Текст книги "Измена. По нотам любви (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 5

Я встретила Артура, когда училась на первом курсе БФУ имени Канта (Балтийский федеральный университет). Специальность, связанную с фотографией, выбрала с целью учиться и дальше. Быть фотокорреспондентом мне не хотелось. Вылавливать сплетни и новости! Хотелось просто узнать чуть побольше о том ремесле, которое так захватило меня. Попутно училась на курсах дизайнера. Постигала азы.

Это потом мне пришлось изучать кучу новых программ. Ведь прогресс, он на то и прогресс. Не стоит на месте! В общем, я много училась, совершенствуя навык. Уже тогда была лучшей на курсе! Преподаватели видели скрытый талант, и каждый из них хотел стать «первооткрывателем».

Помню, тусили с девчонками где-то в гостях. На подобных сборищах было всегда много разных парней. И ко мне подбивали клинья! Вот только тогда я была ещё скромная девочка. Фотографировать умела лучше, чем флиртовать. И вот, на одном из таких «мероприятий», были ребята из консерватории. Один – трубач. Другой – скрипач. А третий…

– Артур, ну сыграй! – попросил его кто-то.

Артур отказался:

– Я чё сюда пришёл развлекаться, или развлекать? – язвительно фыркнул, держа в руке пиво. А второй прижимая к себе длинноногую девушку.

Я опустила глаза. Сама была в брюках и кофточке. Скромный наряд. Но я не привыкла выпячивать всё, чем меня наградила природа. Берегла это всё для того, кто оценит, заслужит, поймёт…

– Ну, сыграй! Пианино же есть? Ну, чего тебе, жалко? – опять попросили Артура.

– Это не пианино, это рояль! – отозвался Артур с тяжким вздохом.

Он был молод, красив. Так безумно, что тело моё под одеждой заныло, желая себя показать. И стало обидно, что девушка в платье, коротком настолько, что видно трусы, ему ближе, милее, чем та, кто прикрыт. Будь рядом с ним скромница, вроде меня, обида была бы не такой острой.

– Какая на хрен разница? – донеслось из толпы.

Нас и правда, была толпа. Таких разномастных, совсем не похожих, парней и девчонок. Чья-то квартира. Большая, огромная! Я не имела понятия, чья. И откуда в ней взялся рояль, да ещё лакированный. Старый, правда! И пыльный. Настолько, что внутри весь зарос паутиной.

– Огромная! – откликнулся парень, которого звали Артур.

И поднялся с дивана. Оставив свою кареглазую девушку молча следить за ним взглядом. Я тоже следила. Как встал, как пошёл. Так небрежно и нехотя. Как вздохнул, подойдя к пианино… К роялю! Как стряхнул с него пыль. Словно гладил собаку.

Мне в этот миг захотелось стать этим роялем. Чтобы он тоже стряхнул с меня что-нибудь. Да хоть бы не стряхивал! Просто погладил, потрогал, обнял…

Парень сел на предложенный стульчик. Открыл крышку. Замер над клавишами. Казалось, он видит их впервые. И не умеет играть. Просто уставился так и сидит, ожидая, когда они заиграют сами.

Я, минуя девчонок, и делая вид, что иду к минибару. В моём случае выпивкой был апельсиновый сок! Продвинулась вдоль обветшалой стены. Обои на ней были серого цвета. Когда-то, наверное, были другого? Но тогда были серыми. Это я помню, как будто сейчас…

Встала так, чтобы видеть лицо. У Артура оно было очень красивым! Профиль такой идеальный, мужской. Длинный нос, лоб высокий и волосы как-то мятежно лежат. Будто ещё не решили, как лечь – поровнее, или взлохматиться.

Он сглотнул, кадык на шее дёрнулся. Затем занёс руки над клавишами. Закрыл глаза, словно отрешившись от всего. Все звуки в комнате стихли. Или мне так казалось? Они стихли в моём воспалённом мозгу. Я ждала! Я смотрела на руки Артура. И когда они мягко коснулись заложенных в клавиши нот… те воспарили. Возникли из ниоткуда! Он словно рождал их своими волшебными пальцами.

Звуки были божественны! Музыка то затихала, то пробуждалась опять. Как и душа моя вместе с ней. Это было и грустно, и радостно. И каждый мускул во мне трепетал! До того я никогда не интересовалась классической музыкой. Предпочитая попсу. Никогда не была в консерватории. Родители как-то не очень любили искусство. Я вообще была далека от всего того, с чем был так близок Артур. Но в тот незапамятный миг я приблизилась, встала у него за спиной, я слилась воедино с ним в этом порыве…

Нет, конечно же я продолжала стоять, точно памятник! Сжимая стакан с апельсиновым соком. Когда он закончил, слезинка упала в стакан. Я отёрла щеку. Задышала опять. Глубоко и порывисто. Словно всё это время почти не дышала.

Под шквалом оваций я тупо сбежала на улицу. Наверное, в этот момент я влюбилась. Точнее, я в этот момент поняла, что влюбилась. Взаправду! Навеки. Всем сердцем влюбилась в того, кого даже не знала. И кто уж точно навряд ли захочет узнать, кто есть я…

– Почему ты ушла? Не понравилось? – огонёк сигареты воскрес в полуночной тиши.

От неожиданности я вздрогнула и крепче схватилась за поручень.

– П-понравилось, очень, – сказала, не глядя Артуру в глаза. Это было несложно. Он оказался значительно выше меня. И стоял позади. Наверное, сверху ему было видно, как дрожат мои губы, ресницы, как под тканью вздымается грудь…

– Приходи на концерт, он будет в пятницу, – предложил он, как старой знакомой.

– А… у меня нет билета, – сморозила глупость.

– Держи! – предложил, прикоснувшись ко мне тёмным флаером. На нём была надпись «Бахослужение». Я перепутала с Богом.

– Это что-то церковное? – ляпнула.

– Нет! – усмехнулся Артур и выдохнул дым мне в лицо, – Это Бах. Я не очень люблю его. Но мне дадут отыграть Е Минор.

Я не стала позориться дальше, уточнять, что такое минор. Просто кивнула:

– Приду.

– Ну, увидимся, – бросил Артур, затушил сигарету в большой металлической банке, которая служила всем пепельницей. И в которой уже была груда окурков. И ушёл.

На концерт я пришла. И, оглушённая музыкой, стояла в большом, переполненном холле. Он тоже там был. Он играл. В этот раз я не плакала. Просто внимала тому, как летят вдохновенные ноты. Как птицы, по залу! Садятся ко мне на ладонь и клюют. Я ловила их, каждую. Я утопала в смятении звуков. Мне так хотелось понять, что такое минор. Но даже в тот вечер я не рискнула спросить у него.

– Почему ты меня пригласил? – вот какой вопрос я озвучила вместо.

Артур усмехнулся:

– Ты плакала.

– Не правда, – поправила сумочку.

Мы гуляли так просто и буднично. Как гуляют с учёбы друзья. Ничего, что он только что выступил перед целым залом людей. Он играл потрясающе! Но был так недоволен собой. Говорил, что ему нужно много работать, чтобы выдержать ритм в переходе с аллегро в адажио. Что такое аллегро, адажио? Я снова боялась спросить, чтобы не выглядеть глупой.

– В тот раз, на квартире, я видел, – он смотрел на меня, сунув руки в карманы. Не касаясь руками, он всё же касался меня своим взглядом.

– Просто там было так грустно, – я пожала плечами, – А что это было?

– Шопен, – отозвался он коротко.

На следующий день я была в библиотеке. Изучала все книги на тему классической музыки. Желая узнать про Шопена, про Баха, про разных других. О которых он спросит и скажет. А я поддержу разговор! Потому, что я буду готова…

«Усь, я на пару часов задержусь. У меня ученик в шесть. Ты во сколько домой?», – пишет он.

«Бусечка, не переживай. Я на трамвае доеду. Я уже собираюсь выходить через полчасика», – отвечаю я.

Мы называем друг друга так. Уся и Буся. Парадируя пчёлок в быту и в постели. Наверно, ещё и поэтому Артюша так любит «жужжать».

«Завжикаю тебя при встрече», – тут же пишет.

«Я хочу быть завжиканной», – набиваю с улыбкой.

– И с кем ты там пишешься? С мужем? – играет бровями Мариша, редактор. Вот кто начитан по самые уши, так это она!

– Ага, с ним, – подтверждаю.

– Я слышала у них юбилей в филармонии? Твой же там будет? – вопрошает она.

– Куда же без него? – усмехаюсь в ответ.

Перед уходом решила попи́сать, нарвалась в туалете на пару коллег, возжелавших сходить в филармонию. Я им что, генератор билетов? Такой вот побочный эффект от замужества с тем, кто выступает на сцене. Все думают, что у тебя за пазухой пачка билетов. И ты только и думаешь о том, кому бы их раздать.

– Мы с мужем пойдём обязательно. Ещё месяц назад прикупили места на балконе, – отвечает Маринка. И у меня чуть ли не вслух вырывается вздох облегчения. Я с трудом подавляю его.

– На балконе хорошая слышимость. В центре? – интересуюсь.

– Ага, – Марина кивает, – Мой Денис – музыкант, только в прошлом. Так что, толк знает. Это я не бум-бум!

«Да я тоже», – хочу согласиться. Но будет выглядеть странно. Супруга маэстро должна разбираться в классической музыке. А я до сих пор не могу отличить модерато от мезо. Хотя мой Артур мне сто раз объяснял…

Уже собираясь уйти, вспоминаю о Марке. Билеты! Ну, точно. Сколько он там просил? Три? Лезу в рюкзак записать, натыкаюсь внутри на какую-то штуку. Тюбик белый, прозрачный. Внутри тёмный ролик проявленной плёнки. И что она делает здесь? И откуда взялась? Не моя. Не похожа.

Я какое-то время смотрю на неё, и решаю, что делать? Оставить себе, или бросить на стол, в кабинете? Любопытство опять берёт верх! Если это чужая, то я изучу и верну. Каким-то ведь образом она угодила ко мне?

«Надеюсь, на ней нет ничего такого, о чём мне не следует знать», – усмехаюсь догадке. Но в нашем издательстве нет компромата. Мы ведь не жёлтая пресса! Печатаем книги, а не журнал Speed-info. Кстати, а он ещё жив? Помню, на нём были голые женщины. Папа выписывал. Прятал на антресолях. А Юрка однажды нашёл. И дрочил на него.

Помню, подумала, он умирает. Ещё бы, глаза закатил.

– Юра, Юрочка, что с тобой? – кинулась к брату.

А он встрепенулся, от страха порвал Speed-info. И у женщины на развороте, вместо двух, стало целых четыре груди. Папа тогда его сильно ругал! А мама ругала отца. А меня не ругали. Только Юрка шепнул мне:

– Коза, – и ходил, словно в воду опущенный.

Глава 6

Ида Карловна уже кошеварит на кухне. Точнее, готовит еду! В её исполнении даже мытьё огурцов превращается в некое таинство. Не готовка – а ритуал превращения пищи в готовое блюдо. В кафе «У Горгоны» есть множество странных, но вполне съедобных блюд. Супов пюре аж несколько: гороховый, овощной, грибной, кукурузный. Салатов огромное множество! Хотя, тот же огурец в нарезанном виде она называет салатом. Вторых блюд не так много. И главное – это бефстроганов! Его Ида Карловна готовит на самом деле неплохо. И просит его называть только так.

Как-то раз я сказала «подливка». И обида была такая, словно я обозвала её саму, а не мясо под соусом.

– Подливку подают в придорожных харчевнях. А бефстроганов – это еда аристократов! Оно было названо так в честь графа Александра Григорьевича Строганова, ещё в конце девятнадцатого века, – «включила» она искусствоведа.

Я закатила глаза. Да, да, да! Мы – графья. Точнее, вы с сыном. А я – так, приблуда.

Вхожу, разуваюсь. Снимаю пальто и любимую шляпу. Необычные головные уборы – это моя слабость! У меня идеальная форма лица. И слова не мои! Так говорят парикмахеры, когда я решаюсь постричься. Так что могу носить, что угодно. Спасибо на том! В этом сезоне на мне фиолетовый клош с тёмной изнанкой. И чёрно-сиреневый, в цвет, палантин.

– Холодает, – вбегаю на кухню. Наливаю воды, быстро пью.

Ида Карловна пробует мясо изящной серебряной ложечкой.

– Пахнет просто божественно! – пытаюсь умаслить её. Это так!

Вместо ответа она одаряет меня снисходительным взглядом:

– Почему в этом доме вся готовка на мне?

Я и тут нахожусь:

– Потому, что лучше вас говядину никто не готовит!

Дальше следует вздох. И она обращается к Моцарту:

– Животное! Эй, а ну иди сюда!

Голос звучит строго, и Моцарт, который сидит на засиженном им подоконнике, смотрит искоса. Говоря своим взглядом: «Чего?». Я в который уж раз про себя отмечаю, как эти двое похожи. Наверно, поэтому и не контачат? В силу сословных различий. Ида Карловна может сказать:

– Я себя не на мусорке нашла!

В то время, как Моцарт не может. Но она его, всё же прилюбливает. Наверное, даже сильнее меня! Вон, говядиной кормит практически с рук. Думаю, будь её воля, она бы и меня называла «животным».

Моцарт чавкает, смачно, с большим аппетитом. Он у нас крупный! Я как-то раз взвесилась с ним. Оказалось, что он весит десять кило.

– А может он у нас Мейн-кун? – предположил Артурчик.

– Рядом с Мейн-куном лежал, – сказала тогда Ида Карловна.

А я думаю, Моцарт лучше любого мейн-куна. У него нет кистей на ушах, но сами уши большие, стоячие. Окрас полосатый, с акцентом на тёмный каштан. На груди небольшое жабо ярко-белого цвета. А на морде полосочки так расположены, что хоть портрет пиши. Глаза по-змеиному узкие, цвета янтаря, или спелого мёда. В общем, Моцарт у нас выдающийся кот! Во всех смыслах этого слова.

Наевшись, отходит от миски, говоря своим видом: «Сойдёт! Но бывало получше». Снисхождение к миру у них с Идой Карловной – одно на двоих. Будь он самкой, они бы ругались и цапались. А так, он – самец и обязан блюсти этикет. Наверное, в этом его превосходство над ней.

– Моцарт, хороший, – ловлю его хвост, когда тот ускользает. Он трётся вокруг моих ног. Тем самым давая понять, как мне рад. Вот так бы Ида Карловна тёрлась! И я бы её тоже гладила. И шептала, – Моя ж ты козявочка.

Пока Артурчика нет, ухожу в мастерскую. Это он оборудовал мне в кабинете отца! Помню, как мать верещала:

– Отцовский кабинет превратить чёрт знает во что! Не позволю!

– Мам, это и мой кабинет, если уж на то пошло. А Ульяне негде заниматься своей фотографией, – упорствовал муж. А я «грела уши» снаружи.

В итоге Артур победил, отвоевав для меня территорию в их общей с матерью квартире. Территорию, где я могла бы уединиться, остаться один на один со своим старым Никоном.

Помню, как я, после всех приготовлений, стояла у порога моей новой студии. Стояла с повязкой на глазах и ждала, когда Артур её снимет. А он говорил:

– Подожди, ещё один сек.

А когда он завёл меня внутрь, снял её, то я думала, что ослепла. Внутри была темень:

– Артюша?

– Я тут, – крепко сжал мою руку, – Готова? – спросил.

Я не знала, к чему, но ответила:

– Да!

И тогда свет зажёгся. И я обалдела! От кабинета отца почти ничего не осталось. Разве что стол и стеллаж. Который теперь был заставлен всевозможными пузырьками, стекляшками, пачками разной бумаги.

– Я заказал сразу всё. Не знал, что конкретно тебе пригодится, – начал Артур, крутясь на одном месте.

Он подбежал к большой красной лампе:

– Вот! Это включается так! – красный свет фонаря загорелся.

Артур схватил пульт:

– Весь свет управляется пультом, чтобы тебе не пришлось постоянно искать выключатель.

Он что-то щелкнул, и верхний свет выдохся, остался лишь красный. В котором Артур показался каким-то загадочным демоном.

– Включи, я хочу посмотреть! – попросила.

Артур снова нажал на волшебную кнопку, и свет загорелся. А красный погас.

– Тут у тебя умывальник и зона… как это? Просушки? Промывки? В общем, вода!

– Ты как это сделал? – я подошла к уголку, где была настоящая раковина, а возле неё, на столешнице уже ожидали кюветы, щипцы.

– Ну, пришлось проштробить дырку в стене, – отшутился Артур.

Я представила, как это было… Я в тот год уезжала на выставку. И несколько дней проторчала в Москве. Артур убеждал, что мне «очень нужно поехать туда»! Вот только он, как всегда, не сумеет составить компанию. К тому же, в Москве у меня есть подруга. Она Калининградская. Только уехала с мужем в Москву. Мы общаемся, дистанционно.

К слову, я тогда хорошо провела время. А когда вернулась, то Артюша меня впечатлил.

– Боже мой, как ты это всё сделал? Не сам, я надеюсь? – спросила, имея ввиду, сам ли он штробил стену, тянул трубу из кухни сюда, обустраивал всё, в том числе освещение.

– Ну, я в целом, курировал, – Артур почесал пальцем нос, – Как бы участвовал… В общем, руководил!

– И сколько стоит моя мастерская? – полюбопытствовала я, изучая волшебные баночки с реактивами над мойкой.

– А… – Артур шумно выдохнул, – А зачем тебе это знать?

Я обернулась к нему:

– А затем! Чтобы знать, чем тебе отплатить.

Он оскалился, взгляд стал животным:

– А я тебе подскажу, – а затем снова выключил свет, и включил осветитель.

В красной лаве мне стало так жарко. Захотелось раздеться, оставить одежду, остаться, в чём мать родила.

– Артюш, прекрати, – зашептала, когда его руки нащупали ткань, смяли жёстко и яростно.

Вместо этого он притянул, отодвинул кюветы, приподнял, усадил на столешницу. Что-то грюкнуло, скрипнуло, звякнуло.

– Ты смотри, не попорть мне тут ничего! – отчитала его.

– Замолчи, женщина! Я буду требовать расплаты, – театрально ответил Артур и потянул мои трусики вниз…

Сейчас моя домашняя фотолаборатория обросла всевозможными деталями. В ней появился большой увеличитель, аппарат с кучей линз и настроек. Его я купила сама! И ещё – много всяческих колбочек, воронок, мензурок, с помощью которых я отмеряю раствор реактивов. Марк подогнал мне бэушный компьютер. Списали в издательстве, когда обновляли техническую базу. Теперь у меня полноценный домашний конвейер. И хотя это кринж – распечатывать плёнку вручную. Никто так не делает! Разве что самые редкие фотоманьяки, навроде меня. Но я в полном восторге!

И даже спустя столько лет не утратила этот восторг, и всё также балдею от того, как кусочек плёнки превращается в изображение на фотобумаге. Для меня это – чистое волшебство!

Верхний свет выключен, взамен ему горит красный. Плёнка уже установлена мною под линзу. На бумаге, под рамкой, через пару мгновений появится фото. Точнее, пока лишь проекция. Фото появится позже. Как в сказке! Сперва искупаться в студёной воде, а после – в варёной, потом – в молоке. У нас вместо чанов с водой – реактивы.

Таймер запущен. Я жду. Очертания лиц проступают. Я вижу… Артура? Да нет же! Скорее отца. Это Яков Липницкий? Артур ведь похож на него, как две капли. Однако, когда были сделаны фото? Ведь он – молодой. Это видно уже! Первый плёночный кодак в России появился, насколько я знаю, в конце восьмидесятых. Мы с ним фактически ровесники. А плёнка – Кодак, причём, довольно современная, не из древних запасов, советских времён…

Я фокусирую. На негативе не только мужчина. Есть женщина. Он вроде как обнимает её. Правда, она отвернулась спиной. А он смотрит через плечо. Словно увидел кого-то. С чего я взяла, что это Артур? По фигуре, осанке. Здесь ведь даже не видно лица! Да мало ли кто это? Может, вообще, незнакомец? Стащила чужую плёнку и пялюсь в неё. Даже стыдно! Просто, я в каждом мужчине вижу Артура. Или не вижу. Или да, или нет.

Продолжаю процесс, опускаю выбранный кадр в проявитель. Там он какое-то время лежит, дожидаясь. Понимаю уже, поспешила! Экспозицию нужно поставить на шесть, не на три. Так хотелось скорее увидеть лицо.

Тем не менее, я завершаю процесс. Совершаю промывку. Фиксаж. И, включив свет, оставляю полученный снимок сушиться. Лицо засветилось, увы! Трудно узнать, кто на фото. Нужно в следующий раз не спешить…

В коридоре возня, голос мужа отчётливо слышен в моей тишине.

– А Улечка где? – вопрошает у мамы.

Ида что-то ему отвечает в присущей манере. Я слышу шаги. И первой бегу встретить мужа. Распахнув дверь своей мастерской, улыбаюсь ему.

– Снова химичишь? – ловит в объятия.

Я прячу лицо у него на груди:

– Так соскучилась! – правда, соскучилась. Мне час разлуки с Артуром, как год.

– Я тоже, сладость моя, – зарывается в волосы. Дышит навязчивой мятой в лицо. Он зажевал перед тем, как войти. Знаю, курил накануне! Лишь бы мать ничего не учуяла.

Ужин проходит в обычной, привычной уже, атмосфере. Мне кажется, так даже спокойнее! Случись однажды иное. Скажи, например, Ида Карловна:

– Дети мои!

Или обратись ко мне:

– Улечка.

То я просто рухну со стула. А так…

– Спасибо, Ида Карловна, бефстроганов был потрясающий! Надеюсь, когда-нибудь и я смогу также готовить? – произношу, собирая посуду.

У нас так. Ида Карловна пачкает, я собираю и мою. То есть, по факту, прислуга здесь – я.

– Не боги горшки обжигали, – роняет она. И, склонившись к Артуру, целует в висок, – Я пойду, прилягу.

– Конечно, мамуль, ты иди, – говорит он, закончив пить липовый чай.

У нас на столе всегда белая скатерть, которую Ида стирает сама. Подтарельники, вилка и нож. И не приведи божечки, кушать руками! Только хлеб, да и то, аккуратно кусать. Видела бы свекровь, как мы с Артурчиком хрумкали крылышки, когда однажды летом решили устроить пикник.

Расслабленно сев, стоит маме уйти, Артурчик глядит на меня снисходительно.

– Эй, девушка! Вы тут забыли протереть, – говорит, кося глазом на стол, где специально напачкал.

Вооружившись тряпкой, я подхожу:

– Мы таких посетителей вышвыриваем вон!

Он хватает меня, прижимает лицо к моему животу:

– А сегодня будем работать над нашим вопросом? – произносит с серьёзностью.

Я прыскаю со смеху:

– Наш вопрос на повестке!

– Самый главный вопрос, – задирает тунику, пробирается пальцем под трусики…

– Бусечка, что ты? Не здесь же? – толкаю его.

Он вдыхает так, точно я пахну чем-то приятным.

– Тогда домывай уже эту посуду скорее, – в нетерпении цедит сквозь зубы.

– Я не могу скорее, – отвечаю ему, – Мне нужно тщательно!

Артур остаётся сидеть, созерцая, как я исполняю свою незавидную роль. А я изо всех сил стараюсь исполнить её вызывающе. Намеренно тру полотенцем тарелку, затем ставлю выше, чем нужно, дабы туника задралась сильнее.

– Ох, женщина! Ты доиграешься, – угрожающе цедит Артур.

Мне смешно!

Когда я перемыла и вытерла всё, без остатка, бежим вверх, хихикая и подгоняя друг друга. Ныряем в кровать и… желание всё затмевает. И мысли и чувства в отключке! Лишь только потребности тела, быть ближе, впускать и вторгаться, любить…

После жаркого секса, лежим на постели раздетые. В форточку сверху врывается лунная ночь. Воздух дышит осенней прохладой. Мы намеренно убавляем вверху батарею, чтобы жаться друг к другу во сне.

Артур распинает своих подопечных. С тех пор, как он стал учить, в нём чего-то прибавилось. Важности, что ли?

– Это же не зубрёшка какая-то! Тут нужно интуитивно, – пытается он объяснить, – А чтобы импровизировать, нужно чувствовать музыку, слышать её, понимать.

Я ложусь на бочок и смотрю на него. Пальцы трогают волосы, сердце ровно стучит. Он может говорить о чём угодно! А я буду слушать его. И смотреть, как красивые пальцы рисуют в пространстве фигуры. Он всегда жестикулирует, когда говорит эмоционально. А когда хмур, держит руки в карманах.

– Ему бы собачий вальс играть, а не элегию! – завершает свою возбуждённую речь.

– Можно ещё лебединое озеро, – добавляю задумчиво. И, мысленно выдумав клавиши, начинаю играть у него на плече, – Тада-тата-тарада-тата…

Артур затыкает ладонями уши:

– Ульян, прекрати!

Я обнимаю его, убираю ладони:

– Всё, всё, прости, мой родной! Больше не буду.

Знаю ведь, Буся терпеть ненавидит, когда издеваюсь над музыкой. Это как если бы полиглот с идеальным французским услышал, как я говорю: «Жене манш пасижор!». Что, по мнению Кисы Воробьяниного, из 12 стульев, обозначает, что он голодает шесть дней.

Обнявшись, лежим, уже чуточку дремлем. Артур позволяет мне гладить себя. Он прижался ко мне со спины. Я ласкаю большие ладони. И красивые длинные пальцы трепещут в руках

– Устали, пальчики? Этот устал, – я беру указательный, глажу его, – И вот этот устал, – повторяю со средним, – А вот этот особенно сильно, – толика ласки достаётся и безымянному, на котором надето кольцо.

– Усечка, – шепчет он сонно.

– Чего? – отвечаю чуть слышно.

– Усечка, – снова бросает Артур и уже засыпая, сжимает меня, как ребёнок игрушку. И нежно, и крепко, и бережно.

Я закрываю глаза, погружаюсь в мечтательный сон. Он будет хорошим отцом, мой Артур! А я буду мамой. Артуровна, Артурович. Липницкий, или Липницкая. Ничего, что фамилии разные? Может быть, мне стоит взять наконец-то, его?