Текст книги "Наемник (ЛП)"

Автор книги: Маннон Мишель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 9

МЭЙДЛИН

Между кармой и судьбой есть разница. Карма – это прямая расплата, эхо твоих же поступков: что посеешь, то и пожнешь, будь то добро или зло. Судьба же – иное. Она предопределена, вписана в книгу жизни еще до твоего первого вздоха. Твоя участь. Если карма – стерва, то судьба – воровка, крадущая у тебя право выбора. Она неумолима, и, как я убеждалась снова и снова, способна в одночасье перевернуть весь мир с ног на голову.

Я уже отчаялась когда-либо снова увидеть своего незнакомца, но судьба распорядилась иначе.

Теперь он сидит рядом на пассажирском сиденье, сам ведя свой пикап, пока мы несемся по дороге в поисках моей сестры. Он задумчив, немногословен и неприступен, словно гранитная глыба.

Сдавленный вздох вырывается из моей груди, и я утыкаюсь лбом в холодное стекло, наблюдая, как за окном плывут, сменяя друг друга, скучные пейзажи северного Техаса. Если я хочу получить ответы, придется копнуть глубже, набраться терпения и выждать. Что бы ни было уготовано, всё свершится в свой час.

Как, например, то, что я найду Кайли.

В памяти всплывает ее лицо – прекрасное и отчужденное. Мы начали отдаляться друг от друга еще когда мама болела. Кайли появлялась дома все реже, пропадая на несколько дней, а возвращаясь с пачками денег непонятного происхождения. Я же была поглощена своим миром: учебой, лабораторными и мечтами о колледже, и у меня никогда не хватало времени, чтобы по-настоящему поговорить с ней, как в детстве. Да и Кайли ненавидела, когда я лезу в ее дела. «Синдром младшей сестры», – дразнила она меня, когда я настаивала. Как же я теперь жалею, что не настаивала сильнее.

После смерти мамы мы перебрались в трейлерный парк – на этом настояла она. «Временное пристанище, – брякнула Кайли, – пока ты не переведешься». Что касалось ее собственных планов, мы виделись так редко, что делиться ей было попросту не с кем. В последний раз, когда я ее видела, она буквально вытолкала меня из трейлера, велев встретиться позже в «Питте». Но она так и не пришла. Тогда я решила, что всему виной мужчина.

Теперь же я не уверена ни в чем.

Во что она ввязалась? Имею ли я к этому отношение? И где она сейчас?

Пикап резко подпрыгивает на кочке, возвращая меня в реальность.

Я поправляю плед, в который закутана с головы до ног. У него не хватило терпения дать мне переодеться, поэтому под грубой шерстью – лишь крошечные пижамные шорты и прозрачная майка. Впрочем, мое полуобнаженное состояние, кажется, волнует его меньше всего, особенно после того, как он, порывшись в моей спортивной сумке, достал оттуда мамин плед и бросил его на меня, не глядя.

Хмурясь, я думаю о том, заметил ли он в той же сумке пистолет. Не похоже, чтобы он удивился. Вообще, он вел себя так отстраненно, будто обнаружил пачку салфеток. Наверное, в Техасе, как и в Оклахоме, оружие носят все. А мне всегда казалось, что мир стал бы куда спокойнее, если бы люди меньше мерялись тестостероном и больше думали головой. Вот ирония: теперь пистолет есть и у меня... хотя это не значит, что я решусь им воспользоваться.

Пикап сбавляет ход, сворачивает на залитую асфальтом парковку для дальнобойщиков и останавливается у сервисного центра.

– Тебе нужно в туалет? – Его голос грубоват, без эмоций.

– Скорее, душ. Я вся в грязи, – отвечаю я, и чувствую, как его взгляд тяжело ложится на меня.

Он смотрит пристально, не мигая. Потом его глаза медленно скользят вниз, по контурам моего тела, укрытого пледом, и останавливаются на полоске обнаженной кожи у бедра. Будто ищет улики, мысленно каталогизируя каждую мою деталь. Или, по крайней мере, именно так он заставляет меня чувствовать себя под этим взглядом – раздетой догола и изученной до мелочей.

Он не двигается. На секунду мне показалось, что его напряженная поза смягчилась, пока он продолжал пожирать меня глазами. Воздух между нами наэлектризовался, наполнившись густым, почти осязаемым напряжением. Мое тело откликается предательски: сердце учащенно стучит, а под грубой тканью пледа затвердевают соски.

– Господи, – хрипло бормочет он, обрывая момент. – Сейчас вернусь.

Дверь пикапа захлопывается. Я легонько касаюсь подбородка – опухоль немного спала, но боль осталась, глухая и навязчивая. Ничто не сравнится с парой таблеток «Адвила». Выскользнув из машины, я достаю из сумки кошелек и шлепанцы. Надев их, спешу внутрь.

Сумерки уже сгустились в полноценную ночь, и парковка, по прихоти судьбы, почти пуста. Пожилой кассир – единственный свидетель того, как я, улыбнувшись ему на автомате, быстро нахожу на полке обезболивающее и две бутылки холодной воды. Миссия выполнена менее чем за две минуты.

Но когда я раскрываю кошелек на кассе, внутри – лишь пустота. Денег нет. В знак протеста в висках начинает мерно стучать боль.

– Проклятый сканер не работает. Эти новые чипы – одно расстройство, – сокрушенно сообщает кассир. – Только наличные. Банкомат вон там.

Оставляю покупки и иду к банкомату, размышляя о том, что в качестве меры предосторожности счета надо бы сменить. До сих пор я платила только наличными – отсюда и опустевший кошелек. Решусь ли я воспользоваться картой? Сможет ли тот, кто меня преследует – если он все еще преследует – отследить транзакцию? В нерешительности прикусываю губу, в такт пульсации в висках.

Нет. Дважды обжегшись – навсегда запомнишь огонь. Так я понимаю эту поговорку.

– И этот чертов банкомат сломался? – возвращаюсь я к стойке.

– Что с миром происходит? – только разводит руками старик.

Вздохнув, я достаю из корзинки воду и таблетки, чтобы вернуть их на полки. Нет смысла расстраивать его еще больше.

– Вы пробовали выключить терминал и включить заново? – предлагаю я. – Иногда машинам, как и людям, нужна перезагрузка.

Он ухмыляется и с таким энтузиазмом дергает шнур из розетки, что задевает локтем бутылку. Та с глухим стуком катится в дальний угол магазина.

Я не могу сдержать смешок и бросаюсь ее поднять. Но когда возвращаюсь, маленький черный терминал не только ожил, но и бодро выдал чек.

О нет. Он этого не сделал.

– Ну, а заодно я и твою карту проверил, – довольным тоном говорит кассир, возвращая мне пластик. – Все работает как часы.

Технологии, может, и губят мир, но я молюсь, чтобы они не стоили мне жизни.

– Лучше бы вы этого не делали, – вырывается у меня, и я тут же жалею, увидев, как омрачается его добродушное лицо. – Но... спасибо. Рада, что у вас все заработало.

Торопливо открываю пузырек, вытряхиваю две таблетки на ладонь и запиваю их длинным глотком холодной воды.

– Такой хорошенькой девушке, как ты, надо быть осторожней, слышишь? – тихо говорит он.

Отлично. Мне даже не нужно смотреть на него, чтобы понять: он заметил мой подбородок и прочитал правду – насилие. Вместо лживого «я упала», которая лишь привлечет больше внимания, я просто прячу взгляд и киваю.

Выйдя на парковку, я засовываю покупки в пакет и на секунду замираю, размышляя о его доброте. Приятно знать, что в мире еще осталось место для заботы о незнакомцах. Но мысли обрываются, когда я обхожу пикап.

Там стоят трое. И все трое сразу поворачивают головы в мою сторону.

– Я же говорил, – сипло произносит один.

– Ножки до ушей. Держу пари, под этим тряпьем – голая, – вторит второй, самый высокий, облизывая пересохшие губы.

– Сколько стоит, красотка? – бросает третий, с рябым лицом.

Отлично. Они приняли меня за проститутку с парковки.

– Я жду своего друга, – отвечаю я, делая упор на последнем слове, и чувствую, как спина непроизвольно выпрямляется.

Страшно? Еще бы. Но Кайли всегда говорила: никогда не показывай им свой страх. Будь она на моем месте, эти трое уже хватались бы за причинные места, корчась на асфальте. Но я – не Кайли. Насилие – не мой путь.

А значит, выбор прост: убедить их отстать или бежать.

– На тебе обручальное кольцо, – обращаюсь я к тому, кто кажется наименее агрессивным. – Подумай, что бы почувствовала твоя жена, увидев, как ее муж с друзьями пристают к девушке на парковке.

Женатый неловко переминается с ноги на ногу.

– А ты, – перевожу взгляд на высокого, который продолжает смаковать вид меня, словно стакан воды в пустыне, – мог бы быть добрее. Что, если бы твоя мать сейчас на тебя смотрела?

– У него нет матери, – хрипло смеется рябой.

Я игнорирую его. – У меня был тяжелый день. Болит голова, болит лицо. Я просто хотела купить воды и таблеток. И теперь я вежливо прошу вас отстать от меня.

Высокий снова облизывает губы – это что, флирт? Рябой же резко делает шаг вперед, выхватывает у меня из рук пакет и швыряет его в кузов. Затем его рука впивается в плед.

Инстинкт велит отпустить ткань и бежать. Но я замираю.

– Это... это было мамино. Она умерла несколько месяцев назад, – голос звучит тише, чем я хотела. – Пожалуйста. Если в вас есть хоть капля совести, отпустите.

Он резко отпускает плед, и я чуть не падаю от неожиданности.

– Убирайся отсюда, – неожиданно рычит женатый.

– Трусиха, – шипит рябой мне вслед, но я уже разворачиваюсь, и в голове стучит единственная мысль: «Беги, Мэйдлин, беги».

Ночной ветер, внезапно поднявшийся, бьет в лицо, словно пытаясь подхватить и унести прочь. Плед развевается, обнажая тело. Если бы я только настояла на том, чтобы переодеться. Если бы только была увереннее...

Обежав здание с задней стороны, я вглядываюсь в темноту, но незнакомца нигде нет.

В гравии хрустят шаги. Они идут за мной.

Я глубоко вдыхаю, готовясь бежать дальше, и понимаю свою ошибку: я загнала себя в угол, где меня никто не увидит.

– Обойди! Она здесь, у забора!

Справа, отрезая путь, уже бежит высокий. Я рванула вперед, переходя на спринт. Это гонка без финишной черты, и я отказываюсь позволить ей стать моим концом.

Сзади раздаются ругательства, и по топоту я понимаю – преследуют все трое. Я не смею оглянуться, потому что высокий с его длинными ногами уже настигает. Наши взгляды встречаются на мгновение, и я, заставляя мышцы гореть, выдаю из себя последнее ускорение.

И тут он вскрикивает от боли.

– А-а-а, черт! – его фигура спотыкается и падает, руки вцепились в бедро.

Я бегу, не веря своему счастью, благодаря судьбе за неожиданное спасение.

– Кто это, черт возьми?! – рычит голос совсем близко.

И в этот момент судьба показывает мне средний палец. Я спотыкаюсь о сползший плед, едва удерживая равновесие, но один из них уже толкает меня в спину. На этот раз я падаю, и асфальт больно обдирает колени.

Я замираю, услышав два сухих, коротких хлопка.

Затем оба преследователя рушатся на землю, как подкошенные деревья, по обе стороны от меня.

Что-то теплое и липкое брызгает на голень и предплечье. Резкий, медный запах. Кровь.

Вся моя воля уходит на то, чтобы не закричать. Поднимаю голову, вглядываясь в темноту, ищу... ищу того, кто любит ножи.

На парковке воцаряется оглушительная, пугающая тишина, в которой мое прерывистое дыхание звучит как грохот товарного состава. Под одиноким прожектором у двери, ведущей в санузел, стоит темная фигура. Скрещенные на груди руки, широкая стойка. Скорее наблюдатель, чем участник этого кошмара. Но ярость, исходящая от него, почти осязаема в ночном воздухе.

С трудом поднимаюсь на ноги, стараясь не смотреть на распластанные тела, не видеть раны. Не хочу этого знать.

Я ковыляю к нему, борясь с головокружением, паникой и странной, дурманящей эйфорией, от которой кружится голова.

– Ты ушиблась? – его голос грубый, как наждак.

– Только ссадины, – отвечаю я, хотя болит все: подбородок, голова, и какая-то часть души, которая должна бы страдать от чужой боли. Но правда в том, что я чувствую лишь опустошающее облегчение. Бессмысленную, легкую эйфорию.

Он – мой защитник. Он сделал это ради меня.

Он резко движется вперед. Я ахаю, когда он подхватывает меня на руки, несет к пикапу, усаживает внутрь, запирает двери и снова исчезает за углом. Когда возвращается, в руке у него длинный нож.

Через несколько секунд мы уже мчимся по шоссе, оставляя позади стоянку и трех раненых мужчин.

– На пледе кровь, – бросает он позже. Констатация факта. Ни капли сожаления.

– Это мамин афганец, – шепчу я, разглядывая темные пятна на ткани, на своей коже. Потом медленно поворачиваю голову, чтобы взглянуть на его руки.

Тошнота накатывает волной, как на крутых американских горках. «Циклон». «Дом ужасов».

– Это адреналин. Пройдет, – говорит он, опуская стекло. Теплый поток воздуха бьет в лицо.

– Кровь... и то, что она значит. Ты стрелял в них из-за меня. Они могли бы умереть.

– Я сделал то, что было необходимо.

– Ты застрелил их! – голос срывается. – Из-за меня!

Я оборачиваюсь и встречаю его взгляд. По спине пробегает ледяная мурашка. Его тело – сжатая пружина, в нем читается не просто гнев, а ярость. Я сглатываю, внезапно ощущая неуверенность – в нем, в себе, во всем этом безумии. Я больше не говорю о скорой помощи.

Мы проезжаем еще двадцать миль в гробовом молчании, пока он не сворачивает на очередную площадку для отдыха и не паркуется в тени у дальней стены.

– Выходи, – приказывает он, уже открывая свою дверь.

Я покорно вылезаю. Он жестом указывает на дверь, и я понимаю, зачем мы здесь.

Туалет и душевая.

Заходя внутрь, я вдыхаю резкий запах хлорки и дезинфектанта. С Кайли мы всегда предпочитали более мягкий «Pine-Sol». Но сейчас даже этот химический аромат кажется благословением – по крайней мере, это не запах общественной мочи.

Он заходит следом, закрывает дверь на ключ и кладет его на раковину. Мера предосторожности. Это должно меня успокаивать, да?

Скинув с моих плеч плед, он отходит, чтобы бросить мою сумку на длинную скамью, а сам направляется к раковине. Вода бьет сильной струей, пока он тщательно отмывает руки, а потом принимается за темные пятна на шерсти.

Я не знаю, что чувствовать. Он холоден и непроницаем, как камень. Но иногда, если этот камень перевернуть, под ним можно найти нечто неожиданное.

– И что теперь? – спрашиваю я.

– Ничего, – он вздыхает, и звук этот полон раздражения.

– Они будут говорить. Полиция...

– Забудь о них.

– Забыть? – мой голос дрожит. – На мне их кровь!

– И на моих руках в том числе, – его фраза повисает в воздухе, холодная и тяжелая.Я вздрагиваю. Нет, он не убийца. Он не дал им убить меня. Он защищал.

Он выжимает плед и аккуратно складывает его поверх моей сумки.

– Слушай, Мэйдлин. Перестань задавать вопросы – и тебя не постигнет разочарование.

– Я заслуживаю ответов! – стискиваю я зубы. – Ты не представляешь, что со мной было после того, как ты бросил меня в Сан-Диего... – Голос предательски срывается, в памяти всплывают кровавые картины Кабо.

– Ты выжила, – перебивает он меня, и в его тоне нет ни вопроса, ни сочувствия.

– Моя лучшая подруга пострадала! Ее подругу убили! Это должна была быть я!

– Но это была не ты, – говорит он. Это утверждение.

Я прикусываю губу, мысленно собирая разрозненные куски пазла: Кабо, Лусиана, шпионившая по приказу брата, этот мужчина, знающий все детали, пропавшая Кайли... И мой разум, сквозь панику и кровь, приходит к одному неоспоримому выводу.

– Насколько хорошо ты знаешь Кайли? – спрашиваю я напрямую.

Он игнорирует мой вопрос. – Ты связывалась с мексиканской полицией?

– Нет, – не отвожу от него глаз. – То есть ты не отрицаешь, что знаешь о Кабо? Диего тебе рассказал?

Он едва заметно качает головой. Неохотно.

– Ты следил за мной через Лусиану.

– Да.

Его признание падает в тишину, как камень в гладь воды, порождая новые круги вопросов, но одновременно принося и странное, иррациональное ликование. Он не забыл меня.

– Черт возьми, – слышу я его сдавленное бормотание. – Насколько хорошо ты знала того парня, которого убили?

– Я его не знала. Он был просто... несчастливым случайным знакомым. Еще один слой в этой истории, – отвечаю я. – А я разве не имею права знать, что, черт возьми, происходит? Почему ты следил за мной?

– Ради всего святого, – его голос жестче стали. – Я же сказал: не задавай вопросов, и тебя не тронут.

– Ты сказал – «не будешь разочарована», а не «не тронут», – парирую я, и глаза сами распахиваются от ужаса. – Кто хочет мне причинить вред? Или... Именно поэтому ты заставил Лусиану шпионить за мной? Чтобы защитить?

В ответ он снимает кожаную куртку и вешает ее на крючок. Я в оцепенении наблюдаю, как он стягивает ботинки, расстегивает верхнюю пуговицу джинсов и, будто в замедленной съемке, берет пальцами молнию.

Змейка расходится, штаны спадают. И, несмотря на весь ужас и кровь, мой взгляд опускается.

Боже правый. На нем нет белья.

Мой взгляд, предательски послушный, скользит по тонкой стрелке темных волос, что ведет от впадины на животе вниз. Иди сюда, Мэйдлин, – шепчет что-то темное внутри.

Он поворачивается спиной, аккуратно складывает джинсы. Я не осознаю перемен в себе, эту безумную, иррациональную жажду, которая вспыхивает каждый раз, когда страх отступает, давая волю темным, необузданным чувствам к этому человеку. Нежеланным, необъяснимым и неотвратимым в своей порочной глубине.

Его спина, широкая у плеч, сужается к бедрам. Мускулатура играет под кожей при каждом движении, идеальная, животная грация. При виде этой силы меня охватывает нервозность совсем иного рода.

– Расслабься, – говорит он, не глядя. – Мне нужно прийти в себя. Вот и все. Но предупреждаю: я не игрушка.Он резко оборачивается и ловит мой взгляд на себе. Его глаза тяжелы и не читаемы.

Я нервно опускаю глаза. О, Боже. Плохая идея.

У него эрекция. И я, кажется, не могу оторвать взгляда. Он огромен. Толстый, с гладким, как у младенца, кончиком. И, кажется, с каждым моим предательским вздохом он становится больше и тверже.

Может ли мужское тело быть таким... прекрасным? Мой скудный опыт ограничивался школьным бойфрендом, милым и поспешным. Совсем не таким, как этот мужчина.

Я прикусываю губу, невольно думая о том, как такая громадина может поместиться внутри. Принесет ли это удовольствие или только боль?

– Душ. И ничего больше, – его голос снова становится командным.

Он делает шаг вперед – я отступаю. «Ничего больше». Еще шаг – и мы внутри душевой кабины. Он протягивает руку мимо моего лица, поворачивает кран.

На нас обрушивается ледяной поток.

– Ублюдок, – рычит он, быстро регулируя температуру. Мне вдруг хочется смеяться – нервно, истерично, сбрасывая напряжение всех этих месяцев. И я не сдерживаюсь.

Он хмуро смотрит на меня сверху вниз, не прикасаясь, но тепло его тела согревает пространство между нами.

Есть что-то порочно-эротичное в том, что я все еще в одежде, а он стоит обнаженный. Как будто эти жалкие лоскуты ткани – моя последняя защита от его первозданной, животной наготы. Глупо, учитывая, насколько он расслаблен в своем теле. Со сколькими женщинами ему довелось быть, чтобы обрести такую уверенность?

Со многими.

Я никогда не думала, что мужское тело может так возбуждать. Мне хочется провести пальцем по линии его таза, коснуться светлых волос у основания его члена. Натуральный блондин. Такой светлый для человека, который сам – воплощение тьмы.

Мой смех стихает.

– Ты закончила? – его вопрос возвращает меня.

Я вздрагиваю и поднимаю на него глаза.

Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд. Поражает его кажущаяся невозмутимость – будто ему нет дела до моего разглядывания. Но его челюсть напряжена, зрачки расширены, а возбуждение, нарастающее прямо у меня на глазах, выдает его с головой. Он все прекрасно осознает.

Он проводит пальцем по моей шее сзади, а потом показывает мне черные разводы грязи на кончике.

– Ты вся перемазана, – говорит он, растирая грязь между пальцами.

Затем он нажимает на дозатор, и в его ладонь с шумом пахнет лимонным шампунем. Я вздрагиваю от первого прикосновения его рук к моим предплечьям, но тут же расслабляюсь. Его движения удивительно нежны: он смывает запекшуюся кровь, счищает грязь, будто совершая какой-то священный ритуал очищения. Он наклоняется, чтобы обработать ссадины на моих икрах, и его дыхание касается моей кожи.

Потом его пальцы вплетаются в мои волосы, распутывая узлы и намыливая прядь за прядью. Так бережно. Почти... интимно. Так, как это мог бы делать любовник.

Я замираю, позволяя ему это, вглядываясь в его каменное лицо в поисках хоть какой-то эмоции. Ни смягчения, ни гнева. Ничего.

Он избегает моего взгляда, полностью сосредоточенный на задаче.

Я тихо постанываю, отдаваясь ощущению чистоты и его прикосновениям, пока он не накручивает мои длинные мокрые пряди на палец, мягко притягивая меня ближе. Свободной рукой он наклоняет мою голову, убирая волосы с лица. Мы замираем так, под шум воды. Я чувствую, как он нависает надо мной, как капли стекают с его щеки на мой чувствительный, побитый подбородок.

Я переминаюсь с ноги на ногу, когда его большой палец проводит по той же самой коже, которую он, вероятно, и ушиб когда-то.

– На тебе легко остаются синяки, – замечает он, и в его зеленых глазах на миг мелькает что-то, похожее на сожаление. Но оно тут же гаснет.

– Я в порядке, – шепчу я.

Он разворачивает меня к спине. – Если будешь слушаться, я постараюсь быть мягче.

Стоя к нему спиной, я чувствую, как его пальцы снова погружаются в мои волосы, методично массируя кожу головы.

Я закрываю глаза. Когда в последний раз кто-то так заботился обо мне? До болезни мамы? До того, как убийство отца унесло с собой все эти маленькие человеческие нежности?

– Тебе не кажется, что было бы проще, если бы ты все мне объяснил? – снова пытаюсь я, уже почти без надежды.

– Нет.

Закатываю глаза к потолку, но тут же крепко зажмуриваюсь, когда на меня обрушивается мощная струя воды, смывая пену, а вместе с ней – и остатки моих страхов, тревог, смятения.

– Скажи мне две вещи, и я оставлю тебя в покое, – бормочу я в такт падающим каплям. – Кайли – причина всего этого?

– Да.

Сердце замирает, а потом начинает биться с бешеной силой. – С ней все в порядке?

Молчание длится так долго, что у меня начинают подкашиваться ноги. И наконец, тихим, но четким голосом он произносит:

– Насколько я могу судить – да.

Челюсть у меня безвольно отвисает. Я начинаю задыхаться, хватая ртом воздух, а по щекам, смешиваясь с водой душа, текут горячие слезы облегчения.

– Мы закончили здесь, – говорит он, выключая воду. – Доделывай. Поторопись.

Мне уже все равно, что он снова отстранился. Он дал мне надежду. Он смыл с меня мой самый большой страх так же тщательно, как смыл грязь и кровь. И все же, словно против моей воли, мой взгляд провожает его упругую, идеальную мускулатуру, пока он выходит из кабинки.

Я слышу, как в соседней кабинке включается вода.

И он оставляет меня наедине – с недельной грязью, смытой с тела, и четырехмесячной душевной болью, что осталась внутри.