тебе всё равно, от кого, лишь бы внуки? – осуждаю её и встаю.
– Уля! Ну, что ты такая? – всплёскивает мама руками.
– Какая, мам? – восклицаю я.
– Нервная!
Я отхожу к окну, трогаю штору:
– Я не буду рожать, я уже всё решила.
Мама, сцепив руки вместе, талдычит:
– Подумай! Остынь! Не решают такое с пол-тыка.
– А ты? Вот ты бы родила? – раздражаясь всё больше, отбросив проклятую штору, смотрю на неё.
Мать, умудрённая опытом, тяжко вздыхает:
– Я тебе так скажу. Всё было в жизни моей. И любовь, и страдания! И родителей я хоронила, и плакала много. И вдовой, вон, чуть не осталась. Но самое лучше в жизни моей – это дети. Вы с Юркой! Вот от всего я могла отказаться. Но только не от вас! Хоть вы и бездари оба, но вот люблю вас и всё!
– Я тебя тоже люблю, – я смягчаюсь, – Только ты родила от любимого. Это другое.
– Ну, уж если любимый бесплоден, так что же теперь? Не рожать? – разводит мама руками.
Я усмехаюсь, смотрю за окно. За которым уже белоснежный декабрь. Новый год на носу! Время быстро летит. И за ним не угонишься…
– Считай, что это такой подарок судьбы, – говорит мама, встав, – Компенсация тебе, за измену супруга. За развод! За его невозможность заделать ребёнка.
– Может, мне Марку спасибо сказать? – удивлённо смотрю на неё.
– Скажи! – цедит мама, – Потом. Не сейчас. А когда подрастёт, лет через десять. Вот увидишь, тебе и самой это сделать захочется.
– Ой, мам! Иди уже, а? – накал моего раздражения снова приблизился к красной отметке. И мне так и хочется крикнуть и топнуть ногой. Не хочу! И не стану. Не буду рожать! Ненавижу! Их всех. Не прощу…
Проводив маму, я возвращаюсь на диван. Укутавшись в плед, продолжаю смотреть что-то по телевизору. На экране мелькают картинки. А я вспоминаю свой сон. Руки Марка на теле. Его жаркий голос, исполненный боли. И шепчущий на ухо:
– Уля, прости.
«Не прощу», – зарываюсь в подушку и плачу. Их всех. Никого! Никогда. Всё забыть. И начать жизнь заново.
Глава 40
Я снова в кафе. Снова встреча с Артуром. На этот раз сам предложил. На фоне того, что случилось в последнюю встречу… Я согласилась! Была не была. Полагаю, он будет извиняться за то, что обидел, унизил. Да только мне наплевать. Мне его извинения по боку.
И точно! Приходит с цветами. И снова розы. Бог любит троицу? В этот раз точно получу по лицу.
– Привет, – говорю равнодушно.
Липницкий садится:
– Привет.
Розы кладёт на стул рядом с нами. И смотрит в упор.
– Что хотел? – говорю.
– Пообщаться.
Он выглядит, как и обычно. Но что-то в нём изменилось! Глаза воспалённые, словно не спал. Чуб взъерошен не так эстетично, как прежде.
– Начинай, – изучаю я свой маникюр. А точнее, отсутствие оного.
Артур вздыхает, садится ровнее:
– Ульян, я много думал об этом. О нас. О тебе, о ребёнке.
Я перевожу взгляд на него. Я и сама много думала! Да что там? Я только об этом и думаю.
– И? – уточняю.
Артур, кашлянув, произносит:
– Пускай. Раз так вышло. Раз я не могу, то пускай будет он, от другого мужчины.
– То есть, ты разрешаешь родить? Ну, спасибо, – я хмыкаю.
– Ульян! Не язви, а? Тебе не идёт, – возражает Артур.
Я гляжу на него с едкой усмешкой в глазах:
– Ты пришёл поучать меня, как мне вести себя? Тогда зря время потратил.
Он выдыхает, склоняет голову. В этот раз не пытается взять меня за руку. Просто сидит, сцепив руки в замок. Пальцы его, неспокойные, жмутся друг к другу, впиваются в кожу ногтями.
«Этот пальчик устал», – говорю про себя, – «Этот тоже устал…». Заклинаю мозги замолчать! Отвожу взгляд от Артуровых рук и смотрю на свои. Так спокойнее.
– Уль, я знаю, что я виноват. Я это почувствовал! Понял. Я только сейчас осознал, как обидел тебя, понимаешь? Когда ты в отместку… Ты… В общем! Я зол, очень зол. На себя, на тебя. Но раз уж так вышло, то…
– Что? – поднимаю глаза на него. И встречаюсь с ним взглядом.
Он замолкает, затем, не отводя глаз, произносит:
– Я хочу стать отцом.
– Не получится, – я выдыхаю, – Этот ребёнок, он не от тебя…
– Мне плевать! – вырывается крик у него из груди. И на нас опять смотрят люди.
Я не делаю ему замечаний. Пускай кричит. Пусть кидает цветы во все стороны! У меня на душе омертвело всё разом. Как будто все чувства исчезли. Сработал защитный инстинкт.
– Я уже поняла, – отвечаю устало.
– Ульян, – шепчет он, – Мне плевать, чей он, понимаешь? Ты – моя! А значит, он тоже мой, наш ребёнок. Я хочу быть отцом! Ты позволишь?
Я улыбаюсь, но не ему, а себе самой. Своим собственным мыслям. Наивный какой. Он уже всё продумал, решил. За нас двоих всё решил. За себя, за меня. Впрочем, как и обычно.
– А как же измена? Другой? Ты всё это простишь? Не побрезгуешь даже?
Он расцепляет ладони, трёт пальцами лоб:
– Я уже! Я простил, Уль. Мы квиты зато. Теперь мы квиты с тобой, равный счёт. И ты тоже простишь меня, правда?
– О, боже, Липницкий! Так вот оно что? Мы играем оказывается? А я думала, просто живём, – говорю я с усмешкой.
– Уль! Когда ты стала такой? – уточняет он.
– Какой? – щурюсь я.
– Стервозной что ли, – хмыкает он, – Я тебя не узнаю!
– Учителя были хорошие, знаешь ли, – произношу.
На лице у Артура щетина. Я только сейчас замечаю – он плохо побрит. А обычно бритью уделял много времени. Да что там! Он в ванне торчал всегда дольше меня. А сейчас? Вон, рубашка помята! Не выспан. Не выбрит. Ах, Ида плохо следит за сынком…
– Да, мы натворили дел, конечно, – вздыхает Артур, – Но всё ещё можно исправить, Ульян. Это шанс! Наш с тобой шанс. Наш ребёнок…
– Ребёнка не будет, – прерываю его вдохновенную речь, – Слишком поздно, Артур.
Он, сглотнув, устремляет в меня долгий взгляд:
– Как… Почему? Ты… уже это сделала?
Я киваю.
– Но когда… ты успела? – растерянно, словно котёнок слепой, он идёт по канату. Ко мне. Только я не стою. Там меня уже нет! Я лечу прямо вниз. И до дна ещё долго. Ведь внизу меня – бездна. Она меня съест…
– Делов-то, – издаю едкий хмык. А и правда! Когда я стала такой? Сама удивляюсь! Ребёнок во мне говорит? Только рано ему. Не обрёл ещё дара речи.
Я весь мир ненавижу сейчас. Весь мир против меня! Я одна против целого мира.
– Ясно, – помолчав, произносит Артур, – Ну… может быть, так даже лучше. Начнём всё с нуля.
– Да, начнём, – говорю, – Только порознь.
В этот раз ухожу я, а не он. Поднимаюсь, взяв со спинки короткую куртку. Я специально надела короткую, чтобы быстрее. Накинуть и выйти! В промозглую улицу. И идти по ней долго, куда-нибудь, только не к Тисману. Хватит с меня отношений. Устала. Плевать.
– Уля, постой! – кричит в спину Артур.
Догоняет, хватает за руку.
– Оставь меня, ладно, – прошу.
По лицу моему он, наверное, видит, что настрой у меня не воинственный. Мне всё равно. На него. И на розы.
Глава 41
Когда я пришла в больницу, пару дней назад. Не к той, а к другому врачу! Я наведалась в платную клинику. Чтобы вообще без вопросов! Врач сперва отругала, что поздно:
– Ну чего вы пришли тык впритык?
Я пожала плечами:
– Не знаю. Наверное, думала долго.
– Решились? – спросила она.
Я кивнула и всё.
Заполнив анкету, сдала все анализы. Благо, сдавала недавно! В графе: «координаты для экстренной связи» нацарапала номер Юрца. А ещё попросила их сделать наркоз. Только общий! Не хочу я ни слышать, ни видеть, ни чувствовать. Хочу просто уснуть и проснуться. Другим человеком. Другим!
– Любой каприз за ваши деньги, – отчеканила доктор, – Только учтите, что общий наркоз – это нагрузка на организм. Аллергии на медикаменты нет?
Она ещё раз проверила все мои данные.
– Нет, – покачала я головой, – У меня аллергия только на спиртное.
– Ну, это не к нам, – пошутила она.
Но, увидев, что мне не до шуток, замкнулась. Дала направление, дату и время.
И сейчас я поеду туда. На аборт. Я взяла с собой всё. Так как мне предстоит «отлежаться». Никому не сказала об этом! Отключила смартфон. Такси привезёт меня прямо к порогу. А там, поднимусь по ступеням наверх, переоденусь в больничную «робу». И лягу на стол.
Вспоминаю глаза Марка Тисмана. Тёмно-серые ночью, и светлые днём. Он никогда не показывал мне свою дочь. Очень редко о ней говорил. Наверняка, ему было так больно, что жена увезла от него и себя, и ребёнка? Быть может, он так отомстил ей? Любовь… Ну, какая любовь? По любви так не делают. И не нужно любовью оправдывать похоть!
Вспоминаю давнишнюю встречу. Нашу первую с Марком. Когда я была ещё юной девчонкой. А он острым глазом приметил меня. Он был для меня неким гуру. Издатель! Марк Тисман. Известный в широких кругах. Помню, как впечатлилась, зарделась, когда он спросил моё имя.
– Ульяна, – ответил, – Вам очень идёт.
Помню, много читала о нём в интернете. В основном о семье. О самом Марке информации было немного! Страничка в социальной сети под замком. Фотография, где он моложе.
Своим женским чутьём я, наверное, знала, что он ищет встречи. Устроил к себе только ради того, чтобы я была рядом? Навряд ли! Мне просто хотелось верить в иное. В то, что нужен ему мой талант. В то, что с ним я прорвусь на вершину Олимпа. Но какая-то часть меня льстила себе, ощущая симпатию Марка.
Помню, однажды, на празднике, в честь юбилея издательства, Марк произнёс:
– Капля солнца в холодной воде, наша Уля.
Так, впервые назвав меня Улей, он больше не делал подобного. Только Ульяна. Иначе никак.
Любопытно, а что он шептал мне на ухо, когда был во мне? Не Ульяна же? Милая? Крошка? Малышка?
Зубы сводит оскоминой. Он не противен мне! Нет. Просто… Марк – это Марк. Всё равно, что инцест! Это слишком.
Я прижимаю ладонь к животу. Меня снова тошнит. Хотя я на голодный желудок. Наркоз ведь! Даже воды не пила. А иначе не сделают. Голова предательски кружится. Ноги дрожат.
«Ничего, потерпи», – убеждаю себя. Осталось немного.
В больнице встречают медсёстры. Учтиво ведут меня вглубь. Помогают разуться, раздеться. Понимаю, что им не впервой. Благодарно киваю.
Меня проводят в палату. Там я снимаю остатки вещей. Облачаюсь в больничный халат. И сажусь ждать врача.
Время движется медленно. За окном, между жалюзи, снег. Новый год уже близко! Отцу расскажу про развод. Наконец разведусь. Наконец-то я стану свободной…
Меня клонит в сон. Но я изо всех сил противлюсь. Устала. Так сильно устала, что мыслей совсем не осталось! Дремлю. Небо цвета глаз Тисмана ближе, и ближе. И ближе…
Снится мне, что в руках я держу телефон. И листаю канал новостей. В нашем городе оных немного! Обычно сюда поступают события. Где-то что-то сломалось. Кто-то убился. ДТП, распродажи, гастроли. Здесь всегда выставляют афишу филармонии. А, вот и она! Новогодний концерт.
Кто бы мог сомневаться? Липницкий заявлен, как «гвоздь».
Пролистав, собираюсь закрыть. И зачем открывала? Неясно…
Неожиданно мне на глаза попадается новость. Последняя. Опубликована только что!
Заголовок гласит: «В ЖК на Батальной с утра было найдено тело. По предварительным данным труп принадлежит известному в городе бизнесмену и владельцу издательства „Тисман Паблишинг“, Марку Тисману. Смерть наступила от падения с шестнадцатого этажа многоквартирного дома. В данный момент возбуждается дело о незаконной сдаче в аренду посуточно местных квартир…».
Меня бросает в жар так резко, что на лбу выступает испарина. Перед глазами плывёт. Я опускаю смартфон. Возвращаю назад. Просыпаюсь.
Привиделось? Нет! Заголовок плывёт перед мысленным взором…
«По данным приехавших судмедэкспертов, констатировавших смерть, предстоит разбирательство, является ли данная смерть самоубийством, или же в квартире с погибшим был кто-то ещё…».
Я роняю смартфон на кушетку. Они написали, что это может быть Марк. Не необязательно должен быть он! Ну, что ему делать в высотке, на Батальной? У него есть квартира в центре города. Они всё напутали! Это не Марк.
На кушетке смартфон начинает звонить.
Я беру трубку. Это Маринка.
– Ульяна! Ты слышала? Ты слышала⁈ Господи! Как это? Как⁈ – кричит она в трубку.
Наверное, ранняя пташка? Всего шесть утра, а она на ногах…
Я рассеянно ей отвечаю:
– Успокойся, Марин. Ты о чём?
– Я о Марке! О нашем Марке! – истерический крик подавляет мой собственный внутренний голос.
– Я… не верю! Они написали, что это Марк Тисман. Но этого просто не может быть… – усмехаюсь, как делаю часто, в моменты, подобные этому. Помню, когда умирал мой отец, я смеялась. Это – нервное! Паника так выражается. Кто-то плачет, а я хохочу.
– Я тоже! Я выясню всё и тебе позвоню! Будь на связи! – бросает Маринка.
И связь отключается. Я закрываю глаза. Набираю его! Марка Тисмана. Слышу только гудки. Прислоняюсь к стене. Жду, пока они длятся. Один гудок, третий, двенадцатый… Кода!
Возвращаюсь назад, начинаю листать. Поверх этой новости уже накидали новых. Какой-то немыслимый бред! Меховая ярмарка шуб. Реклама такси. Да о чём они? Вот! Нахожу ту самую новость. Фото нечёткое. На асфальте, накрытый брезентом, лежит чей-то труп. Ну, а дальше… Ещё одно фото. И текст под ним, мелкий. Гласит: «Личных вещей обнаружено не было. Только часы, которые разбились при падении…».
Я поднимаюсь, как будто во сне. Подношу к глазам фото.
Пять лет назад, когда Тисману стукнуло сорок, мы всем коллективом собрались и подарили часы. Там, позади гравировка. Там всего одна фраза: «Марк, мы любим тебя».
– Я люблю тебя, Марк, – шепчу я беззвучно, и глажу и трогаю влажный от пальцев экран.
В таком состоянии, тихо сидящей в углу, меня и находит анестезиолог. Он пришёл, чтобы сделать укол. Только я не в себе! Я в астрале. Я в том мире, где Марк ещё жив. Где он шепчет мне на ухо:
– Уля прости.
Я прощаю тебя. Я прощаю! Молю тебя, только живи…
Вдруг меня кто-то резко трясёт. Открываю глаза. Вижу женщину в белом халате.
– Севастьянова Ульяна Аркадьевна? – она держит в руках мою карту, бежит по ней взглядом.
– Д-да, – говорю, – Это я.
Удивляюсь тому, что смартфон не в руках. Он на тумбе, лежит вниз экраном.
– Простите… – встаю, – Я уснула.
– Пора, – говорит она так, будто мне предстоит что-то очень приятное. Выражение глаз неуместно. И эта улыбка на светлом лице вызывает потребность стереть.
– Простите, – повторяю я словно сомнамбула, – Мне нужно сделать звонок. Очень важный.
Бросив взгляд на часы, женщина в белом халате кивает:
– Пожалуйста, только недолго. Врач уже ждёт вас.
Я выдыхаю, давая ей выйти. А после беру телефон.
Номер Марка на нём затерялся в череде остальных. Мама, Юра… Артур. Вот кого мне уж точно не хочется слышать!
Я набираю его. И гудки как ножовкой по нервам…
– Алло? – наконец отвечает.
Молчу.
– Алло! – повторяет, – Ульяна?
У меня не хватает сил, чтобы ответить ему хоть бы что-нибудь. Ощущаю, как слёзы бегут по щекам. Он живой. Это просто приснилось. Какой глупый сон! Ну, надо же.
Между тем Тисман снова пытается вызвать меня на контакт:
– Уля! Уля, ты где? Уль, давай я приеду?
Я шумно дышу:
– Нет, прости. Я случайно набрала тебя, – и, пока не сказал ничего, отключаюсь.
Телефон прижимаю к груди. Просто сон. Просто жуткий кошмар. Он живой! Остальное не важно.
В кабинете врача я ложусь на кушетку. Здесь всё предельно стерильно. Все в белых халатах. Лица́докторицы не вижу, оно скрыто маской. Ко мне, с изголовья, подходит ещё один доктор.
– Я вколю вам наркоз, – его голос звучит так спокойно и вкрадчиво, – Вы уснёте. И ничего не почувствуете.
Я закрываю глаза, ощущая внутри острый кончик иглы.
– Ну, вот и всё, – произносят над ухом. Укладывают мою голову, разводят конечности в стороны. Кисти безвольно висят, взгляд туманится…
«А если сердце молчит?», – вспоминаю я наш диалог с Куликовым, – «Ну, тогда ждите знак. Он непременно последует».
В голове начинает шуметь, как в тот раз от спиртного! Я боюсь отключиться, держусь за реальность, смотрю в потолок.
«Я понимаю, тебе сейчас больно», – звучит у меня в голове голос мамы, – «Но ведь ребёнок живой. Это ж твой, твой ребёнок!».
– Он мой, – повторяю одними губами.
Набрав в грудь достаточно воздуха, тихо шепчу:
– Подождите.
Анестезиолог ещё не ушёл. Он склоняется ниже ко мне:
– Что?
– Постойте, – давлю из себя.
– Не беспокойтесь, – рука не даёт мне подняться. Хотя не смогла бы, хоть как, – Всё будет хорошо, – снова тот же спокойный, уверенный голос, – Вы хотите в туалет? Вам поставят катетер. Уснёте, проснётесь, и всё будет сделано.
– Нет! – я хватаю его за рукав, вложив весь запас нерастраченных сил в этот возглас.
– Что? – хмурит брови над маской седой эскулап.
Опадаю на стол, сквозь дурманящий сон, изрекаю:
– Он мой… Не хочу! Ни-како-го аборта…
Просыпаюсь в палате. Одна. И первая мысль: «Опоздала». Они уже сделали это. Аборт! Его больше нет у меня.
Но рукой ощутив теплоту, хотя это не может быть правдой. Ребёнок ещё так отчаянно мал! Только я ощущаю его. Словно чувствую жизнь… Закрываю глаза. Тихо плачу.
Решив отлежаться до вечера, я принимаю еду, как лекарство. Есть совсем не охота. Но знаю, что это нужно не мне, а ему. Или ей. Кто там будет? Мальчишка, девчонка?
Старший брат приезжает за мной ближе к вечеру. Я сама попросила его. Мне легко и спокойно на сердце. Как будто груз с плеч! Пока жду Юрку, я глажу живот. Говорю с ним:
– Спасибо тебе. Ты прости меня, маленький, слышишь? Теперь у нас точно всё будет хорошо. И я никогда не обижу тебя.
Брат не выходит, чтобы открыть мне дверь. Ждёт, пока сяду. Молчит. Хмурит брови.
Когда проезжаем в таком напряжённом молчании два светофора, рискую спросить:
– Что-то случилось?
Юрка тянет воздух ноздрями:
– Случилось. Все женщины дуры! Моя сестра тоже одна из таких.
Я оскорблёно ахаю:
– С чего бы ты сделал такой вывод?
– С того! – изрекает Юрец и, минуя лицо, беглым взглядом косит на мой скрытый одеждой животик.
– Знаешь, что? – я ныряю ладонью под полы пальто, – А твой дядя дурак, каких поискать. Но ты вырастешь, и будешь любить его всё равно. Так как родственников не выбирают.
Юрка хмурится, шумно пыхтит:
– Эт ты с кем щас говорила?
Я, избегая смотреть на него, отвечаю:
– Ну, не с тобой же!
Заметив, что он чуть не вляпался в лужу, бросаю:
– Веди осторожно! У тебя в машине беременная женщина.
Лицо его озаряет мальчишеской радостью:
– Чё? Ты серьёзно? Не сделала? – радостно хмыкает он.
Я машу головой, преодолевая желание плакать. Но, уже не стыдясь своих слёз, что бегут по щекам.
Юрка радостно прыгает, давит гудок, распугав прикорнувших на тротуаре бездомных собак:
– Улька! Ульянка! Ульяшенька! – произносит, как песню.
А я улыбаюсь своим тихим мыслям. О том, как назвать малыша. И о том, что быть матерью это прекрасно.
