Текст книги "Наемник (ЛП)"

Автор книги: Маннон Мишель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Эта книга является художественным произведением. Имена, персонажи, места и события либо являются плодом воображения автора, либо используются в вымышленном контексте. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, событиями или местами является случайным.

Данный перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях и не несет коммерческой выгоды. Не публикуйте файл без указания ссылки на канал.

Переводчик: ИСПОВЕДЬ ГРЕШНИЦЫ

Приятного чтения, грешник~

Каждое живое существо, пусть даже враждебное и готовое скрестить с нами клинки, носит в глубине своего естества тот же первородный страх перед болью и ту же смутную, неистребимую жажду счастья, что теплится и в нашей собственной душе. Под панцирем агрессии или за стеной непонимания бьется сердце, алчущее покоя и света, – точная копия нашего собственного. И потому каждый человек, каждый странник на этой земле, имеет полное и неоспоримое право искать свою дорогу к счастью, подобно тому, как и мы ищем свою.

Далай-Лама XIV

Глава 1

МЭДЕЛИН

Глава 2

МЭДЕЛИН

Глава 3

МЭДЕЛИН

Глава 4

МЭДЕЛИН

Глава 5

ДЕКЛАН

Глава 6

МЭДЕЛИН

Глава 7

Мэделин

Глава 8

ДЕКЛАН

Глава 9

МЭЙДЛИН

Глава 10

ДЕКЛАН

Глава 11

МЭЙДЛИН

Глава 12

МЭЙДЛИН

Глава 13

ДЕКЛАН

Глава 14

ДЕКЛАН

Глава 15

МЭЙДЛИН

Глава 16

ДЕКЛАН

Глава 17

МЭЙДЛИН

Глава 18

ДЕКЛАН

Глава 19

МЭДЕЛИН

Глава 20

МЭЙДЛИН

Глава 21

ДЕКЛАН

Глава 22

МЭЙДЛИН

Глава 23

МЭЙДЛИН

Глава 24

ДЕКЛАН

Глава 25

МЭЙДЛИН

Глава 26

ДЕКЛАН

Глава 27

ДЕКЛАН

Глава 28

МЭЙДЛИН

Глава 29

МЭЙДЛИН

Глава 30

МЭЙДЛИН

Глава 31

ДЕКЛАН

Глава 32

МЭЙДЛИН

Глава 33

ДЕКЛАН

ГЛАВА 34

МЭДЛИН

ЭПИЛОГ

МЭДЛИН

Глава 1

МЭДЕЛИН

Он все еще там.

Застывшая тень на рассвете, неподвижная и зловещая фигура, сидящая на приземистом шлакоблоке, что служит нам ступенькой. В его руке, лежащей на бедре, зажата ветка, обглоданная до бледно-коричневой плоти, лишенная коры. Несколько дюймов этого странного скипетра торчат наружу, и сквозь тонкую вуаль занавески можно разглядеть, как он мерно, почти гипнотически, водит им взад и вперед, в такт какому-то незримому, тревожному ритму.

И вот его голова, отлитая из светлого металла волос, поворачивается. Точный, выверенный поворот. Будто он сквозь стену и пелену кружева чувствует мое присутствие, знает, что я вновь вернулась к этой щели в реальности, к маленькому окошку над дверью, за которым он сторожит мое крыльцо вот уже целый час, словно цепной пес, не требующий привязи.

Незнакомец слегка наклонился вправо, и теперь я могу разглядеть тонкие, словно вырезанные резцом, линии на том, что он держит. Следы. Шесть аккуратных зарубок.

Даже внутри трейлера воздух густой и спертый, влажность затягивает горло петлей, сменив ту нежную умеренность, что радовала Шелби последние дни. В воздухе висит тихая угроза – атмосфера заряжена, наэлектризована, будто сама природа затаила дыхание перед ударом. Такие условия – понижение температуры в верхних слоях, эта душная тяжесть – благодатная почва для торнадо. Воспоминание о том, что случилось два года назад, когда небесный бульдозер сровнял с землей северную окраину городка, навсегда выжжено в памяти. Как ни хотелось бы закрыть глаза и сделать вид, бури в Оклахоме игнорировать нельзя. Точка.

Или он как раз этого и ждет? Выслеживает подходящий момент, принюхивается к ветру, как зверь? Интересно, может, этот опасный, откровенно сексуальный незнакомец – просто один из безликих соседей, чьи лица я так и не удосужилась запомнить за время нашего недолгого проживания здесь? Нет, кого-то, похожего на него, я бы не забыла.

Мой взгляд скользит по серой толстовке, туго натянутой на его мощную спину, словно вторая кожа. Бицепсы, напряженные под тканью, похожи на отлитые из стали канаты, они играют едва заметным рельефом каждый раз, когда ветка в его руке совершает свое гипнотическое путешествие. Туда-сюда. Туда-сюда. Опасность, завернутая в серый, ничем не примечательный флис.

Сдавленный вздох вырывается из моей груди, и я силой отрываюсь от двери, заставляя ноги нести меня прочь, в крохотную гостиную справа, к кофейному столику. Пальцы набирают номер Кайли на холодном стекле телефона.

Не то чтобы я боялась возможной бури. Я привыкла к одиночеству в этом временном укрытии или в моем настоящем доме вдали от дома – биологической лаборатории муниципального колледжа Шелби. Я находчива. Самодостаточна. Целеустремленна до одержимости, с одной-единственной мечтой – вырваться из Шелби, воплотить свое желание стать морским биологом, родившись в штате, не имеющем выхода к морю. Я делилась этой мечтой с мамой столько раз, что сбилась со счета, вплоть до последних часов перед ее уходом. Мы тогда смеялись сквозь слезы, болтали и молчали, утешали и подбадривали друг друга в нашей маленькой вселенной боли. Смиты – крепкие орешки, как в жизни, так и перед лицом смерти. И когда рак забрал ее светлую, жизнерадостную душу, я отчаянно хотела верить, что мои уверения – о том, что мы с Кайли сильные, что справимся, что проживем жизнь полно и счастливо – в конце концов донеслись до нее и стали последним утешением. Мне хочется думать, что мамина любовь к жизни теперь живет во мне, что в самой глубине моего сердца тлеет неугасимый огонек, способный разогнать любую, самую беспросветную печаль.

Тем не менее, мое зачисление на программу морской биологии в Государственный университет Сан-Диего – это горько-сладкая радость. Но я, как и обещала, двигаюсь вперед.

Как и Кайли, хотя я до конца никогда не понимала, чем именно она занимается. В этом мы схожи – в нашей независимости, доходящей до отшельничества. Но в отличие от меня, вечной затворницы лабораторий и библиотечных стеллажей, она всегда в движении. Такой она была раньше. До того как убили отца, а мама заболела. Тогда все изменилось.

Изменился и Шелби. Тьма стала медленно расползаться по нему, как лишайник после сезона дождей, и никакой наивный оптимизм не может заглушить тяжелое предчувствие: грядут неприятности.

Я вздыхаю, услышав в трубке переход на голосовую почту. «Где бы ты ни была, следи за небом, – говорю я в пустоту. – Скоро грянет». Прикусываю губу, мысленно проверяя миску с тестом для кексов, оставленную в холодильнике, и ненавязчиво напоминаю ей о сегодняшней дате. «Возвращайся домой, когда сможешь, ладно?» Пауза тянется, и я колеблюсь, стоит ли упоминать незнакомца. Решаю – нет. Не стоит будить в ней ее гиперопеку, я и так знаю, как она беспокоится о моей «неопытности в реальной жизни».

Мы вышли из одной утробы, нас связывают общие черты – светлые волосы, голубизна глаз, длинные ноги и склад ума, склонный к науке: ее стихия – химия, моя – биология. Но наши души отлиты из разного металла.

Да, мой упрямый позитив сводит ее с ума. Как и моя способность к состраданию, которая, по ее мнению, делает меня уязвимой мишенью.

«Доброта – это не слабость», – тихо напоминаю я себе, кладя телефон на место и, преодолевая почти физическое желание вновь подкрасться к двери, прохожу мимо нее на крохотную кухню. Нужна сила, чтобы оставаться доброй в мире, полном заблудших душ, чья единственная цель – нажива. В мире, где позабыли о том, что по-настоящему важно. Честность. Сострадание. Эмпатия.

Разумеется, я не Далай-лама. Не работаю в благотворительной столовой и не зажигаю лишних свечей в церкви. У меня, как и у Кайли, полно своих тараканов. Я часто настолько погружаюсь в свои мечты, что становлюсь эгоцентричной, а мой перфекционизм порой граничит с манией.

Она говорит, что я сама нарываюсь на разочарование, что мои розовые очки рано или поздно разобьются. Конечно, в те редкие минуты, когда мы выныриваем из своих миров, мне кажется, что это она смотрит на меня сквозь кривое, закопченное стекло.

На мои губы наплывает улыбка, когда я представляю ее: голова набок, губы поджаты в этой знакомой, слегка снисходительной манере старшей сестры, а на переносице – очки в дымчатой оправе, будто прописанные законченному пессимисту. Надеюсь, она проверит сообщения, вспомнит про день и поспешит домой, чтобы отметить его со мной.

Тянусь к конверту из Государственного университета Сан-Диего, разворачиваю его. Впервые за мои девятнадцать лет – а с сегодняшнего дня уже двадцать – меня приняли. Да еще и с полной стипендией. Неплохой подарок на день рождения.

Дверца холодильника открывается с тихим вздохом, и я достаю миску с тестом. Фирменный рецепт семьи Смит. Кексы – наша нерушимая традиция, наш способ праздновать.

В одиночку или нет.

Хотя сегодня ты не совсем одна.

Он – сосед? Друг Кайли?

Я научилась быть осторожной с тех пор, как убили отца, с тех пор, как заболела мама, с тех пор, как Кайли ушла в себя, стала жесткой и скрытной. Бросив взгляд на письмо о зачислении, гордо висящее на холодильнике – маяк и напоминание о том, кем я хочу стать, – я не могу отделаться от мысли, что, возможно, пора перестать бояться. Сегодня мой день рождения, так почему бы не проявить смелость? Не пригласить загадочного красавца разделить со мной кекс и, может, даже слегка пофлиртовать? Разве не так поступают смелые, хоть и наивные девушки?

Я отмахиваюсь от этой мысли. Кайли может обвинять меня в безрассудном оптимизме – это ее слова, – но я не дура. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы отмерить в каждую формочку идеальное количество теста, ведь от этого зависит, получится ли кекс воздушным и влажным внутри. Миссия выполнена, противень скользит в раскаленное нутро духовки, а я привожу в порядок кухню. Шестнадцать – всегда повод для праздника. Но двадцать – это нечто иное, рубеж, который ощущается в костях. В двадцать прощаешься с отзвуками детства и делаешь шаг во взрослую жизнь, где к тебе начинают относиться всерьез. Это возраст, когда мечты перестают быть просто картинками в голове.

И я вступаю в него с распахнутой душой и огромными надеждами. Мне двадцать, а меня еще ни разу не целовали.

Да, печально, но факт. Парни в моей жизни – по большей части товарищи по учебе. Меня всегда больше интересовали организмы, чем оргазмы; с биологической точки зрения, последнее вряд ли достижимо от простого поцелуя, хотя мне смертельно любопытно проверить эту теорию и, если повезет, доказать ее ошибочность. Я займусь этим, когда осяду под теплым калифорнийским солнцем. Получу диплом, но не стану лабораторной затворницей. Выйду на пляжи, буду вести исследования под открытым небом, в водах Сан-Диего. Рискну. Поживу на полную. Поцелуюсь. Испытаю тот самый оргазм. Я предвкушаю все возможности, что откроются передо мной в мои бурные двадцатые.

Чистая миска вертится в моих руках, я переворачиваю ее вверх дном и ставлю на сушилку.

Затем начинаю бесцельно постукивать носком ноги об пол.

Перебираю в голове все причины, почему не стоит этого делать.

Пока здоровое, неистребимое любопытство снова не затягивает меня, как воронка, обратно к двери, к этой щели в занавеске.

Я не понимаю, как он угадывает мое присутствие – шестое чувство, инстинкт хищника?

– но на этот раз он оборачивается. Поднимает голову. И наши взгляды сталкиваются в пространстве, разделенном лишь хлипким стеклом.

Тяжелый, влажный воздух в трейлере внезапно сгущается, словно превращаясь в сироп. В висках начинает стучать, дыхание перехватывает.

Теперь его капюшон натянут на голову, и это лишь усиливает ауру опасности, что сочится из него каждой порой. Его взгляд пронзает стекло и застревает во мне, исследуя, прожигая своей ледяной интенсивностью. Высокие скулы обрамляют нос с легкой горбинкой, которая явно не раз была сломана. Подбородок покрыт темной щетиной, будто бритье – последнее, о чем он думает. Губы пухлые, но сжаты в тонкую, неумолимую линию.

По спине пробегает холодок знакомого, тягостного беспокойства. Такое же чувство было тогда, когда меня разбудили три оглушительных хлопка, когда я крепко спала на диване. Я замерла, каждое мускул напряжен, прислушиваясь к тишине, которая нависла следом. Думала, не детвора ли с фейерверками, или, что хуже, не раздались ли выстрелы. «Хэппи Таймс» – не самый фешенебельный район, но здесь обычно царила сонная тишина. Я выглянула в окно, но не увидела ничего. Целый час пролежала в темноте, слушая каждый шорох, сжав в руке телефон, готовый набрать 911. Только убедившись, что угроза миновала, я смогла снова заснуть.

А на следующее утро на моем крыльце появился он. А что, если он ждет Кайли?

Я должна это выяснить. Трудно поверить, что он не замечает, как я пялюсь на него из-за этой жалкой тюли.

С трудом сглатываю, не отрывая от него глаз, и осознаю с внезапной ясностью: он самый физически совершенный мужчина, которого я когда-либо видела. И по какой-то нелепой, иррациональной причине я чувствую, что должна с ним заговорить. Моя рука тянется к ручке, и дверь со скрипом приоткрывается.

– Ты здесь из-за Кайли?

Едва заметное движение головы. Это «да» или «нет»?

Вдалеке, словно в ответ, грохочет первый раскат грома. Приближается.

– Можешь переждать внутри, пока не пройдет, – бормочу я, принимая спонтанное решение и отбрасывая осторожность, которая в Оклахоме должна быть врожденным инстинктом. – Но мне нужно доказательство, что ты друг моей сестры. Иначе настоятельно советую искать укрытие в другом месте.

– «Не забивай голову ерундой», – тихо, скорее для себя, произносит он.

Я моргаю, а потом не могу сдержать короткий смешок. О боже, точно. Он должен знать Кайли. Это строчка с одной из ее многочисленных рок-футболок. Я распахиваю дверь шире.

– Заходи.

Он будто не слышит или игнорирует мое приглашение. Трудно сказать. Гром гремит снова, ближе.

Я наблюдаю, заметит ли он. Или ему все равно.

Кажется, у меня на пороге назревает буря, не уступающая той, что клубится на горизонте.

И он готов проигнорировать и ее?

– Как знаешь, – говорю я. Но не спешу закрывать дверь, проводя пальцами по жалкому замочку-кнопке. Смешно думать, что этот кусочек жести может защитить от настоящей опасности. Я оставляю дверь незапертой, мое приглашение все еще висит в воздухе – на случай, если здравый смысл все же восторжествует и загонит его с ливня под крышу. Кем бы он ни был, если не поторопится, промокнет до нитки, даже если живет в двух шагах.

Возвращаюсь на кухню, механически вытираю стол. Жду. Жду, когда буря стихнет или обрушится во всей мощи. Жду, когда он уйдет… или войдет. Жду, пока духовка не подаст сигнал, что и происходит ровно через двадцать минут.

Секрет идеального кекса – во влажной текстуре, а для этого важно время. Сегодняшний вечер особенный. Знаковый. Не тот случай, чтобы жевать сухие, рассыпающиеся крошки. Достаю противень, ставлю его остывать на разделочную доску. Аккуратно протыкаю первый кекс зубочисткой, когда свет лампы на мгновение мигает. Наверное, он уже давно ушел, верно?

Я проверяю четвертый кекс, с краю, когда над трейлерным парком раздается оглушительный, сухой удар, будто ломают доску. Свет снова вздрагивает. И тут же, словно прорвало плотину, обрушивается ливень. Не дождь, а сплошная стена воды.

Точно не время выходить. Должно быть, он после того хлопка все же рванул в укрытие.

К счастью, свет больше не гаснет, пока я проверяю последнюю партию именинных кексов. Я как раз снимаю с зубочистки крошечный кусочек теста, когда слышу это.

Тихий, но отчетливый стук в дверь. Не может быть.

Иногда в жизни выбора не остается. Когда судьба властно вмешивается и сметает все на своем пути. Разве я не усвоила этот урок на собственной шкуре, когда маме поставили диагноз?

Проглатываю соблазнительную крошку, взгляд прикован к двери. Жестяная крыша трейлера гудит под барабанной дробью дождя.

Еще один стук. Не настойчивый, но достаточно громкий, чтобы пробиться сквозь завывание ветра. Пока что это просто гроза, сильная, но без града и воя сирен, предвещающих нечто более страшное.

Я бегу к двери и, отбросив последние остатки разумной осторожности перед лицом незнакомца с ножом, распахиваю ее настежь.

Струи холодной воды бьют мне в лицо.

– Быстрее, – говорю я, отступая в сторону, чтобы дать ему пройти.

– Запри, – бросает он, проходя мимо меня в сторону кухни, и его голос, низкий и хриплый, едва различим под шумом ливня.

– Запереть дверь?

– Да.

На секунду я замираю, рассматривая его. Серую толстовку он держит в руке. Зачем снял? Его светлые волосы потемнели от воды, стали каштановыми, капли стекают по резцу подбородка на простую белую футболку. Мокрая ткань прилипла к телу, обрисовывая каждый контур мощной грудной клетки. Она почти прозрачна – я вижу не только очертания напряженных мышц, но и темные ареолы вокруг сосков.

По щекам разливается жар. Не делай этого. Не смотри.

Я опускаю взгляд и награждаю себя видом его промокших джинсов, которые облегают бедра и ноги с той же откровенностью, что и футболка. И он стоит ко мне лицом, так что…

О господи.

Он… крупный. Во всех смыслах – не то чтобы у меня был обширный опыт сравнения. Или хоть какой-то.

Он просто замер, позволяя мне вдоволь насмотреться, его глаза прищурены, будто изучают меня – эту перепуганную мокрую мышку, оставляющую лужицы на потертом линолеуме. Я вздрагиваю – от сырости, от его вида: шесть футов два дюйма скульптурной мускулатуры, собранной в одного угрюмого незнакомца. В одной руке у него все та же ветка, в другой – нож.

Боже правый.

– Сделай это, – звучит приказ.

– Что? Сделать… что?

Он издает раздраженное ворчание.

– Дверь…

Я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы скрыть лицо, не желая, чтобы он увидел панику, которая наверняка написана на моем печально известном «открытом» лице.

– Даже самый отчаянный головорез не полезет в такую погоду, – выдавливаю я, нарочито медленно поворачивая защелку.

Нож. У него есть нож. И это не перочинный, а большой, с широким клинком, от которого веет холодной сталью и недвусмысленными намерениями.

– Ты здесь живешь?

Я вздрагиваю от резкости его тона.

– Да.

– Ты сестра Кайли.

Это не вопрос, а констатация. Монотонная, лишенная каких-либо интонаций.

Я с любопытством поворачиваюсь к нему.

– Откуда ты ее знаешь?

Он не отвечает. Его взгляд медленно скользит по мне сверху вниз: от красной крестьянской блузки до потертых джинсов-капри и шлепанцев. Без выражения. Без того откровенного интереса, который был в моем взгляде секунду назад.

Такой холодный. Каменно-бесстрастный.

Тревога, тонкой струйкой бежавшая по жилам, теперь накрывает с головой. Он осматривает меня. Один раз. Другой. Пока не заканчивает свой беглый аудит и его внимание не переключается на кексы, аккуратно разложенные в контейнере на столешнице.

«Надо бежать», – мелькает мысль. «Они еще без глазури. Но можешь взять. Я… я принесу полотенце».

– Черт возьми, – его ругательство следует за мной в коридор, и я ускоряю шаг.

Что я наделала, впустив его?

***

Спутанные мысли и откровенная тревога заставляют меня почти бежать к шкафу в прихожей, где лежат сложенные полотенца. Я едва могу сосредоточиться, все мое существо приковано к той сексуально-опасной дилемме, что застыла на моей крохотной кухне.

Сексуальной… да. Незнакомец – само воплощение мужской красоты, какой я ее себе представляла. В нем не осталось ничего мальчишеского, лишь зрелая, выкованная жизнью мужественность. Он похож на героев из тех исторических романов, что я читаю для побега – суровый, могучий воин, явившийся из другого времени. От этой мысли сердце начинает колотиться, а щеки пылают. Он мне абсолютно чужой. И единственное оружие, что взял с собой мой «воин», – нож, достойный викинга.

«Ты просто была добра», – упрекает меня внутренний голос. «Ты не видела, что было в его руке».

Завывание ветра и яростный стук дождя по жестяной крыше лишь усугубляют ощущение, что избавиться от него теперь будет не так-то просто.

Жаль, что нельзя снова позвонить Кайли и все выяснить. Но телефон лежит в гостиной. Да и в конце концов, я собираюсь переехать в другой штат. Стать независимой. Жить полной жизнью. Если я буду звонить ей каждый раз, когда проявлю то, что она называет «наивной добротой», она либо примчится и заберет меня обратно в Шелби, либо переедет следом в Сан-Диего.

Я прижимаю полотенце к груди.

Мне двадцать. Пора учиться разбираться со своими дилеммами без ее наставлений.

Возвращаюсь на кухню и замираю на пороге. Все сомнения мгновенно уносятся прочь, словно дым на ветру. Я теряю дар речи, забываю о страхе.

Ветка с зарубками лежит на столешнице рядом с миской глазури, которую я достала из холодильника. Ножа нигде не видно. А меня захлестывает волна странного, чисто женского чувства, которое поднимается от самых пяток, пробегает мурашками по позвоночнику, заставляет сердце бешено колотиться, а челюсть немеет.

Его длинные пальцы покрыты густой шоколадной глазурью. Я завороженно наблюдаю, как он медленно, смакуя, облизывает их один за другим.

«С днем рождения, Мэделин».

Его подбородок уже не кажется таким жестким, тело – таким скованным. Он выглядит моложе, лет тридцати. Напряжение, сгущавшее воздух, растаяло, сменившись почти осязаемым чувством удовлетворения. Эта новая расслабленность, смягчившиеся губы, то, как он неспешно очищает каждый палец… о да. Я не одна оказалась во власти магии домашних кексов.

Смотрю на него и думаю, что в таком состоянии он раз в десять опаснее.

За три укуса он расправляется с шоколадным кексом, идеальным по текстуре и влажности. Не обращая на меня внимания, он просто стоит и ест, поглощенный процессом, пока от угощения не остается лишь крошки.

Затем, будь он благословен, он облизывает губы.

О, Боже. Стойкость. На его нижней губе осталась крошечная, соблазнительная капля глазури… и я, затаив дыхание, жду, что же он с ней сделает.

По телу разливается жар. Я горю так, что, кажется, могу испечь оладьи на собственной коже. К счастью, он не замечает, потому что смотрит в пол.

Он проводит по губе пальцем, и мои брови взлетают вверх. Я нерешительно делаю шаг к нему.

Чего он хочет?

Может, ему нужна помощь с этой каплей? Указать на нее… или проявить больше смелости?

Подхожу ближе, замечая, как на его темных ресницах еще сверкают капли дождя. Вдыхаю его запах – свежий, с оттенком влажного дерева и насыщенного шоколада.

Он протягивает ко мне руку. Чтобы притянуть и помочь ему с глазурью? Увы, нет. Вместо этого он выхватывает из моих ослабевших пальцев старое, потертое полотенце, о котором я и думать забыла.

– Я возьму.

– О… Ладно.

Я отступаю, не зная, что делать дальше, беру свой любимый ванильный кекс, в тесто для которого я добавила настоящие стручки ванили. Намазываю его глазурью и откусываю маленький, изящный кусочек, наслаждаясь вкусом и – украдкой – тем, как играют мускулы на его руках и груди, когда он вытирает голову полотенцем.

Закончив, он аккуратно складывает его и кладет на стойку.

– Поставь замки получше.

Я медлю с ответом. Мой разум все еще пленен смертоносной комбинацией кексов и этой первобытной мужской сладости.

– Не стоит. Мы здесь ненадолго. Видишь? – киваю на письмо, прикрепленное к холодильнику. – Я перехожу в Государственный университет Сан-Диего. Вещи собраны, через несколько дней уезжаю.

– Хорошо. Таким, как ты, здесь не место. Но все равно, смени чертовы замки.

Я прикусываю губу. Таким, как я?

Его взгляд падает на мои губы, следит за движением.

– Или ты в курсе того, что здесь творится?

Он смотрит на мои губы, и я не понимаю, имеет ли он в виду эту наэлектризованную атмосферу между нами, это осознание, что нас разделяют считанные сантиметры.

Будто он собирается меня поцеловать. Будто я на самом деле этого хочу.

С моих губ срывается звук, нечто среднее между вздохом и сдавленным стоном.

На его лице, обычно таком невыразительном, проносится целая буря эмоций. Удивление – его не скрыть. Потом – искорка иронии. Грусть. Боль. И, наконец, в его глазах вспыхивает то, что я и надеялась увидеть: откровенное, неистовое желание.

– Тебе нужно было спрятаться. Не нужно было впускать меня, – говорит он, и его слова обрушиваются на меня, как ушат ледяной воды.

– Это был правильный поступок. Добрый. Я бы не оставила на улице в такую погоду даже злейшего врага.

Он смотрит на меня так, будто у меня выросли рога. Потом лицо его омрачается. Я делаю шаг назад. Еще один.

Он протягивает руку, хватает меня за запястье и удерживает на месте.

– Твой парень – Франко ди Капитано?

– Какой парень? Тот тип? Он и близко не друг Кайли.

– Ты с ними общаешься? Твоя сестра с ними водится?

– Я их избегаю. Моя сестра никогда не говорила этого вслух, но Франко виновен в смерти моего отца. И, что бы ты ни думал, я не наивна. Я знаю, когда пахнет жареным. Я научилась быть осторожной.

– Ты впустила меня.

– Ты не похож на бандита, который верит, что сила – в насилии.

– Ты наивна.

Он направляется к двери, распахивает ее и замирает на пороге, глядя в свинцовую пелену ливня. Ветер воет, пытаясь загнать другую силу природы обратно в дом.

– Наивна? А кто из нас собирается выходить в такое? – кричу я ему вслед.

Он игнорирует меня, засовывая мощные руки в карманы серой толстовки, которую снова надел. Он уже собирается шагнуть в бурю, но вдруг останавливается.

– Почему кексы?

– У меня сегодня день рождения.

Он издает странный звук, будто поперхнулся или сглотнул что-то горькое. И затем, к моему полному изумлению, закрывает дверь. Прислоняется лбом к стеклопластиковой панели, закрывает глаза. Выглядит измученным. Потерянным. Может, ему нужно куда-то идти, и он