Текст книги "Вырежь Мое Сердце (ЛП)"
Автор книги: Мара Дж. Ова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
Но у этого холма долгая память.
Сегодня здесь тихо. Из зоны финиша не доносится музыка. Никаких влиятельных лиц, фотографирующихся у барьера. Только звук ботинок по льду и скрип ребер. Случайный свист одного из судей у ворот. Все остальное замолкает. Или это так кажется.
Я надеваю лыжи и начинаю боковое скольжение на первой подаче. Мои шесты лениво волочатся за мной, как будто я здесь не ради крови.
Но это так.
Солнце низко опустилось за гребень, отбрасывая тень на половину склона. Я даю глазам привыкнуть, изучая поверхность, словно это живое существо. Линейка почти идентична прошлогодней, но это не значит, что ощущения будут такими же. Снег суше. Лед держится глубже. Средняя часть более плотная, чем я помнил.
Я знаю, какую линию выберет Беллини.
Я знаю, что выберу.
Я представляю его бег. Свободный, броский, высокомерный. И быстрый, без сомнения. Достаточно быстро, чтобы попасть в заголовки газет, если он его удержит.
Склон выглядит чище, чем кажется на ощупь. С гребня он блестит на свету, как нечто отполированное и совершенное. Но монстра не отполируешь.
Я двигаюсь медленно. Лукас в нескольких метрах позади меня, молчаливый, как всегда, когда изучает местность. Беллини впереди. Конечно.
Он осматривает меня, как будто позирует для фотосессии; куртка расстегнута, перчатки сняты, ботинки едва подогнаны, как будто они ему не нужны. Его техника следует за ним с усталой покорностью человека, который видел это представление раньше.
Мы останавливаемся на диагонали Карчентины выше уровня сжатия после поворота. Неудивительно. К нему прикованы взгляды всех присутствующих. Даже стоя на месте, склон имеет наклон, который хочет сбить вас с ног.
Беллини бросает на меня взгляд через плечо.
– Немного ледяная, да? – небрежно замечает он. "Не всем нравится мой домашний снег".
Я улыбаюсь, не показывая зубов.
– Будем надеяться, это не слишком для твоих изящных ребер.
Его техник подавляет стон и бормочет что-то по-итальянски, чего я не понимаю, но я улавливаю тон. Это международный язык для обозначения чистого разочарования.
Беллини улыбается шире. "Ты знаешь, что они говорят. Бормио награждает храбрых".
"И наказывает дерзких".
Он смеется так, словно все это очень весело. Может, для него это и так. Может быть, он действительно думает, что я сбита с толку.
Он опускается на следующий участок трассы впереди нас, шесты погружаются в ледяную впадину. Конечно, его равновесие идеально. Как будто холм был спроектирован вокруг него.
Я делаю несколько шагов вперед, крепко держа шест, следя за сжатием.
Отсюда он выглядит обманчиво ручным, просто низкий изгиб местности. Но я знаю лучше. Мы все так думаем.
Именно там Райнер врезался в лед два дня назад, а Мерано зацепился за наконечник и улетел в полет.
Там, где снег больше не снег, это стекло.
Беллини не оглядывается.
Ему и не нужно этого делать.
Сегодня мы оба займемся этим разделом по полной программе.
Один из нас доберется до цели чисто.
А один из нас, возможно, и нет.
Время перед стартом остановилось. Небо того идеального синего цвета, который нравится болельщикам.
Мартин все еще тяжело дышит, когда передает мне отчет с финиша.
"Быстрая верхняя секция", – говорит он в рацию. "Но компрессия хуже, чем проверка. Снег покрылся глазурью. Будь осторожен.
Я слышу это.
Я точно знаю, что он имеет в виду: от Каркентины до Ла Конта, именно там, где холм пытается съесть тебя заживо. Где местность понижается и изгибается ровно настолько, чтобы нарушить ваше равновесие и лишить вас преимущества.
Куда ты не падаешь, потому что ты безрассуден.
Ты падаешь, потому что опоздал на полсекунды.
Я слышу это.
И я игнорирую это. Я не хочу быть чистым. Я хочу неоспоримого.
Судья у ворот объявляет десять секунд. Я один раз вытягиваю шею, упираюсь шестами в снег и наклоняюсь вперед.
Этому холму все равно, что говорят по радио.
Ему наплевать на осторожность.
Он уважает только смелость.
И я устал быть осторожным.
Звуковой сигнал.
Звуковой сигнал.
Бииип.
Я вырываюсь из ворот – вес вперед, руки сжаты, каждый мускул натренирован для линии, которую я уже наметил в своей голове. Верхняя часть получается плавной, ритмичной. Ролики имеют четкие края, лыжи кусаются так, как им положено.
Никакой толпы. Ни звука. Только шипение баз и это низкое гудение в моих ногах – ярость или, может быть, воспоминание.
Я катаюсь на лыжах так, словно что-то доказываю.
Не для Беллини.
Не для нее.
Может быть, к самому холму.
Каркентина вырисовывается быстро – длинная диагональ в повороте, где подача падает, а холм наклоняется неправильно.
Это сложнее, чем осмотр. Свет приглушен.
Каждый инстинкт подсказывает собраться с силами. Расслабься. Перестрахуйся.
Я не знаю.
Я вмешиваюсь, как будто это что-то личное.
Лыжи скрипят при сжатии, что хуже, чем вчера. Неровная местность поднимает меня выше, чем я намеревался. Мой правый край трепещет. На секунду я чувствую, как хвост становится легким —
– но я добиваюсь своего. Борись с этим.
Держись впереди.
Я запустил его в La Konta. Без проверки. Без регулировки. Просто агрессия.
Бросок вслепую бьет сильнее, чем ожидалось, но я остаюсь подтянутой, бедра прижаты к лыжам.
Затем следует двойная линия падения, когда поле под вами скользит вбок, а подача становится круче. Я держу ее. Едвали.
И этот последний ублюдочный поворот перед финишем – тот, где ворота установлены слишком высоко и поверхность меняется без предупреждения.
Я чуть не теряю самообладание.
Жесткая проверка, кромка глубокая. Моя лыжа зацепляется как раз вовремя.
Толпа взрывается еще до того, как я вижу зеленый свет.
Я пересекаю черту. Грудь открыта. Ноги дрожат.
Глаза моргают.
Номер один.
И невероятное время. Более чем на секунду впереди Мартина. Извини, приятель.
Но я не праздную, пока нет. Слишком много гонщиков будут пытаться победить меня. Один из них будет очень стараться.
Я стою в зоне финиша, упершись руками в колени, пытаясь восстановить дыхание. Проникает холодный воздух. Мои ноги гудят, но не от адреналина. С медленным, подкрадывающимся осознанием того, что мне сошло с рук то, чего мне не следовало пробовать.
Я разогнался до предела.
И холм позволил мне жить.
Едвали.
Я опускаюсь на красный стул, как будто он может сломаться подо мной. Мои перчатки все еще дрожат, поэтому я сжимаю руки в кулаки.
Прекрати это.
Веди себя как победитель.
Люди ликуют. Выкрикивают мое имя. Развеваютсяфлаги. Щелкают камеры.
Я машу рукой, натренированно улыбаюсь им, в голове пусто.
И тут я вижу ее.
Катарина идет к микст-зоне с планшетом под мышкой. Спокойным шагом, как всегда. Но что-то не так в том, как напряжены ее плечи. Контролируемая, но не расслабленная. Нелегко.
Я не могу назвать это.
Но это не тот образ, который мне нравится.
В ее глазах есть что-то острое и нечитаемое. Почти опасное.
Как будто она увидела в этой пробежке нечто большее, чем просто разделенное время.
Мы не улыбаемся.
Мы не киваем.
Она останавливается в нескольких шагах, ожидая, когда на трассе снова загорится зеленый свет.
– Классные лыжи, – говорит она низким голосом.
"Опасная черта", – отвечаю я.
Это висит между нами.
Не флирт. Не беспокойство.
Просто вес.
Расстояние – это не ясность. Это шум. И после нескольких дней без нее я больше не могу сказать, что она думает. Я тоже не уверен, что она знает.
А потом...
... Нико падает.
Неловкий двойной глухой удар посреди трассы, затем резкий скрип одиноко удаляющейся лыжи.
Он встает на ноги. В конце концов, встает на лыжи самостоятельно.
Но то, как он держится – неуверенный, расфокусированный, одна рука безвольно повисла, – говорит само за себя.
Потрясен. Дезориентирован. На сегодня хватит.
Но он будет жить, чтобы рассказать эту историю.
А я?
Я был так отвлечен – так чертовски сбит с толку – что забыл поболеть за своего приятеля.
И теперь он ранен.
Что, черт возьми, со мной не так?
Возьми себя в руки, чувак.
Катарина уже получает сообщения на свой телефон. Я могу сказать это по тому, как она опускает глаза, щелкает пальцами, поджимает губы.
Стартует еще один гонщик, американец. Джейсон Мерит, я помню его по вчерашней тренировке. Он отпускал плохие шутки о глупых американцах, путешествующих в Европу, чтобы скрыть свое беспокойство.
Я слышу грохот прежде, чем вижу его; два тошнотворных глухих удара, слишком близко друг к другу
Толпа мгновенно затихает. Не постепенная тишина, мгновенная. Как будто кто-то выдернул вилку из звуковой системы.
На большом экране тело Джейсона вращается от сжатия. Одна лыжа отлетает в сторону. Другой изгибается под ним.
А потом... ничего.
Он не двигается.
Даже не дернулся.
Кажется, что в помещении царит полная тишина.
Никакого диктора. Никакой музыки. Никаких тренеров, рявкающих в рации.
Только воздух, холод и тишина, которая наступает, когда тысячи людей одновременно задерживают дыхание.
Затем мы видим, как он двигается. Медики вокруг него, как суетливые медсестры, его большое тело встает и снова падает. Затем ему удается на мгновение выпрямиться, только на одной ноге, крича от боли. Но толпа счастлива и аплодирует ему за то, что он боролся за выживание.
Он машет им рукой, в каждой черточке на большом экране видна боль.
Когда вертолет поднимается над долиной, вы можете услышать его прежде, чем увидите; быстрый, низкий, рассекающий тишину.
Итак, мы ждем, потому что Джейсон не собирается уходить от этого.
За все это время Катарина не произнесла ни слова. Ее руки крепко скрещены на груди. Крепче, чем раньше.
Мои кулаки в перчатках сжаты.
Грохот потряс меня.
Она стоит так близко и все еще чувствует себя за много миль отсюда —
Это выводит меня из себя.
А Беллини? Он там, наверху, ждет у старта, как будто он следующий в очереди на то, что принадлежало мне.
Холм.
Подиум.
Может быть, даже она.
Проходит пятнадцать долгих, спокойных минут, прежде чем приходит разрешение на перезапуск.
Затем шум возвращается – толпа поднимается, как загоревшийся фитиль —
Подключается Беллини. Спокойствие. Готов.
Его холм.
Его поклонники.
Его чертова сказочная постановка.
Он летает. Я знаю это с первых врат. Его бег агрессивен, слишком агрессивен, чтобы его можно было назвать красивым. Элегантности никогда не было в его словаре. Беллини атакует, как бык. Но, несмотря на все безумие его позы, линия удара чистая.
Первый раздел мигает красным.
+0.05.
Я выдыхаю.
Затем на втором появляется зеленый. Толпа взрывается. Я их не виню. Я видел, что подобный раскол делает с толпой в Австрии.
Но следующий антракт остужает их. Он снова падает. И продолжает проигрывать.
Когда он пересекает финиш, на часах мигает:
+0.03.
Три сотых.
Он вскидывает руки вверх, как будто это победа. И толпа пожирает это.
Я сижу в красном кресле, стиснув зубы.
Три сотых.
Вот и все.
Я чуть не покончил с собой из-за этой пробежки. Должно было быть больше.
Я закрываю глаза и позволяю шуму обрушиваться на меня, как статическим разрядам.
Я победил.
Но только что.
И где—то внутри себя – мимо эго, мимо огня, все еще горящего в моих квадрицепсах, – я точно знаю, чем я рисковал.
И ради кого я рисковал этим.
***
Katharina
Он все еще сидит в красном кресле, когда я выхожу на финишную прямую.
Шлем снят. Спина опущена. Перчатки туго натянуты.
Бледный. Молчаливый. Его рот сжат так, что это говорит мне о том, что он еще не выдохнул, по правде говоря.
Толпа все еще гудит от того, что Маттео чуть не промахнулся, но звук кажется далеким, как будто он доносится из-за стекла.
Я медленно иду к скамейкам рядом с загоном для журналистов, стараясь выглядеть непринужденно. Камеры кружат, как мухи, нацеленные на Томаса, на Маттео, на всех, у кого еще целы конечности.
Я сажусь в метре или двух от него. Не слишком близко. Пока нет.
Он не смотрит на меня.
Я тоже не смотрю на него.
Не сразу.
Его грудь все еще поднимается слишком быстро. Недостаточно, чтобы вызвать панику. Но мне достаточно, чтобы понять, что не гордость удерживает его на ногах. Что-то другое. Что-то прожигало его насквозь.
Это не нервы. После пробега Маттео ни у кого нет шансов победить его.
Понимает ли он, что слишком многим рисковал? Потрясен ли он?
Этот бег.
Агрессивный. Рискованный. Контролировал, пока не перестал.
Это было красиво, да. Но безрассудно. Почти глупо.
И это было после вчерашнего.
После того, что он увидел.
После чего я не остановился.
Я говорю себе, что это работает не так.
Что он не бросится вниз с смертоносного холма, не рискнет своей карьерой, даже жизнью… из-за женщины.
Надо мной.
Стал бы он?
Эта мысль убивает меня.
И все же, под чувством вины, под тошнотой от вида аварии Джейсона, я чувствую это; это внезапное, беспомощное напряжение во всем моем теле.
То, как он катался на лыжах… это было жестоко. Красивые. Его тело преодолело здравый смысл, страх и устремилось по пути, который пожирает людей заживо.
И это возбудило меня так сильно, что мне захотелось вылезти из собственной кожи.
Я ненавижу это. Я ненавижу то, что могу сидеть здесь с колотящимся сердцем по совершенно неправильным причинам, в то время как его могли доставить по воздуху в больницу в этот самый момент.
Но он совсем рядом со мной, достаточно близко, чтобы почувствовать запах пота, все еще остывающего на его коже, острый, чистый привкус адреналина.
Его бедра напрягаются в спортивном костюме. Его грудь быстро вздымается. Его челюсти сжаты, как будто он сдерживает что-то опасное.
Я не хочу этого хотеть. Я не хочу хотеть его. Не в этот момент.
Не тогда, когда его блеск окутан безрассудством.
Не тогда, когда грань между возбуждением и страхом так чертовски тонка.
Но я знаю. Я хочу, чтобы он был так же безрассуден со мной, прижал меня к ближайшей стене, чтобы его дрожащая рука нашла успокоение у меня между ног.
Тишина затягивается.
Я должен что-нибудь сказать. Спросить, все ли с ним в порядке. Похвалите реплику. Притворись, что я не чувствую, как чувство вины подступает к моему горлу.
Раньше эти моменты были другими.
«... может быть, если я буду кататься на лыжах еще лучше, ты, наконец, прекратишь притворяться и сорвешь с меня одежду».
Именно это он сказал на вечеринке в Валь д'Изере, и воспоминание о том, как его палец скользнул по моему горлу, заставляет меня сильнее сжать бедра.
Так почему я не могу посмотреть на него? Почему все снова стало таким странным? Неужели я начала слишком сильно заботиться о нем, чтобы наслаждаться его героическим безрассудством?
Камера трансляции поворачивается к нам и увеличивает изображение. Я ловлю это краем глаза – горит красная лампочка, линзы блестят на солнце. Я слегка отодвигаюсь от него, меняю позу и стряхиваю воображаемую ворсинку со своего рукава.
Только для камер. Для оптики.
Боже, я ненавижу себя даже за то, что думаю об этом.
Затем мимо проходит Маттео.
Все еще в своем гоночном костюме, шлем снят, влажные волосы зачесаны назад, челюсть плотно сжата. Его улыбка резкая.
"Адская пробежка", – говорит он Томасу. "Дерзкая линия".
Он не останавливается. Не ждет ответа. Комплимент звучит как пощечина.
Томас не реагирует на это. Он просто слегка приподнимает подбородок.
Взгляд, которым он одаривает Маттео, – наполовину признание, наполовину победа.
И это слишком самодовольно.
Вот тогда до меня доходит.
Я ничего не выдумываю.
Это было обо мне.
И теперь я не знаю, польщен я или в ужасе.
Иисус.
Что я наделал?
И самое главное, как мне это исправить?
Вестибюль почти пуст. Большинство гонщиков наверху, техники в баре, журналисты гоняются за цитатами, которые они смягчат за долгие часы в дороге. Мы уходим еще до того, как нам подадут ужин.
И вот он здесь.
Томас.
Наконец-тоя один.
Сидит на краю кожаного дивана, положив руки на колени, и смотрит на языки пламени, как будто они ему что-то должны. Его собранная сумка уже стояла у ног, телефон в руке, вероятно, он читал поздравительные послания.
Я нерешительно стою на краю ковра, постукивая пальцами по бедру.
Я мог бы оставить это в покое. Пусть день сложится так, как он есть; давайте оба соберемся с силами на предстоящей неделе. Но эти слова не давали мне покоя с тех пор, как закончилась гонка.
Я подхожу ближе.
Он слышит меня, слегка поворачивает голову.
– Я просто хотел сказать...
Мой голос звучит тише, чем я ожидала. Я прочищаю горло.
– Больше так не делай.
Он выпрямляется, хмуря брови.
–Что делать?
"Попробуй покончить с собой, чтобы что-то доказать".
Его глаза встречаются с моими. Спокойно, но с оттенком гнева.
Затем он пожимает плечами, как будто это не имеет особого значения.
Типа, я не имею значения.
Отличное притворство, Том.
– Ты думаешь, я сделал это ради тебя?
Слова ложатся мягко, как одеяло. Но тепло под ними ни с чем не спутаешь.
Я удерживаю зрительный контакт дольше, чем следовало бы.
– Нет, – вру я. – Не думаю, что я оказываю такое влияние.
Теперь мы стоим близко. Ближе, чем хотелось бы оптике.
На секунду я чуть не произнес это вслух.
О Маттео. О том, как это выглядело. О том, что я не оттолкнула его, а должна была. О том, что это– что бы это ни было между нами, мне дороже любого дерзкого итальянского гонщика или контракта, который он предлагает.
Моя рука дергается вдоль бока.
И тут мой телефон жужжит.
Я опускаю взгляд.
Маттео.
Конечно.
Я колеблюсь.
Но я отвечаю, потому что Евроспорт – это… ну, Евроспорт.
"Привет".
"Все готово", – говорит он. "Утро вторника. Руководитель отдела контента в офисе в Больцано. Она тебе понравится. Раньше она вела олимпийские репортажи ".
– Спасибо, – говорю я автоматически. – Это ... действительно щедро.
Он говорит что-то еще, но я больше не слушаю. Потому что, когда я оглядываюсь на диван...
Томаса больше нет.
Просто ушел.
Я заканчиваю разговор. Мой телефон остается у меня в руке, экран все еще горит.
Я смотрю на то место, где он сидел.
И удивляюсь, как что-то может быть так похоже на отказ, когда никто вообще ничего не сказал.
***
Райтеральм, Австрия, 1 января 2026 года
Томас
Полночь миновала, и наступил Новый год.
Вечеринка шумная, но ленивая. На улице взрываются фейерверки, и кто-то поставил в очередь плейлист, который дико колеблется между ремиксами в стиле техно и софт-роком, о которых никто не просил.
Я не пью. Не совсем. Передо мной полупустая бутылка пива, а теплая крышка от бутылки медленно крутится на деревянном столе, словно никак не может решиться. Лукас и Нико увлечены какой-то шуткой в другом конце комнаты, согнувшись пополам от смеха и хлопая по столу. Все расслаблены. Жужжание. Празднование.
Я тоже должен быть таким. Номер один в Бормио. Самая крупная победа в сезоне.
И все же я сижу здесь, листая свой телефон, как подросток. Сообщений нет. Не от нее. Катарина ушла после гонки. Собрала вещи и снова растворилась в своем медиа-мире, как ни в чем не бывало. Ни звонка. Ни смс. Даже пассивно-агрессивного поста в социальной сети я не смог прочитать между строк. Просто ушел.
Я говорю себе, что это прекрасно. Даже хорошо. Лучше, если мы этого не будем делать. Она слишком сильно меня отвлекает.
Поскольку я здесь, предполагается, что я самый веселый. Сердце команды. Парень, который выигрывает, смеется и очаровывает после ужина. Вместо этого я смотрю на пустой стул через стол, задаваясь вопросом, как женщина, которая даже не моя, может заставить меня чувствовать такую гребаную пустоту.
Я встаю. Оставляю бутылку, не обращая внимания на хлопки по спине.
Снаружи тихо падает снег. Фейерверк разрывался над головой в яркой, необъятной тишине, как свет без звука, как праздник без чувства.
Я прислоняюсь к деревянным перилам, засунув руки в карманы пальто, тяжело дышу.
У меня немного кружится голова. Ладно, так что да, я пьян. Человек всегда говорит об этом только после нескольких шагов.
Я пьян и зол. Не только на нее. На себя. За то, что оказался в этом свободном пространстве. За то, что нуждался в ее глазах, как в кислороде. За то, что позволяю этой ее глупой полуулыбке преследовать меня в постели каждую ночь, в моей голове, а не в реальной жизни.
Я пьян, но не от пива. Даже от шнапса, который мы пили раньше. Я пьян от нее. Пьян от адреналина. Опьянен призраком Бормио, все еще горящим в моей крови.
Господи, Бормио.
Этот холм чуть не съел меня заживо. И я бросился на него, как будто мне нужно было что-то доказать, потому что я это сделал.
Я катался на лыжах как человек, которому нечего терять; полная атака, никакой пощады. И когда я пересек эту черту.Когда я сидел в красном кресле, мои ноги все еще подергивались от почти промахов, мой мозг все еще кричал от сжатия, я хотел ее.
Плохо.
Не та ее спокойная, стратегическая, отстраненная версия, которую я обычно вижу в палатках прессы. Не та, у которой аккуратные волосы и язвительные реплики. Я хотел получить сырую версию, ту, что была за закрытыми дверями. Та, кто стонет мое имя и царапает мою спину, как будто не может насытиться мной. Я бросился с того холма; она должна была сдаться.
В тот момент я был на взводе, чувствовал себя живым.
Если бы я увидел ее тогда, если бы мы были одни в той финишной палатке, клянусь Богом, я бы прижал ее к ближайшей стене и поцеловал так, словно только что вернулся с войны, потому что именно так я себя чувствовал. Как выживание. Как завоевание. Как огонь.
Я бы погасил этот огонь влажностью, которую она ощущает между ног, той, которую она безнадежно притворяется, что контролирует.
Но я не видел ее одну. Позже. Только после того, как я спустился вниз настолько, чтобы разозлиться. Потому что, когда она, наконец, нашла меня, она села и сказала: "Больше так не делай".
Больше так не делай.
Какого черта. Я чуть не умер, чтобы выиграть этот забег, доказать что-то миру и ей. И у нее хватило наглости отругать меня. Как тренер. Как мудрая мать, наставляющая своего безрассудного ребенка вести себя прилично.
Она должна была умолять, чтобы ее трахнули. Следовало затащить меня за шиворот куда-нибудь в заднюю комнату и оправдываться за каждый жаркий взгляд, который она когда-либо бросала на меня. Вместо этого – холодный душ, чтобы остудить меня.
Итак, я вел себя хладнокровно. Я проглотил огонь и ничего ей не дал.
А потом она взяла трубку у Беллини.
Беллини, из всех людей.
Я наблюдал, как она улыбается, разговаривая с ним. Наблюдал, как она отводит от меня взгляд, как будто я был всего лишь статичным объектом в комнате. И да, вот тогда меня по-настоящему осенило. То, что было между нами? Она не позволит этому случиться. Неважно, как сильно она этого хочет. Неважно, сколько я делаю.
Но, Боже, я верю.
Я закрываю глаза и прислоняюсь спиной к дереву. И это сильно поражает меня. Как сильно я хочу ее. Это не просто флирт. Даже не связь, такая реальная, какой она ощущается или была раньше.
Я хочу, чтобы она была подо мной. Я хочу, чтобы она задыхалась. Цепляется за мою рубашку. Произносит мое имя так, словно это единственное, что она может вспомнить.
Я хочу сорвать с нее любой изящный топик и услышать, как она застонает, когда мой рот коснется ее кожи. Я хочу заставить ее забыть все причины, по которым она когда-либо говорила себе не получать от этого удовольствия.
Снег тихо падает вокруг меня. Фейерверки снова отдаются эхом в долине.
Сегодня канун Нового года. И я должен чувствовать себя королем горы. Но все, что я чувствую, – это боль женщины, которой здесь нет.
И ярость от осознания того, что она будет преследовать меня после каждой победы, пока я наконец не заполучу ее. Пока я не возьму то, чего, мы оба знаем, она хочет.
