Текст книги "Измена. По нотам любви (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 20

Утро выдалось трудным. Во-первых, я в принципе думала, всё это сон! И минувшая ночь, и весь день до неё. Оказалось – реальность! Именно эта реальность целенаправленно вторглась в мой мир со стаканом целебной шипучки.

– Ульяна, как ты? – интересуется мой гостеприимный босс, облачённый в пижаму. На сей раз пижама на нём – тёмно-синяя. Вчерашнюю серую он постирал.

– Марк, – говорю виновато, – Я должна извиниться!

– Что-то ты зачастила, Ульян, – скрывает улыбку, потом произносит, – Да, брось!

Я, качнув головой, понимаю, что делать подобное рано. Со стоном хватаюсь за лоб.

– Что, болит? – ухмыляется Марк.

– Мне так стыдно, – шепчу.

– Ничего, – говорит, ставит рядом со мной крепкий чай, – Вот, попей. Но только после того, как примешь лекарство.

– Ты это держишь в домашней аптечке? Частенько сам принимаешь? – спешу подколоть.

Но Марк отрицательно машет:

– Я сбегал в аптеку с утра. У меня только обезболивающее, а тут нужно токсины вывести в первую очередь.

– О, господи, Марк! – меня настигает, с удвоенной силой, раскаяние, – Ты бегал в аптеку? Из-за меня?

– Ничего, прогуляться полезно, – отвечает, мешая ложечкой кофе в малюсенькой чашке, – К тому же, аптека всего в двух шагах, за углом. Заодно прикупил и себе кое-что.

Я вздыхаю:

– Честно, я думала, это прошло. Ну, реакция на спиртное! Я давно не пила. Очень-очень давно.

– Это было ни с чем не сравнимо, – изрекает мой босс.

Отчего меня вмиг покрывает румянец:

– Меня кроет в такие моменты конкретно. Только вот память напрочь отключается. И я не помню вообще ничего! Обычно, меня сильно тошнит, а потом я теряю сознание. Не в смысле, теряю вообще. А в том смысле, что в бессознанке нахожусь.

– Я заметил, – Марк прячет усмешку в кулак.

– Что я делала тут? Ничего не разбила, надеюсь? – умоляюще хмурю лицо.

– Ничего, – машет он, – Так, слегка перепачкала вещи. Я их уже постирал.

– Ох! – стонаю расстроено, – Надеюсь, стирал не руками?

– Да что ты? – бросает, – Я в целом вполне современен. У меня и машинка стиральная есть.

– Слава богу! – поднимаю глаза к потолку.

– Ты меня напугала, конечно. Я думал сперва даже скорую вызвать. А потом ты открыла глаза, – сказав это, Марк опускает свои.

– И что? – уточняю я, – Что было дальше?

– Ничего, – пожимает плечами, – Сказала, что хочешь спать. И чтобы я не бросал.

– Кого не бросал? – недоумеваю.

– Ну, вероятно, тебя, – отвечает серьёзно.

Я отвожу глаза в сторону:

– Надеюсь, я больше ничего тебе не наболтала? Не приставала, надеюсь? – краснею.

– Нет, что ты! – вздыхает Тисман, – Ты спала как младенец.

– Надеюсь, не писалась? – прикрываю ладонью щеку.

– Ну, постелька сухая, – он снова прячет усмешку в кулак. Словно стыдится при мне выражать свои чувства.

– Всё равно, – говорю, опираясь локтями о стол, – Ты прости! Я пришла вчера, даже не знаю, зачем. Просто ты знал. Мне казалось, что если я не выскажусь, просто с ума сойду. Вот и всё!

– Такой подавленной, как вчера, я тебя в жизни не видел, – хмурится он, – Я даже струхнул, когда ты заявилась. Вся мокрая, вид такой скорбный.

– Н-да, – говорю в пустоту, – Вещи высохли?

– Высохли, – Тисман кивает, – Я их развесил на батарею. Ну, всё, кроме пальто. Ещё удивительно, как ты простуду не подхватила после таких прогулок.

– Это всё терапия, – кошусь я на бар со спиртным.

Марк усмехается:

– Да. Нет худа без добра.

– И добра без худа тоже, – добавляю со знанием дела.

Прикончив лекарство, я принимаюсь за чай. И сухарик, который заботливый Марк сунул в руку.

– Ульяна, я думаю, ты можешь взять пару дней выходных. Или сколько тебе будет нужно?

Я поднимаю глаза на него:

– Правда?

– Да, – убеждённо кивает. Он даже дома выглядит так, будто только с работы пришёл. Волосок к волоску, на лице ни щетинки. Только пижаму сменить на костюм, и готов.

– На самом деле, спасибо! Я и сама собиралась выпрашивать. На переезд нужно время.

– Куда переедешь? – интересуется Марк, – Я бы тебе предложил свои, так сказать, удобства. У меня одна лишняя комната есть. Но ведь ты не согласишься?

По глазам вижу, шутит. Но я так благодарна за этот его добрый юмор.

– Не соглашусь, конечно! – говорю тоже с ноткой смешливости, – Как ты себе представляешь? Сожительство? Босс и его подчинённая? Или тебе для романа сюжет нужен?

– Неееет! За кого ты меня принимаешь? – шутливо сердится Марк.

– А вдруг у тебя псевдоним? – поддеваю.

– Какой? – подаётся вперёд.

– Туся Маркэс, к примеру! И ты пишешь книги для взрослых, про всяких там властных самцов и податливых самок? – меня саму разбирает от собственных глупых фантазий.

А Марк ухмыляется этому, чуть покраснев:

– Н-да! Такого бесстыдства мне ещё никто не приписывал! Только ты, Севастьянова, можешь такое придумать.

Он, покачав головой, допивает свой утренний кофе. Наверное, вспомнил моих «диких пчёл»?

Кстати. Теперь, вероятно, работа над пчёлами встанет? В таком состоянии вряд ли смогу полноценно творить. Я надеюсь, и это не в шутку, что и Липницкого тоже замкнёт. Правда, его «неписун» распечатает Муза. А мой? Вероятно, придётся самой?

– Я у брата пока поживу. Я решила, – делюсь с Тисманом планами.

Он кивает:

– Но… Ведь у него, насколько я помню, не такая большая жилплощадь?

– Ничего, – говорю, – Потеснится! Потом перееду к родителям. Только сперва нужно их подготовить морально.

– Если помощь нужна, говори. Не стесняйся. Я имею ввиду, с переездом. Да и в целом.

– Спасибо, – смотрю я на Марка.

Хороший он, чёрт подери! Наверное, вот бы с каким было точно спокойно и честно. И чего от него ухмыльнула жена? Глупая, видимо, женщина?

Возвращаю утраченный вид. Мой свитер, тёплый, только что с батареи. Как и джинсы. Марк даже почистил их сзади от грязи. Вот только, увы, шляпки нет.

Я надеваю на голову шарф, хомутом. Чуть трогаю губы помадой. Мне сейчас, невзирая на боль и отсутствие сил, предстоит переезд. Заберу только самое нужное. Само собой, Моцарта! Все его вещи. Из своего кое-что. Остальное потом. У Юрца всё равно не поместится.

– Может быть, съездить с тобой? Отвезу на машине, – предлагает мне Тисман.

Мы стоим на пороге. И я вспоминаю, какой я пришла в его дом.

– Нет, Марк. Я сама. Ты… – мой голос срывается, – Ты даже не представляешь, как много ты сделал. Ты так поддержал!

– Всегда к вашим услугам, – бросает небрежно.

– А можно я… – я подаюсь к нему, робко пытаясь обнять.

Он наклоняется, рукой чуть коснувшись плеча. Получается странное что-то. Объятиями трудно назвать. Ну, да ладно! Марк понял мой скромный посыл. Это главное.

– Ну, ты заходи, если что, – говорит он, как волк из мультфильма, – Я ром для тебя сберегу.

Усмехаюсь, краснею:

– Ну, нет! Это теперь будет вечным укором. Надеюсь, не выдашь меня никому?

– За это можешь даже не волноваться, – уверяет меня, – Всё, что было в этой квартире, здесь и останется.

– Ты настоящий друг, Тисман! – смеюсь.

И взаправду себя ощущаю, будто заново рождённой. Слегка штормит. Но, новорождённого тоже штормит. Он вообще-то и на ноги встать не способен. А я вот стою, вполне сносно! Готова к ещё одной встрече с Артуром. Не тем человеком, которого я полюбила. Другим.

Глава 21

Тот Артур был придуманным мною. Героем, любовником, гением. Всем! Я, как истинный фотохудожник, нарисовала в уме его образ. Мне казалось, что такой человек просто не может соврать и обидеть. Да он и не врал! И ни разу меня не обидел. По крайней мере, до этой поры. Его ложь была там, за пределами нашего мира. Он создал свой собственный мир, где меня уже нет. Но зато есть другая. Другие. А я просто ширма, скрывавшая этот постыдный секрет.

Тело болит. Но душа болит больше. Мне стало ясно, зачем он хотел, чтобы я родила. Просто ему нужен образ! Семья. Для прикрытия. Жена, которую можно показывать всем, и ребёнок. Ребёнок ведь должен быть, правда?

Я снова шлю благодарности Богу за то, что он не позволил мне забеременеть раньше, чем я поняла, кто он есть. И вторая моя благодарность опять адресована Марку, за то, что помог мне узнать это раньше.

На Чернышевского всё, как обычно. Но, стоит войти, как затишье сменяется бурей.

– Она пришла! – кричит Ида наверх.

Оттуда поспешно сбегает Артур.

– Ну, и где ты была? – вопрошает, – Почему я не мог дозвониться тебе?

– Я смартфон отключила, – бросаю.

– Твоя смс, перед тем, как ты его отключила, повествует о многом, – сцепляет он руки.

Взъерошен, рассержен, небрит. Такая контрастность на фоне недавнего образа Марка.

– Смс? Какая смс? – непонятливо хмурюсь.

Артур достаёт из кармана смартфон. На экране читаю:

«Не щи мня! Я утешусь в обятях друго го!».

– Это как понимать? – напирает Липницкий.

Я смеюсь, зажимая ладонями рот. Это ж надо! А Тисман не всё рассказал. Хорошо, что смартфон мой истратил заряд. А иначе…

– Ты пила? – наклоняется он.

Жёстко схватив мои скулы, приближается носом ко рту:

– Ты пилааа! – тянет, кривится, и отпускает меня так брезгливо, как будто от меня, в самом деле, смердит.

– Да ладно тебе! Я уже зажевала, – плюю я жвачкой в ладонь.

Из дверей появляется Ида. В одной из своих многочисленных длинных одежд. На сей раз на ней шелковистый халат, а поверх него – длинная шаль. Кисти виснут до пола. Она, запахнув её, морщится:

– А я говорила, Артур! Ты не ту выбрал в жёны!

Я издаю тихий стон:

– Началось.

Ида, услышав, кричит мне:

– И ты ещё смеешь перечить? Блудница!

– Ой, мам! Замолчи! Я прошу! – цедит Липницкий сквозь зубы.

Ида Карловна, приложив руку к сердцу, бледнеет:

– На мать? И в присутствии… этой? Ах!

Она убегает обратно, в свою спальню. Но, прежде, чем дверь закрывается, громко шипит:

– Твой отец никогда, ты слышишь меня? Никогда не позволял себе говорить со мной так. Тем более, при посторонних!

«Ну, да! Я ещё и посторонняя», – думаю я. А потом озадачиваюсь. Вдруг Ида знала, что сын изменяет? Вдруг она знает давно, потому и ведёт себя так пренебрежительно?

Мне охота спросить у Артура. Но желание это длится короткий миг, прежде, чем я понимаю, что мне всё равно. Всё равно на неё, на него! На квартиру, в которой прошли мои лучшие в жизни моменты. На всё наплевать. Не наплевать только на Моцарта.

Конечно, вряд ли его королевской персоне понравится жить у Юрки, на «птичьих правах». Ну а что? Жизнь такая. Непредсказуемая! А будет капризничать, я ему быстро напомню, откуда его принесла. Из помойки. Туда и отправлю! Конечно, шучу. Он – последнее близкое мне существо в этом доме.

Разувшись, иду по ступеням наверх. Достав чемодан из-под кровати, я открываю его на полу. Распахнув дверцы шкафа, стараюсь прикинуть, что взять…

Артур, успокоивший маму, ведь мама важнее жены, поднимается позже. Когда я уже приспособила свитер и джинсы, пару юбок. Помнутся! И что?

– Ты куда? – уточняет, – К нему?

– Да, к нему. Ну, не к ней же? – говорю я рассеяно. Достаю из отдела трусы и считаю.

– Ульяна! Посмотри на меня! – он садится на корточки возле.

– Чего ты пристал? – поднимаю глаза, – Ухожу я! Понятно?

– Куда? – кривит он желваками на скулах.

– За кудыкину гору, Артур, – поднимаюсь, решив, что трусов можно взять и побольше.

Он тоже встаёт в полный рост:

– И к кому ты уходишь? К тому, с кем была этой ночью? Ты спала с ним? В отместку мне, да? Признавайся!

Я пытаюсь уйти от его напирающих форм:

– Прекрати! Отпусти! Я не буду ни в чём признаваться!

– Нет, ты будешь, – хватает за руки, – Смотри на меня!

– Не кричи на меня! – повышаю я голос.

Артур прижимает меня к дверце шкафа. И ручка впивается в спину. Он, с силой сжав мои щёки, заставляет смотреть на него:

– Кто он? С кем ты спала?

– Ты не знаешь его! – отвечаю.

Я могла бы сказать ему правду. Точнее, соврать! Что была у подруги. Хотя… У меня и подруг-то особенно нет. Зато есть старший брат. Есть родители. Тисман. Работа.

Но я просто хочу… Я так сильно хочу, чтобы ему было больно. Хотя бы примерно, как мне. Но едва ли! Для этого, нужно любить.

– Хорошо! – говорит, – Хорошо, я прощаю тебя. Я прощаю! Ты просто из мести. Давай, разбирай чемодан! Это бред. Никуда ты не едешь.

Он отпускает меня. И, схватив за одну из половин мой распахнутый чемодан, опрокидывает его содержимое на пол.

Я поражённо смотрю на это:

– Какого… – берусь подбирать и запихивать внутрь.

– Ульяна! – опять нагибается он, – Ты меня слышишь вообще? Ты никуда не съезжаешь!

Пнув ногой чемодан, остаётся стоять надо мной, как скульптура. Я тоже встаю в полный рост:

– Знаешь что?

– Что? – цедит Липницкий сквозь зубы. А ведь он и правда уверен, что я не уйду. Просто дико уверен в себе! И в своём превосходстве.

– Я сегодня была у мужчины. Он лучше тебя! И я дико жалею, что только сейчас поняла, что на свете есть и другие мужчины. А все эти годы потратила зря!

Пальцы Артура вцепляются в шею:

– И как его имя?

– Какая тебе разница? – шепчу я сквозь зубы, сквозь боль.

– А такая, что нет никакого мужчины, – рычит он, – Кому ты нужна?

Отпускает. А я, пошатнувшись, хватаюсь за горло. Не больно! Совсем не обидно. Совсем не…

– Ульяна, – вздыхает, – Прости.

И, сграбастав в охапку, что есть сил, прижимает к груди мою голову.

– Уля, Улечка, – слышу его приглушённое. Слёзы текут по щекам, – Уся, Усь, ну прости дурака! Не хотел. Я же просто ревную, малыш. Я же просто умру без тебя.

– Не умрёшь, – отстраняюсь, – Пусти.

– Я оставлю её, я клянусь, я оставлю, – не выпуская меня, продолжает шептать.

– Мне уже всё равно, Артур! Неужели ты не понимаешь? – вырываюсь я силой, – Оставишь её, или нет! Всё равно!

– Почему? – хмурит лоб, – Ты не любишь меня? Ты меня больше не любишь?

– Я любила придуманный образ, – шепчу я, – А ты оказался другим.

– Нет! – он берётся меня уверять, преграждает дорогу, когда я опять вознамерилась сесть и начать упаковывать вещи, – Я тот же! Это я, Уль! Я! Твой Артур! Посмотри на меня!

Я машу головой:

– Нет, не ты. Это кто-то другой с твоим голосом, взглядом. С твоей внешностью! Только не ты, – отрицаю я, – Мой Артур, он никогда бы не предал меня.

На это Липницкому нечего выдать. Он осекается. Снова вздыхает. Садится на край распростёртой кровати. Обычно я застилала, а тут…

– Ульян, я же сказал, это… Это ничего не меняет! Моего отношения к тебе не меняет. Это просто лекарство. Для творчества.

– Лекарство? – смеюсь, – Помню, вчера ты называл это вредной привычкой. А сегодня лекарством?

– Ну, какая разница? – он бьёт себя по коленям, – Главное суть! Я люблю тебя. Не другую, тебя!

– Но при этом тебя вдохновляет другая, – пытаюсь расставить по полочкам.

Он усмехается:

– Меня много чего вдохновляет. Еда, например! И природа. И запахи, виды, и звуки. Ведь я не могу отказаться от них. Это просто потребность. Была и прошла.

– Я понимаю, Артур! Это трудно, быть верным одной, когда столько желающих. И отец твой…

– Не смей про отца, – прерывает Артур. Хотя слухами полнится мир! Говорят, что он умер в гримёрке, когда занимался любовью с одной из подсобных работниц. И ладно бы хоть со скрипачкой! Ну, или с певичкой какой. Унижение было б не столько ощутимым. А так…

– Она вытащила меня из депрессии. Неизвестно, где бы я был сейчас, если б не Бэла, – продолжает Артур.

– Может мне ей спасибо сказать? – пожимаю плечами.

– Скажи! – он кивает.

– Серьёзно? – кривлюсь.

А про себя добавляю: «Тогда тебе стоит выразить благодарность Тисману. За то, что он спас меня. И не только от депрессии, но ещё и от пьянства».

– Уль, ну прости! Я не то говорю, – он опускает голову на руки. Впивается пальцами в волосы, мнёт их, ерошит, – Просто я так перенервничал ночью, когда прочитал смс.

– Не беспокойся, я к брату съезжаю. И нет никакого мужчины! А то, что пила – это факт, – трусы, погружённые мною в пакетик, теряют свою белизну.

– Тебе же нельзя пить? – суровеет муж.

– Ну и что теперь? – добавляю ещё пару лифчиков сверху, – Все мы иногда нарушаем запреты, не правда ли?

Упаковав вещи под пристальным взором Липницкого, я умудряюсь его убедить в том, что это – единственно правильный выход. Нам нужно разъехаться! Но, кажется мне, что вся масса оставленных мною вещей убеждает в обратном. Я скоро вернусь! И моё «помутнение» временно.

– Хорошо, поживи, – соглашается он, – Раз тебе это нужно. А я… Я улажу всё сам. Я порву с ней! Уже. Ты остынешь. На маму не злись. Она завтра раскается.

– Разве?

Мы спускаемся вниз. Он даже помог донести чемодан. Я вынимаю из шкафа в прихожей переноску для Моцарта. В ней он обычно ездил к врачу. А так он у нас не бывает на улице! Хотя и родился на ней.

– А это тебе зачем? – недоумевает Артур.

– Как зачем? Моцарт поедет со мной, – говорю. И пакую в спортивную сумку его запасной горшок, наполнитель и миску. Корм не вмещается. Значит, придётся тащить на руках.

– Ульян! Ну чего ты удумала? Моцарта к Юрке? – устало вздыхает Артур.

– Твоя мать будет его обижать без меня, – отвечаю.

– Ещё кто кого, – добавляет Липницкий.

Моцарт, увидев переноску, урчит недовольно. Стреляет глазами. Наверное, думает, снова к врачу? В этот раз, дорогой мой, увы, не в больницу. Будем жить в тесной маленькой комнате. Ты чуть-чуть потерпи! Скоро мы переедем к родителям. Там места больше.

Это всё я ему говорю, только мысленно. Не хочу развенчать убеждённость Липницкого в том, что моё возвращение не за горами. Главное, смыться! А там видно будет.

– Ну, помоги что ли? – прошу, когда Моцарт шипит, упираясь всеми четырьмя лапами в жёсткий каркас.

Вместе нам удаётся его поместить внутрь сумки. Оказавшись внутри, он слабеет. Скулит и глядит умоляюще.

– Потерпи, мой хороший. Чуть-чуть потерпи, – говорю уже вслух.

– Хорошо, потерплю, – отзывается вместо него, замерший сбоку Липницкий.

– Вообще-то я Моцарту, – хмыкаю.

– Ульян, – он хватает меня за плечо, прижимается телом ко мне, дышит жаром в макушку, – Ульян, не бросай меня только. Пожалуйста, Уль! Мне всего лишь… Хотелось быть честным.

Ну, зачем он? На выходе! Всё же шло так хорошо. И какая-то сила во мне не даёт оттолкнуть. Но отдаться позыву, прижаться к нему, не бросать – значит, сдаться. Признать поражение? Он изменил! Он – предатель. Тот факт, что он сделался честным, увы, не меняет того, что он мне изменял.

И мне больно сейчас. И я снова спешу воскресить в голове образ Бэлы. И представить себе, как он с ней… На диване? Столе? Где угодно. Противно и мерзко! И больно. И, вместо того, чтоб податься навстречу, охота уйти навсегда.

– Говорят, что страдание и творчество идут рука об руку, – произношу, – Надеюсь, напишешь что-нибудь в мою честь?

– Ты больше, чем музыка. Ты – моя жизнь, – говорит еле слышно. И голос его так знаком…

Ты тоже. Ты был моей жизнью. Ты – всё для меня. Без тебя я ничто. Просто имя. Ульяна.

– Всё, Артур, отпусти, эти слёзы напрасны, – нахожу в себе силы его оттолкнуть.

– Ты вернёшься, Ульян? Ну, скажи, что вернёшься. Когда? Я тебя отвезу? – не пускает, цепляется за руку, словно ребёнок, который боится остаться один.

– Я на такси, – я беру переноску, в которой уже присмирел мой испуганный кот.

– Моцарт, увидимся, – машет ему на прощание Артур. Неужели, он правда, уверен, что это возможно?

Он долго стоит в дверях, провожая нас взглядом. Под этим его умоляющим взглядом так трудно уйти! Но я машинально иду, переставляя ноги. Не давая себе передышки. И только в такси выдыхаю. Назвав водителю адрес, я ставлю сумку с Моцартом рядом с собой на сидение. А сама утыкаюсь в стекло и беззвучно реву. Всё прошло. Всё уже позади. Я сюда не вернусь. Я ушла от него. Между нами всё кончено.

Глава 22

Юрка в воскресный день дома. Я не стала звонить и устроила брату сюрприз. Он открывает в растянутых трениках, майке. Глядит на меня, подавляя зевок.

– Ульяна? – говорит, протерев один глаз.

Высокий, большой и уютный. Как кот.

– Ты чего, спишь что ли? – удивляюсь я.

– Ну, нет, – бормочет, – Так, задремал перед теликом.

– Ну, с добрым утром тогда! – говорю, хотя сейчас на минуточку день.

Продвигаюсь внутрь, тесня Юрку к стене, завожу чемодан. Переноску вношу следом.

– На! – протянув, даю Юрке, – Подержи его, только не открывай, пока я дверь не закрою.

– Это кто? – глядит на кота сквозь сеточку.

Моцарт, кажется, в шоке.

– Моцарт! Ты помнишь его? – говорю.

– Ну… конечно, – кивает Юрец, – А чего ты его притащила? Ида что ли прогнала?

На лице у него возникает усмешка. Эта старая ведьма могла! Даже представить боюсь, как бы она притесняла кота после того, как я съехала. Наверняка бы, вообще не кормила его! И придумала кличку похуже, чем просто «животное».

– Ещё чего! Я сама забрала! – я фыркаю, раздеваясь и вешая вещи на вешалку к Юрке. Н-да, прибраться бы тут не мешало! Займусь.

– Уль, а чего ты…? Ну… С чемоданом? С Липницким что ли поссорились? – пытается Юрка понять. Он так и держит переноску на вытянутой руке, словно боится, что кот оцарапает даже сквозь сетку.

– Я ушла от него. Мы разводимся, – говорю я спокойно. Отстрадалась. Отнылась. Слёзы вытерла, сопли подтёрла. Могу говорить без эмоций. Почти.

Юрка молчит. Я, обернувшись к нему, вижу круглые, как блюдца, глаза.

– Разводитесь? – шепчет.

– Не ты ли мне всегда говорил, что мы друг другу не пара? – усмехаюсь, ища под тумбочкой тапки. По этому полу я бы не стала ходить босиком.

Найдя Юркины, сую в них ноги. Ничего, что они огромадные! Ладно, куплю.

– Я… говорил, – он бормочет, – Я ж в шутку.

– Мы поживём у тебя, ты ж не против? – улыбаюсь я брату.

И смотрю так, словно у него есть выбор.

– Мы? – говорит.

Я киваю на Моцарта.

– Ааа, – тянет Юрка, – Вот это чудовище будет здесь жить?

В их первую встречу Моцарт его оцарапал. Набросился на ногу, впился когтями, порвал все носки.

– Моцарт, поздравляю тебя! – говорю в переноску, – У тебя новая кличка, теперь ты – «чудовище».

– Не, ты серьёзно? – нервно хмыкает Юрка.

– А то! – говорю, вынимая горшок для чудовища. Куда бы поставить? Так, чтобы Моцарту было удобно, – Вы поладите! – бросаю я брату.

– Ага, – с сомнением в голосе отзывается он.

– Ты просто к нему не приставай, не заигрывай, носки стирай чаще. Моцарт не любит вонючих носков, – изрекаю.

– Да что ты? – придирчиво хмыкает Юрка, – А что ещё он не любит?

– Не любит громких криков, закрытых дверей, не любит, когда ему смотрят в глаза, не любит, когда его гладят…

– Короче, я буду держаться от него подальше, – Юрка трясёт переноской, – Эй, ты! Чудовище! Слышишь? Это я тут хозяин. Ты в моей берлоге, ясно тебе?

– Он по-человечески не понимает, – сокрушённо вздыхаю, – Давай его выпустим?

– Сама выпускай! – Юрка суёт переноску, отходит.

Я ставлю на пол, открываю замочек:

– Кысь, кысь!

Моцарт зыркает, но выходить не торопится.

– Ладно, дадим ему время, – машу я рукой, – Надо в миску корма насыпать, может быть это поможет. Кот в шоке.

– Я тоже! – идёт следом за мной Юрец, косясь на переноску.

– Юр, – говорю, – Я к родителям съеду. Но не сейчас! Надо папу как-то подготовить морально. Представь, второй по счёту развод в семье.

– Зато теперь не я неудачный ребёнок, а ты, – усмехается Юрка.

– Иди ты! – толкаю его.

На кухне у Юрки бардак. Посуда немыта, замочена в мойке. Плита… Скажем так, после Идиной кажется просто ужасной.

– Н-да, ну и засрался ты, братец! – журю.

– Я вообще-то гостей не ждал, – утверждает. Но чайник ставит. И, открыв холодильник, ищет, чем бы меня накормить.

Я насыпаю корм в миску, нахожу ей местечко в углу. Когда чай закипает и Юрка, сварганив на скорую руку «перекусон», садится за стол, я вздыхаю:

– Он нашёл себе новую музу.

– Артюха что ли? – фыркает Юра, – Так это он сам предложил развестись?

– Нет, это я предложила. Он против. Его всё устраивает. Встречается с ней на квартире, со мной живёт. Супер! – говорю я, отпив.

– На квартире? Ты видела? – хмурится Юра.

– Я знаю, – киваю, – Да он и не стал отрицать! Сказал, что он очень устал от вранья.

Юрка усмехается, кажется, не верит. Ему проще поверить, что я изменю?

– Кто и рад, так это свекровь! Наверное, выдохнула с облегчением и перекрестилась, – говорю я, – Хотя, она в бога по-моему, даже не верит. Для неё её бог – это сын.

– Вот дела, – произносит со вздохом Юрец и трёт свою бороду, словно опытный старец.

– Юр, как ты понял, что вы с Наташкой… Что это конец? – говорю, потирая рисунок на чашке.

Юрка в ответ опускает глаза, вспоминает не самый приятный момент своей жизни:

– Просто мы стали жить параллельными жизнями. Ей всё равно на меня, а мне на неё. Правда, мне было не всё равно! Я просто отзеркаливал её отношение. Честно, думал, она себе кого-то нашла. А она просто думала, как сообщить о разводе.

Я пытаюсь припомнить, когда мне казалось, что Артуру плевать на меня и на нас. Никогда! Если б не плёнка, подсунутая Марком в мой рюкзачок. Если б не эта случайная встреча в Дендрарии… Я бы, наверное, тоже смеялась, скажи кто-нибудь, что Липницкий способен на нечто подобное.

– У Артура энергии с избытком. Её хватит на всех. На меня, на любовницу! И ещё останется, – подвожу я итог.

– Ну, он у тебя человек творческий, не такой, как другие. Можно на это скидку сделать.

– Да что ты? – смотрю я на брата, – Простить? Он два с лишним года встречается с ней на квартире. Общается. Спит! Он сказал, что она его вывела из депрессии. Он ей сонату уже посвятил. Помнишь, ту, что играл на концерте?

Юрка молча берёт мою руку:

– Улик, – он гладит костяшки. Он слышит, что я на краю.

Я шмыгаю носом.

– Ну, иди сюда, – брат раскрывает объятия, а я буквально валюсь на него, прижимаюсь к груди и соплю:

– Так обидно.

– Я знаю, я знаю, – гладит он мою голову.

В этот момент в дверях появляется Моцарт. Он бесшумно идёт, влекомый запахом корма. Мы замерли, чтобы его не спугнуть! Даже дышать перестали. Найдя свою миску, он начинает трапезничать.

– Фуф, – выдыхаю, – Прижился.

– Уже? – шепчет Юрка.

– Ну, на горшок сходит, точно прижился, – говорю, вытирая слезу.

* * *

Над городом сгрудились тучи. Пора бы пролиться дождю. Несмотря ни на что, Уля в эту осеннюю ночь очень крепко спала, и не знала…

Что в доме на Чернышевского впервые, не прячась, достал сигарету Артур. Мать Ида Карловна это увидела. Взвилась! А он отвернулся, поник, зарыдал. Он обняла, притянула к себе его голову. Зашептала в ответ:

– Тише, тише, мой мальчик. Не стоит она твоих слёз…

Что в одинокой квартире в объятия старого города пишет любовную сцену взволнованный Марк. Вспоминая свои впечатления после их секса с Ульяной. Вот только его герой кончил в резинку, а он не надел…

Что вдали от других, в новостройке на самой окраине, в снятой им на полгода квартире, сейчас размышляет о ней и Кирилл. И хотел бы не думать, а думает! Отчего, непонятно, зашла ему в сердце её неприметная внешность? Веснушки, улыбка и шапка волнистых волос. И пчела, что она принесла, так похожа на Улю. Жаль, что замужем! Жаль…

Юра лёг рядом, подмял под себя кончик пухлой подушки. Услышал сопение Ульки. Укрыл посильней. В тесноте, не в обиде! Малышка, сестра. Он всем сердцем желал ей добра, но не знал как помочь. Просто был с нею рядом…

Через час Юрка спал. Спали все. И только измученный Моцарт вертелся, пытаясь устроить свой зад на лежанке в углу.