Текст книги "Измена. По нотам любви (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 36

Мама регулярно привозит еду. Подкармливает своих непутёвых отпрысков! Недавно была у них дома. Отец заподозрил неладное.

Говорит:

– Что-то, Уленька, ты похудела! Бледная какая-то, грустная.

Я напридумала всякого. Сказала, что денно и нощно корплю над проектом. Что с Артуром слегка поругались. Слегка! Главное, чтобы отец не звонил. Он не станет, я знаю. Это мама у нас любопытная.

«В каждой бочке затычка», – как любит говорить папа. А он сам не влезает в чужие дела, пока сами ему не расскажем. А я не скажу! Пока не скажу. Ещё есть время до нового года. Сделаю аборт, а уж потом начну всё с нуля. И одна. Без Артура.

Липницкий, к слову, молчит. Уже который день, нем, как рыба. Ну, хоть какая-то польза от моего представления, моноспектакля. Избавил меня от своей безответной любви! Наверно, теперь утешается с Бэлой? Запрет отменён! Ибо жена у него оказалась гулящая.

«Мать была права», – вспоминаю Артурово. Надо же! Ида, наверно, ликует? Хотя, вряд ли он ей рассказал обо всём…

В этот раза в котомке у мамы и суп и компотик, и даже пирог. Мой любимый, печёночный. Да, мама готовит его «на ура»! Сперва лепит блинчики, чуть румянит их на сковороде. Эти блинчики я в детстве ела просто так, без всего. И пирог получался достаточно куцый.

После печёночные слои промазываются соусом, с лёгкой остринкой. И отправляются печься в духовку.

Я глотаю слюну. Но в этот раз не от голода, нет! И, лишь учуяв печёночный запах, некогда мною излюбленный, убегаю в туалет. Там меня снова рвёт, хотя с утра уже было. Я и ела всего ничего!

Ничего, скоро эти мучения кончатся. И моё тело вновь будет радостно кушать печёнку во всех её видах.

Когда умываюсь, пытаясь придать себе вид здоровый и цветущий. Хотя это, ой как не просто! Выхожу. Натыкаюсь на маму. Она стоит в проёме кухонной двери и внимательно смотрит:

– Ты что? Тебя вырвало?

Я отмахиваюсь от её заботы:

– Да это так! Отравилась недавно. На работе съела беляш, а он оказался не свежим.

Прохожу мимо мамы на кухню. Стараюсь не чувствовать и не смотреть. Концентрирую взгляд на воде. Наливаю и пью.

– Ульяна! – голос мамы серьёзен.

Было наивным с моей стороны думать, что на этом закончится.

Я выдыхаю. Готовлюсь:

– Чего?

– Ты не хочешь мне ничего рассказать? – произносит с прищуром.

Знаю я его, этот прищур! Значит, мама уже навострила усы и не отступит, пока не узнает законную правду.

– Мам, сказала же! – пытаюсь юлить.

– Не юли! – наступает она, – Это что за дела? Ты беременна?

Я усмехаюсь с притворным азартом:

– Беременна⁈ Что⁈ Ну, ещё чего! Нет, конечно!

Слишком много эмоций в одном предложении. Мама чувствует это:

– Ульяна! Я – дважды рожавшая, знаю первичные признаки. Слабость, тошнота, раздражительность, боли внизу живота, – начинает она загибать свои пальцы.

Я закатываю глаза:

– Мам, у меня раздражительность не из-за этого. Ты понимаешь?

– А тошнота? – упирается мама.

– Мам, ну я же сказала! – в ответ раздражаюсь сильнее.

Заходит Юрец.

– Что за спор, а драки нет? – произносит с усмешкой. Хватает с печёночкой стопки один верхний блин, с наслаждением ест.

Я отвожу глаза, морщусь. И чего меня прёт от печёнки? Словно нарочно мой организм решил сделать любимое блюдо объектом моей нелюбви.

– Твоя сестра врёт, – произносит мамуля.

– Ой, эт не новость! – хмыкает Юрка, садится на стул, согнав Моцарта.

Полосатая морда шипит и впивается когтем в обивку.

– Вот же зверюга! – удивляется Юрка и выдвигает другой, дополнительный стул.

– Ты давно у врача была, Уля? – а мать продолжает допрос.

– У какого врача? – отвечаю устало.

– Гинеколога! – мама стоит за спиной и пытается выведать то, что уже итак знает.

Тут Юрка бросает:

– Беременна, что ли?

– Ты в курсе? – весь мамин азарт обращается к сыну.

Он давится блинчиком:

– Нет! Я… И с чего бы мне знать?

Между тем, Юрка знает. Он видел мои упаковочки с тестами. Даже однажды забытый стаканчик с мочой в уголке.

Правда, я выдала версию, хуже которой придумать нельзя. Словно бы это Морцарт напрудил в стаканчик, избрав его вместо горшка.

– А ну-ка смотри на меня! – нависает над ним наша мама. Вот уж ходячий детектор! Ей бы шпионов пытать.

– Чего, мам? Ну, чего ты пристала? Не буду я лезть в ваши женские дела, – пытается брат улизнуть.

Но мама берёт за плечо, призывая сидеть:

– Отвечай, что ты знаешь? Ты возил Улю к доктору?

– Нет! Я же вам не извозчик!

– Её каждый день так тошнит? – продолжает мамуля свой «блиц».

Юрка мешкает. За спиной у матери я активно машу головой, изображая протест.

Мама, резко ко мне обернувшись, ловит мой взгляд.

– Значит так, – оседает на стул, придавив собой Моцарта.

Тот едва успев спрыгнуть, шипит. В этом доме его притесняют! Не то, что у Иды. Не дают полежать, словить Дзен. Не найдя себе места на кухне, он молча уходит, неся хвост трубой. Демонстрируя миру своё отношение.

– Если это ребёнок Артура, то вам стоит снова сойтись, поняла? Нехорошо это, чтобы ребёнок рос без отца. Тебе нужно ему сообщить! Я уверена, он будет рад, и…

– Это не его ребёнок! – говорю тоном твёрдым, как камень.

Мать осекается:

– Ч-то?

– Так ты всё-таки да? – бьёт себя по колену Юрец, – А я знал! Только не спрашивал. Думал, сама скажешь? Ах ты, партизанка!

– Подожди! – выставляет мама ладонь, прерывая его, – Что ты сказала, Ульяна?

– Ты слышала, – отзываюсь спокойно, наводя себе чай.

Мама встаёт, на штанах остаются частицы кошачьей шерсти. Она неотрывно глядит на меня:

– А чей он?

– Не важно, – бросаю.

– Не важно⁈ – округляет она глаза, – Ульяна! Ты что, изменяла ему?

– Кому? – Юрка мечется взглядом, пытаясь понять, кто кому изменял.

Мама снова его прерывает:

– Ульян! Кто отец?

Я молчу.

– Я тебя спрашиваю! Как это вышло?

– Обыкновенно, мам! Как это выходит⁈ Тебе рассказать⁈ – нарастает моё раздражение, щёки краснеют. Минуя мать, я убегаю в гостиную.

Думаю, кинется следом. Но, нет! И, пока я сижу, разговор продолжается. Только я, сделав громче звук телевизора, не пытаюсь понять, о чём речь. Обо мне! Ну, о чём же?

Мать придвигается к стулу.

– Ты понял? – садится она.

– Неа, – машет Юрка в ответ. Он так и глядит на дверной проём, где только что я исчезла.

– Ну, что непонятного? Ульяна беременна, – шепчет мама, склонившись к столу, отобрав у него надкушенный печёночный блинчик и принимаясь его доедать. Она всегда ест, когда нервничает!

– Ну… – тянет Юрка, глядя на пальцы в жиру, – Эт я понял. А… дальше?

– Я думала, ты мне расскажешь, – пытает она.

– Что расскажу, ма? – пожимает плечами мой братец.

– Не знаю! – насупившись, мама глядит на него, – С кем она встречалась за спиной у Артура? Кто папка?

– То есть, ты хочешь сказать, что отец не Артур? – наконец наступает прозрение. Юрка аж рот открывает, не в силах осмыслить.

– Дошло наконец-то! – всплёскивает руками мама, – Как до утки, на третьи сутки!

– И… как это? – щурится Юрка.

Мама вместо ответа хватает ещё один блинчик:

– Ой, Господи! – мнёт его в пальцах, бросая по капельке в рот, – И за что мне такая напасть? Думала, дочка хоть путняя будет! А, нет. Что один, что другая! Беспутные оба!

– Чего это? – хмурится Юрка.

Но мама не может ответить. Жуёт.

На кухню возвращается Моцарт. Вид у него триумфальный! Только он один знает, где лужа. Домочадцам её не найти. Он закопал её тщательно! Теперь равновесие в кошачьей душе восстановлено. И можно спокойно поесть.

Глава 37

К Тисману я не вернусь. Лишь только затем, чтоб уволиться! Но прежде мне нужно как-то поговорить с Кириллом. Вот только… А вдруг он откажет? Что, если им не нужны люди в штат? Вдруг его устраивает вот такой формат нашего сотрудничества, а другой не устроит? Боюсь! Я очень боюсь потерять всё и сразу. Слишком много потерь за последнее время. Я больше не вынесу…

В обеденный перерыв, как всегда, выхожу, ожидая увидеть Кирилла. Но вижу не только его…

– О! А вот и она! – восклицает Кирилл Куликов. Рядом с ним стоит Тисман.

– Марк? Что ты тут делаешь? – пытаюсь казаться учтивой. Хотя это сложно.

Марк, откашлявшись, произносит:

– Ульяна, нам нужно с тобой кое-что обсудить.

– Мы уже всё обсудили, не так ли? – улыбаюсь я через силу.

– Не всё, – отрицательно машет.

Я выдыхаю:

– У меня обеденный перерыв. Я собираюсь поесть.

– Так давай я составлю тебе компанию, можно? – произносит Марк, заглядывая мне в глаза с такой неприкрытой мольбой.

– Не мне, а нам. Мы обычно обедаем вместе с Кириллом, – отвечаю, высоко задрав нос.

Кирилл усмехается:

– Я только за! Но, если вопрос не рабочий, то я готов пообедать один.

– Рабочий, – бросаю, – Да, Марк? Это вопрос о моём увольнении, кажется?

Кирилл и Марк, оба меняются в лицах. У Марка лицо обретает мучительный вид. У Кирилла скорей – удивлённый.

– Вы… увольняетесь? Ульяна, я и не в курсе, – Куликов вопросительно смотрит на Марка.

Тот мнётся:

– Этот вопрос нерешённый.

– Решённый, – киваю, – Мы, знаете ли, Кирилл, не сошлись по некоторым, сугубо личным вопросам.

Кирилл беспокоится. Взгляд напряжён. И мне так охота продолжить! Спросить прямо здесь и сейчас – а готов ли он стать моим боссом.

Но Марк обращается первым:

– Кирилл, я прошу, дайте нам с Ульяной возможность побеседовать. Это очень важно!

Куликов выставляет ладони вперёд:

– Я не против. Пожалуйста! Сколько угодно. У нас есть отдельная комната. Она как раз предназначена для переговоров, – он кивает на дверь в конце коридора.

Я тяну носом воздух.

– Ульяна, идём? – просит Марк, предлагая свой локоть.

Язвительно хмыкнув, иду. Игнорируя Тисмана. И чувствую твёрдый взгляд в спину.

Когда я вхожу в эту комнату, мы остаёмся одни. Тет-а-тет.

– Ты же не станешь насиловать снова? Я буду кричать, – говорю.

Марк прислоняется к двери и жмурится:

– Ульяна, прошу, прекрати.

– Прекратить что? – напираю, – Ведь ты же это пришёл обсудить? Тебя не волнует моё увольнение, правда? Тебя куда больше волнует тот факт, что я знаю. Так зачем же ты мне рассказал?

– Я иначе не мог! – восклицает он, оттолкнувшись от двери. Идёт до окна, где стоит жирный кактус.

Здесь у них только кактусы. Им, как заметил Кирилл, не особенно важен уход. Здесь ухаживать некому! Все увлечённые люди. Художники. Я так надеюсь, что в этой компании место найдётся и мне…

– Просто выслушай, ладно? – голос Марка звучит как-то сдавленно.

Я пожимаю плечами:

– Окей.

Он усмехается, смотрит в окно. А затем произносит:

– Я влюбился в тебя ещё тогда, давно. Когда увидел тебя на той выставке, помнишь? Помню, подумал тогда: «Вот же кому-то повезёт».

Нервно сглатываю, стараясь не думать о том, что я знала об этом все годы.

– А потом повезло! Но не мне, а Артуру Липницкому. Да, наверное, он заслужил. Только я вот всегда полагал, что такие, как он не умеют любить. Они любят только себя! И хотят, чтобы их все любили.

– Ну да, – говорю я с усмешкой, – И ты решил заставить меня полюбить себя?

– Нет! – резко обрывает меня Марк, – Я не хотел! Я не знаю, как это вышло.

– Позволь? Ты был пьян? Не припомню, – я щурюсь. Ведь он же был трезв, верно? Или напился, глядя на то, как пьяна я сама?

– Я был пьян без вина. Я был пьян твоей близостью, – тихо вещает он в стену.

– Ой, Марк! Я прошу тебя! Ты ещё мне стихи посвяти! – пройдясь между кресел, я выбираю одно и сажусь.

– Знаешь, я даже обрадовался, – усмехается он, игнорируя мои колкости, – Тому, что Артур изменил. В душе ликовал! Думал, вот оно.

– Как мило с твоей стороны, – говорю.

– Скажи! – оборачивается он на меня, – Ты когда-нибудь думала, что мы с тобой… Что между нами возможно что-то, кроме работы?

Я размышляю, пытаясь припомнить. Да, естественно, я примеряла подобную роль! Ибо стать женой Тисмана может любая. В своей голове. А на самом же деле – не каждая.

– Ты был моим другом, Марк, – говорю, – Возможно, лучшим за всю мою жизнь. Я доверяла тебе! Я к тебе принесла свою боль. А ты просто взял меня силой.

Он утыкается лбом в промежуток стены между окнами:

– Уляааа, Ульяна… Прости! Ну, прости!

Из груди рвётся крик: «Не прощу!». На глазах моих слёзы. И я вспоминаю своё ощущение близости с ним поутру. Близости душ. Но не тел! А он знал. Он всё знал. Упивался, молчал, выжидая.

– А зачем ты сказал мне об этом? Что, совесть замучила? – хмыкаю.

Марк отзывается глухо:

– Когда ты сказала мне про диагноз Липницкого. Я подумал, что должен!

– Ах, я, кажется, поняла! Ты испугался, что я могу вернуться к Артуру. Что у нас с ним всё наладится? Так не бойся! Уже не наладится. Ты меня растоптал! Ты разрушил мне жизнь!

Я встаю, намереваясь уйти, хлопнув дверью. Но Марк подбегает. И руки его, обхватив, как тиски, прижимают к себе.

– Отпусти! – вырываюсь.

– Прости, – шепчет он.

Я рыдаю взахлёб. Закрываю ладонями веки. А он оседает на пол позади. Утыкается лбом мне в бедро:

– Ну, прости! Умоляю. Ульян, я люблю тебя так… Больше жизни.

Дверь осталась незапертой. Кто-то из местных девчонок, случайно сюда заглянув, восклицает:

– Простите!

Я тяну в себя воздух. Марк Тисман встаёт, словно древний старик, опираясь о мебель:

– Ты можешь меня ненавидеть, Ульян. Я пойму! Но только… Пощади его. Это ребёнок. Ведь он же ни в чём не повинен. Зачем ты с ним… так?

– Не твоего ума дело! – бросаю сквозь слёзы. И вытираю их пальцами, – И вообще! Да с чего ты решил, что он твой?

Марк поправляет одежду. И запах его до сих пор у меня в волосах:

– Потому что, и ты, и я, мы оба знаем это.

– Я тебе не инкубатор, – отвечаю я холодно, глядя перед собой в пустоту, – Хочешь ребёнка, женись.

– На тебе? Да хоть завтра! – в порыве желания делает шаг.

Отступаю:

– С ума сошёл? Марк, ты серьёзно?

Он смотрит растерянно. Точно сдурел!

– Я готов, Уль! Готов стать отцом, мужем. Я буду любить вас обоих. Тебя, малыша. Только прости меня. Только откройся.

– А иначе? – меняюсь в лице, выпуская наружу язвительный жар, – Ты усыпишь меня? Свяжешь? И отвезёшь в ЗАГС насильно?

– Да господи! – цокает Марк, прикрывая глаза.

– Марк, тебе лучше уйти, – говорю, ощущая, как сильно устала.

Эта усталость теперь вечный спутник. Наравне с постоянным желанием писать и плакать.

– Я прошу, не делай этого, Ульяна, – стонет Тисман в последней попытке меня вразумить.

Только я неразумна!

– Отстань! – говорю, – И говори спасибо, что я не заявила на тебя в суд. А могла бы, между прочим!

Покачнувшись, как пьяный, он делает шаг от стола.

– Иногда любовь заставляет нас делать ужасные вещи, – говорит напоследок.

Я хмыкаю:

– Это эпиграф к твоей новой книге?

– Это эпитафия к моей надгробной плите, – медленно, чуть с хрипотцой, произносит Марк Тисман.

И мне не поднять головы, чтобы просто взглянуть на него. Я молчу. Я смотрю в одну точку. И пла́чу.

Глава 38

Кирилл находит меня в переговорной. Где я так и сижу, глядя перед собой. Он, подсев, осторожно трогает меня за плечо:

– Ульяна, вы как?

Я отмираю:

– Нормально.

Слёзы уже высохли. Но внутри меня ступор. Я не знаю, как жить! Всё, во что я верила раньше, разрушено. Внутри меня ребёнок, которого я не хочу. Человек, которому я посвятила всю жизнь, оказался обманщиком дважды. А другой, которому верила, совершил принудительный акт.

Сейчас, вместо женщины, я ощущаю себя просто куклой. Такой вещью, которую все используют. Подтёрся и выкинул! И наплевать, что с ней будет потом.

Мне так больно, так плохо, что и словами не передать. Но, тем не менее, я улыбаюсь Кириллу. Вот уж кому точно не стоит знать о том, что творится в моей личной жизни.

– Простите, Кирилл. Засиделась, – бросаю я взгляд на часы.

– Ничего, – отзывается он, занимая соседнее кресло, – Ульян, а вот этот вопрос об увольнении из «Тисман Паблишинг» – это правда?

Я усмехаюсь:

– Не беспокойтесь, Кирилл. На наше с вами сотрудничество это никак не повлияет. Истории с пчёлами быть! Просто… Наверное, мы перепишем договор. Укажем меня в качестве полноправного владельца идеи.

– Да, это я понял, – он трёт подбородок, – А в целом? Чем планируете дальше заниматься?

Я пожимаю плечами:

– Понятия не имею. Наверное, буду свадьбы снимать. Вернусь, так сказать, к истокам. Ведь я же фотограф.

– Угу, – изрекает Кирилл, – А примкнуть к «ПитерКО» не желаете?

Девчонка внутри меня в этот момент порывается встать и воскликнуть: «О, да! Я так рада! Спасибо! Спасибо!». Но я отвечаю спокойно:

– Это предложение?

Кирилл, поджав губы, кивает.

– Ну что же, тогда я его рассмотрю, – говорю с преувеличенно серьёзным выражением лица.

Он усмехается:

– Ульяна! Я буду очень рад, если вы согласитесь. Такие люди, как вы, нам нужны.

– Какие такие? – смеюсь я.

– С фантазией, – он, подмигнув, подаётся вперёд. И наши локти слегка прикасаются, – А почему вы расстроены так? Из-за увольнения?

Я машу головой:

– Нет. Просто… Всё навалилось! Знаете, какая-то чёрная полоса в жизни. Думаешь, хуже уже не бывает. А оно всё хуже и хуже! И так с каждым днём.

– Ну, за чёрной полосой всегда следует белая, – произносит Кирилл Куликов и толкает меня своим локтем.

– А вы оптимист! – улыбаюсь устало.

– Да и вы оптимистка, – решает напомнить, – Просто даже у оптимистов иногда бывают причины для слёз.

Я вздыхаю:

– Бывают.

– Я вот плакал в своей жизни дважды, – неожиданно делится он, – Первый раз, в седьмом классе, когда меня бросила девушка.

Я встречаю его откровения робкой улыбкой.

– Второй! – продолжает Кирилл, – Когда умер отец.

– О, мне так жаль! – соболезную.

– Да, – усмехается он, – Рыдал, как ребёнок! Хотя мне на тот момент было почти тридцать лет.

Я пытаюсь представить, как плачет Кирилл. Как он снимает очки и трёт веки упругими пальцами. Широкой ладонью заслоняет лицо и трясётся от горя.

– Ну, вот. Я расстроил вас только, – с досадой говорит он, – Придётся исправить ситуацию.

– Как? – поднимаю я брови.

– Ну, – тихо шепчет он, – Есть у меня один метод. Отвернитесь.

– Что? – недоумевающее смотрю на него.

– Отвернитесь-отвернитесь! Всего на секунду, – демонстрирует он всю серьёзность намерений. Знать бы ещё, что последует дальше?

Тем не менее, я выполняю. В конце концов, он – мой будущий босс. И пора бы уже привыкать подчиняться.

– Смотгите! – коверкая буквы, командует он.

Я, повернувшись к нему, замираю. Ведь это уже не Кирилл Куликов. Взрослый мужчина, владелец рекламной компании. Это – мальчишка! Состроивший рожу. Держащий свои, без того лопоухие уши пальцами и тянущий в разные стороны, как лопухи. Под нижнюю губу он засунул язык, отчего та стала больше в два раза. А зрачки смотрят в нос. И всё вместе являет собой нечто среднее между макакой и страусом. Хотя, нет! На страуса он не похож.

Я не могу сдержать смех. Улыбаюсь во все тридцать два! И Кирилл выдыхает, отпустив наконец свои уши. Те не сразу возвращаются на место. И я продолжаю смеяться, зажав рот рукой.

– Начальники так не ведут себя, правда? – смущается он, закрывает ладонью глаза, – Но я добился своего! Вы улыбнулись.

Отсмеявшись, бросаю:

– Спасибо, Кирилл! Или мне теперь звать вас Кирилл Павлович?

– О, нет! Пожалуйста, только не это! – умоляюще хмурит он брови. Очки опускает со лба на глаза, – Я ж не старый! Успею ещё.

На столе органайзеры, низкий стакан и бутылка с водой. Видимо, с прошлых переговоров остались. Я тянусь к ней, глотнуть:

– Помните, вы говорили про возраст Христа?

Кирилл оживляется:

– Помню.

– Я думала, что моё решение уже принято. Но вот сейчас мне предстоит принять одно очень важное. И я правда не знаю, как мне поступить, – от воды стало легче. Но только в желудке. На сердце всё также болезненно и тяжело.

– Я так понимаю, что это не касается вашего увольнения? – щурит глаза Куликов.

Я мотаю головой:

– Нет, это личное. Очень.

– Тогда, – он серьёзнеет, – Могу лишь сказать, что никто не подскажет ответы. Вы сами должны осознать.

– Только как? – я сжимаю бутылку, опять приникаю к прозрачному горлышку.

– Слушайте только себя. И никого кроме. Люди начнут убеждать вас, кто в чём. А вы слушайте только себя, своё сердце, – жестикулирует Кирилл. Прижимает ладонь и стучит по груди.

– А если сердце молчит? – усмехаюсь.

– Ну, тогда ждите знак. Он непременно последует.

– Знак? – я смотрю на него, – Вы серьёзно? Я думала, женщины верят в подобное. А мужчины не так суеверны.

– О! Мужчины куда суевернее женщин! Поверьте мне, – тихо смеётся Кирилл, – Знали бы вы, как они ведут себя, когда открывают бизнес?

– Да что вы? – склоняю лицо в любопытстве узнать.

Кирилл, повернувшись ко мне и закинув одну ногу на другую, принимается с жаром рассказывать:

– Вот был у меня один знакомый в Питере. Так он, представляете, прежде, чем бизнес открыть, огорошил. Говорит – мне, мол, нужен петух! Исключительно чёрный.

– Зачем? – хмурюсь я.

– Как зачем? – вдохновлённый моим интересом, продолжает Кирилл, – Для ритуала! Кровь чёрного петуха нужна, чтобы бизнес шёл в гору.

– О, боже! Серьёзно? – шепчу я, не веря.

– А как же! – стучит Куликов по столу.

– И? Нашёл? – поднимаю я брови.

– Нашёл, – усмехается он, – Только вот, петушок не помог. Разорился. Конкуренты, видать, петуха пожирнее нарыли!

Мы смеёмся на пару. Ну, надо же! Я и не знала.

А истории льются и льются. Кирилл неожиданно делится тем, как работал ещё на заре. Как начинал, разнося по подъездам листовки. Как внедрял свои новшества в бизнес. Как стал управлять.

– Я же надеюсь, что вы не из этих? – я вращаю глазами, – Чернокнижников?

– Неет! – тянет он, – Ни одного петуха в процессе моей деятельности не пострадало.

– Фуф! – выдыхаю.

За окнами меркнет ещё один день. Приближая нас к ночи. Давая понять, что беседа окончена. И пора бы идти по домам. Но не хочется! Мне так уютно, смешно и спокойно! Возможно, впервые за многие дни, я не думаю, ни об Артуре, с его бесконечным обманом. Ни об аборте, который на днях предстоит совершить. Ни о Марке, парфюмом которого пахнет волнистая прядь моих русых волос.