Текст книги "Витязь 2 (СИ)"

Автор книги: Максим Мамаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6

У южных ворот мы были за полчаса до рассвета.

Мороз стоял крепкий – дыхание клубилось белым паром, снег под ногами скрипел на всю улицу. Тихон уже ждал – стоял у обочины тракта с четырьмя людьми и двумя гружёными мулами. В предрассветной темноте он казался ещё массивнее, чем за столом в «Трёх Сёстрах»: грузная фигура в дорожной рясе, подбитой мехом, посох в правой руке, за спиной – тощий вещмешок, который на его фоне выглядел детским ранцем.

Четвёрка его сопровождающих стояла чуть поодаль, терпеливо дожидаясь нашего прихода. Тихон представил их коротко, без лишних слов – имя, ранг, и кто что умеет.

Гоша – Подмастерье, бывший наёмник. Крупный, широкоплечий, лет сорока пяти, с лицом, которое трудно назвать добрым. Нос сломан минимум дважды, левое ухо – рваное, зашитое криво. На поясе – короткий меч и нож, оба зачарованные: я видел руны на ножнах, грубые, но рабочие. Аура – плотная, тёмно-коричневая, с характерными для боевика ощущениями при сканировании: этот человек убивал далеко не раз и не два, и никаких терзаний по этому поводу не испытывал. Тихон, представляя его, сказал – «ушёл от мирской жизни», но взгляд у Гоши был таким же, как у любого наёмника. Как по мне, этот человек просто сменил нанимателя – но это не мое дело.

Фома и Лука – Ученики, оба молодые, оба боевые маги. Фома – светловолосый, длинный, с тонким лицом и быстрыми руками. В бою, по словам Тихона, предпочитал Воздушные заклинания – хлысты, щиты, уплотнённые потоки. Лука – темнее, коренастый, молчаливый. Огневик. Огненная Плеть, Огненный Шар, Жаровня – стандартный набор для Ученика боевого профиля.

Семён – целитель. Тоже Ученик, но из тех, кого природа одарила щедро и узко: мягко светящаяся салатовым аура заточена под магию жизни, и в этой области, по словам Тихона, он работал на уровне Подмастерья. Невысокий, круглолицый, лет двадцати пяти, с каким-то встревоженным выражением лица, которое, впрочем, не мешало ему двигаться уверенно и собранно. На груди – сумка с инструментами: склянки, бинты, кристаллы-аккумуляторы.

– Все знают, куда идём? – спросил я.

– Знают, что идём в Каменку разобраться с тревожными слухами, – ответил Тихон. – И понимают, что нам предстоит совсем не легкая прогулка.

Первые два дня пути были… хороши. Не просто терпимы – хороши. И это меня удивило. Крепкие кони, причем не простые, а выведенные с помощью магии зверюги, которых предоставил Орден, несли нас вперед, и я с любопытством оглядывался по сторонам.

Южный тракт оказался лучшей дорогой, которую я видел в этом мире. Широкая мостовая – не брусчатка, а литой магический камень, гладкий, серо-голубой, без единой трещины. Работа Каменных мастеров, по словам Тихона, – обновлялась раз в десять лет за счёт княжеской казны. По обочинам – дренажные канавы, чистые, действующие. Через каждые пятнадцать вёрст – путевой столб с руническим маячком: слабый огонёк на верхушке, видный ночью за полкилометра.

Земля вдоль тракта была ухоженной даже зимой. Поля – ровные, укрытые снегом, с аккуратными межами. Деревни – не огороженные частоколом, а открытые, с заборами из жердей и плетня. Из труб валил густой дым, скотина стояла в хлевах, но хлева были крепкие, утеплённые, не халупы. Дети – закутанные, румяные – бегали по обочинам, таращились на нас, показывали варежками на Тихонову рясу. Собаки – обычные, ленивые, деревенские – брехали из-под ворот и тут же теряли интерес.

– Благодатный край, – сказал Тихон, когда я поделился наблюдениями. – Южные уделы – житница Новомосковского княжества. Чернозём, мягкий климат, Скверны, нечисти и нежити почти что и нет. Здесь люди живут, а не выживают.

Разница была заметной. Лица встречных крестьян – не голодные, не затравленные. Одежда, пусть и простая, но вполне себе добротная и целая, без заплат. На рынке в Дубровке – первом крупном селе на пути – торговали свежим хлебом, мёдом, солониной, яблоками. Яблоками, чёрт возьми. В Терехове яблоко стоило как обед в трактире и, как и любой свежий фрукт, было жутким дефицитом, здесь же их себе могли позволить даже селяне.

Серега тоже расслабился – насколько Витязь вообще способен расслабиться. Смотрел по сторонам, и я видел в его глазах что-то, чего не было раньше: не настороженность, а… любопытство. Впервые с момента нашего знакомства он смотрел на окружающий мир не как на зону боевых действий, а как на место, где живут люди.

– Неплохо, – сказал он на второй день, когда мы проезжали мимо кузницы у тракта.

Жар из распахнутых ворот ударил в лицо, кузнец – толстый, краснолицый Неофит в прожжённом фартуке – махнул нам рукой, не отрываясь от наковальни.

– Честно говоря, весьма неплохо. В этих краях я как-то не успел побывать, больше на востоке княжества был. Если не знать, что триста лет назад здесь была ядерная зима, – можно подумать, что мир в порядке, – покачал он головой.

– Мир не в порядке, – ответил я. – Отдельные его куски – возможно, но в целом… Видел бы ты, что твориться в том же Терехово.

– Да и на востоке не лучше…

Серпейск – городок на три тысячи душ – подтвердил впечатление. Крепостная стена из белого камня, чистый рынок, два трактира, гарнизон в сорок стражников и комендант-Адепт, который, судя по сытому лицу и начищенным сапогам, не знал серьёзных неприятностей уже давно. Мы задержались на полдня – пополнили припасы, отдохнули. Тихон отслужил молебен в местном храме – крепком, каменном, с колокольней и настоящим колоколом. Прихожане приходили, кланялись, несли подношения. Обычная провинциальная жизнь, размеренная и нестрашная.

За Серпейском тракт оставался хорошим ещё полдня. Потом – к вечеру второго дня – мы свернули на юго-запад, на просёлок к Каменке, и мир начал меняться.

Не сразу, конечно, постепенно и по чуть-чуть. Как будто кто-то медленно крутил ручку громкости, убавляя жизнь и прибавляя тишину.

Первый признак – дорога. Камень кончился, пошла грунтовка, занесённая снегом. Колеи угадывались под коркой наста, но старые, давно не езженные. Свежих следов – мало: пара санных полозьев, отпечатки копыт, и всё.

Второй признак – деревни. Первая на просёлке – Горелово – была живой, но тихой. Частокол, ворота на запоре среди дня, на воротах – защитные руны, подновлённые недавно. Собаки – не ленивые, а нервные, гавкали зло и не переставали. Немногочисленные юди на улице смотрели на нас настороженно, не враждебно, но и без гостеприимства. Дети были, но во дворах, не на дороге.

Третий признак – лес. За Гореловом он придвинулся к дороге, сжал её с двух сторон. Не весёлый столичный перелесок – тяжёлый, тёмный бор, с деревьями, которые росли слишком тесно, как будто жались друг к другу. Снег под ними лежал не белый – серый, с бурыми пятнами, как будто кто-то пролил грязную воду. Кора на ближних стволах – с чёрными наростами, похожими на лишай. Воздух был морозный, но с привкусом, не узнать который было невозможно.

– Скверна, – сказал Тихон. – Начинается.

– Здесь? – Гоша вытащил меч из ножен и больше не убирал. – До Каменки вёрст шестьдесят ещё.

– Здесь она лишь фоновая, – пояснил Серега. – Но дальше, походу, будет плотнее.

Фома и Лука подтянулись, перестали болтать. Семён тихо активировал диагностический амулет на запястье, тот замерцал бледно-зелёным.

На ночёвке в Горелове – нас пустили, хоть и без радости, – староста рассказал: раньше Скверна держалась южнее, за Волчьим оврагом, верстах в двадцати. Но последние месяцы поползла на север. Скотина начала болеть – не дохнуть, но худеть, молоко горчило. Два колодца пришлось засыпать – вода стала маслянистой. Раз в неделю за околицей видели бегунов.

– Бегуны? – спросил я.

– Одержимые звери, – ответил Тихон. – Скверна берёт тело, выжигает мозг, гонит вперёд. Волки, собаки, иногда олени. Быстрые, тупые, опасные числом. Стая в десять-пятнадцать голов может завалить неосторожного Подмастерья.

Утром третьего дня мы двинулись дальше, и мир продолжил портиться.

За Гореловом – вторая деревня, Сухой Лог. Пустая. Заборы стоят, ворота – нараспашку, крыши под снегом целы. Ни дыма из труб, ни движения, ни собак. Мёртвая, как зуб с выбитым нервом. На воротах привычные защитные руны, но погасшие: никто их не обновлял, и мана иссякла, лишив символы силы. Внутри – дома с незапертыми дверями, утварь на столах, на полу тонкий слой наметённого в щели снега. Люди уходили отсюда в спешке, побросав нажитое и прихватив лишь самое основное.

– Месяц, – определил Горан, осмотрев золу в печи. – Может, полтора. Ушли все разом.

– Или увели, – тихо сказал Семён.

Фоновая Скверна ещё немного усилилась. Лес стал темнее, глуше. Зимний лес и так тих, но тут – мёртвая, ватная тишина: ни треска ветки, ни шороха мелкого зверя под снегом. Даже ветер, казалось, обходил эти деревья стороной. И снег – не скрипел под ногами, а проминался мягко, беззвучно, как будто в нём не было воздуха.

Дважды мы видели следы бегунов – отпечатки лап в снегу, глубокие, с когтями, которые пробивали наст до мёрзлой земли. Один раз – труп оленя у дороги: не одержимый, обычный. Необычным был метод убийства, а не зверь. Что-то выпило из него жизнь, оставив пустую, высохшую оболочку. Туша даже не замёрзла – Скверна не давала, – и от неё поднимался слабый пар в морозном воздухе.

Тихон раздал амулеты-обереги – церковная работа, со знакомым Очищающим контуром. Нам с Серегой они были излишни, наши организмы легко фильтровали столь малый фон. Но вот для остальных они были необходимостью.

Ночёвку устроили на прогалине у замёрзшего ручья – вёрст тридцать до Каменки, если карта не врала. Контраст с предыдущими двумя ночами бил по нервам: те мы провели в тепле, на постоялых дворах, под треск печных дров. Здесь – костёр в центре, дежурство парами, мороз, от которого стыли пальцы. Тихон прочертил защитный круг посохом в мёрзлой земле – снег отступил от линии рун, как живой, – и активировал каплей маны. Не крепость, но мелких тварей Скверны отпугнёт.

Первая смена – Гоша и Лука. Вторая – Фома и Семён. Третья – мы с Сергеем.

Гоша и Лука отдежурили тихо. Фома и Семён – тоже, хотя Фома потом сказал, что слышал шорохи за деревьями и видел зелёные точки – глаза. Мелочь, не полезла.

Наша смена началась в четвёртом часу – самое паршивое время, когда тьма гуще всего, а до рассвета ещё далеко.

Сергей почувствовал их первым.

– Макс, – сказал он тихо. – Движение. Юго-запад. Много.

Я переключился на магическое зрение. Мир стал серебристым – деревья, камни, спящие тела у костра, – и на юго-западе, за деревьями, в полутьме… да. Движение. Не ауры – Скверна не давала ауру в нормальном смысле. Скорее – пятна. Мутные, грязно-зелёные, колеблющиеся сгустки, которые двигались между деревьями быстро, рвано, неправильно.

– Бегуны, – сказал я. – Двенадцать. Нет – четырнадцать. Идут на нас.

Сергей уже будил лагерь – коротко, без крика, касание плеча и слово «контакт». Гоша вскочил мгновенно – меч в его руке раньше, чем открыл глаза. Бывший наёмник был человеком опытным… Фома и Лука, пусть и медленнее, но тоже собрались довольно быстро. Семён был последним.

Тихон встал, опёрся на посох. Руны защитного круга вспыхнули ярче – он влил в них дополнительную ману. Не преграда – сигнализация и замедление.

– Строй, – скомандовал я. Привычка: в бою кто-то должен командовать, и лучше пусть это буду я. – Гоша – правый фланг, ближний бой. Фома, Лука – левый, бьёте магией с дистанции. Семён – за спинами, без крайней нужды в бой не лезь. Тихон – центр, поддержка и щиты. Серега со мной, впереди.

Никто не возразил. Может, потому что голос Адепта в бою – это не просьба. Может, потому что некогда.

Они вышли из леса через тридцать секунд.

Бегуны. Тихон не соврал – твари были быстрые. Волки – в основном: крупные, с шерстью, слипшейся от чёрной маслянистой дряни, с глазами, в которых не было ничего живого. Зелёные огни вместо зрачков – Скверна горела в черепах, как болотные огоньки. Среди волков – две собаки, одна – размером с телёнка, со вздувшейся грудной клеткой, из которой торчали обломки рёбер. И – один олень. Огромный, с почерневшими рогами, расколотыми и заново сросшимися, с пастью, которая была разорвана и расширена: зубы торчали в три ряда, как у акулы. Вожак. Скверна любила крупные тела – больше массы, больше места для себя.

Они не рычали, не выли. Бежали молча – и это было хуже любого воя.

Стая ударила в защитный круг и замедлилась – руны вспыхнули, волна отталкивающей силы прокатилась по земле. Не остановила – задержала на две секунды. Но две секунды – это вечность.

Лука ударил первым. Огненная Плеть хлестнула по передним рядам – три волка вспыхнули, как промасленная ветошь. Скверна горела хорошо – огонь был одной из немногих её слабостей. Волки не заскулили – они не чувствовали боли, – но тела развалились, и пламя растеклось по снегу, шипя и плавя наст, создав дымящуюся полосу между нами и стаей.

Фома добавил – Воздушный Серп, широкий, веерный. Невидимое лезвие срезало двух волков на бегу, раскроив их от плеча до бедра. Чёрная жижа вместо крови. Тела упали и задёргались – Скверна не отпускала, пыталась поднять обрубки.

– Добивайте подранков! – крикнул Тихон. – Огнём! Скверна регенерирует!

Он сам ударил – с посоха сорвалось Очищающее Пламя, белое, яркое, церковное заклинание, которое жгло Скверну втрое сильнее обычного огня. Два обрубка вспыхнули и затихли.

Я считал: четырнадцать минус три сожжённых, минус два срезанных. Девять. Олень, собака-мутант и семь волков. Олень обошёл полосу огня и ломился к нам слева, собака – справа. Волки – по центру, через пламя, не обращая внимания на горящую шерсть.

– Серега – олень. Горан – собака. Я – центр.

Сергей рванул влево. Я видел краем глаза, как он встретил оленя – с заклинанием, вложенным в кулак. Усиленный маной удар пришёлся в основание шеи, где позвоночник соединяется с черепом. Хруст, от которого даже Гоша дёрнулся. Олень – три центнера одержимой массы – рухнул, как подкошенный. Голова мотнулась на сломанной шее, зелёные глаза мигнули и погасли. Скверна покинула тело – чёрный дым, расползшийся по снегу, оставляя на белом бурые проплешины.

– Огонь! – крикнул я. Лука метнул Искру – точно, в тушу. Полыхнуло.

Горан рубился с собакой-мутантом. Меч – зачарованный, с руническим усилением – входил в Скверную плоть с шипением, как раскалённое железо в воду. Собака клацнула зубами – мимо, Горан ушёл вбок, рубанул по передним лапам. Тварь завалилась на бок, и Горан добил – два удара, в шею и в череп. Хладнокровно, экономно. Наёмник.

Центр – мой. Семь волков. Я мог бы сжечь их одним заклинанием – Огненный Вал, площадное, мощное, – но боевая магия Адепта оставляет след, который считывают за километры, да и не стоит тратить ману без нужды – кто знает, что ещё принесет дорога? Поэтому – меч.

Первый волк прыгнул – я рубанул его в воздухе, разрубив на две неровные части одним движением. Половинки тела рухнули в сторону от меня, но я уже занялся вторым. Монстр кинулся мне под ноги, попытался вцепиться в щиколотку. Пинок, усиленный маной, отшвырнул его на три метра; он врезался в дерево и сполз, как тряпка. Третий, четвёртый и пятый тоже познакомились с мечом – хватило по удару на каждого.

Шестой и седьмой обошли меня и кинулись к Семёну. Целитель – не боец, и волки – даже мёртвые – чуяли слабое звено. Семён поставил щит – бледный, дрожащий, ученический, – и щит выдержал первый удар, но треснул на втором. Волк просочился сквозь разлом, раскрыв пасть…

Фома снял его Воздушным Клинком – точно, в шею, отделив голову от тела. Чисто. Второго волка Тихон прибил посохом – буквально, как палкой, с такой силой, что череп лопнул. Потом – Очищающее Пламя в оба тела.

Тишина.

Четырнадцать тварей валялось на земле. Часть – горела, часть – дымилась, часть – просто лежала, медленно оплывая чёрной жижей, в которую превращалась одержимая плоть, когда Скверна уходила.

– Все целы? – спросил я.

Перекличка. Гоша – порез на руке, неглубокий, зачарованный клинок прижёг Скверну на краях. Семён подлечит. Фома – цел. Лука тоже, но потратил треть резерва маны на Огненную Плеть. Семён в порядке, но щит его разбили, и руки тряслись. Тихон – цел. Сергей – цел, на предплечье – следы зубов, даже кожу не пробили.

– Четырнадцать бегунов в одной стае – это много, – сказал Тихон, осматривая трупы. – Обычно ходят по пять-семь. Четырнадцать – значит, источник Скверны близко. И он активен.

– Каменка? – спросил Сергей.

– Возможно. До неё – вёрст тридцать. Если источник там или рядом – на подходе встретим ещё.

– Гоша, – обратился я к наёмнику. – Ты часто видел стаи такого размера?

Он обтёр меч о снег, вложил в ножны.

– Один раз. Под Вязьмой, три года назад. Тогда стая была в двадцать голов, и в ней шёл упырь – не бегун, настоящий, разумный. Мы потеряли двоих. – Он помолчал. – Здесь упыря нет, и это хорошо. Но если Скверна нагоняет стаи такого размера уже в полутора днях от цели – у цели может быть что-то, чего мы не хотим встретить.

Остаток ночи мы не спали. Сидели у костра, к которому Тихон добавил Очищающего Пламени – оно горело без дров, белое, тихое, и отгоняло мелкую Скверну на полсотни метров. Семён обработал Гоше руку – промыл, наложил целительское плетение, перевязал. Лука восстанавливал ману, сидя с закрытыми глазами. Фома чистил оружие.

Рассвет пришёл бледный, поздний – зимний день не торопился. Небо – низкое, свинцовое, без единого просвета. Снег вокруг лагеря почернел от Скверной крови и горелой плоти; пар поднимался от обугленных туш, и мороз не мог его прибить.

Последний переход – тридцать вёрст до Каменки – был тяжёлым. Дорога превратилась в тропу, заваленную снегом, местами – едва угадываемую среди деревьев. Лес сгустился, потемнел. Мороз стоял крепкий, но под деревьями не было того чистого, звонкого холода, к которому мы привыкли на тракте, – здесь стужа пахла гнилью. Фоновая Скверна поднялась до единицы – Гримуар мигнул оранжевым.

К вечеру лес расступился, и мы вышли на холм, с которого открывался вид на долину. Внизу – белые поля, замёрзший ручей, и у ручья – Каменка.

Городок. Тысяча с лишним душ, говорил Даниил. Стена – деревянная, частокол, с башенками по углам. Внутри – крыши домов, дым из труб, шпиль церкви. С виду – живой, работающий, нормальный городок.

С виду.

– Рудники, – сказал Тихон, указав на север. – Вон те холмы, с тёмными пятнами – это входы. Три шахты, если карта не врёт.

– Дым, – сказал Сергей.

Я присмотрелся. Да – из одного из входов шёл дым. Не печной, не костровой. Тёмный, густой, с фиолетовым оттенком. Магический.

– Это не обычный рудник, – сказал я.

– Как знать, – пробормотал Тихон.

В Каменку мы вошли через южные ворота, как путники. Тихон – впереди, в рясе, с крестом на груди и выражением благостного утомления на лице. Священник, путешествующий с охраной. Легенда простая и не вызывающая вопросов.

Ворота были открыты, но на них стояла стража – двое, с копьями, в стёганках. Оба – Неофиты, едва мерцающие ауры. Один – пожилой, сонный, второй – молодой, нервный. Молодой дёрнулся, когда увидел наш отряд, но пожилой положил ему руку на плечо – спокойно, привычно.

– Откуда, святой отец? – спросил он.

– Из Новомосковска, сын мой. – Тихон улыбнулся – широко, по-доброму. – Приходская инспекция. Давно не навещали отца Николая, решили проведать.

– Отца Николая? – Молодой стражник переглянулся с пожилым. Быстро, коротко, – и выражение обоих лиц стало одинаковым. Закрытым.

– А что с отцом Николаем? – спросил Тихон, и голос его не изменился – та же благость, та же мягкость. Но я, стоявший в двух шагах, уловил, как его аура качнулась. Напрягся.

– Болеет, – сказал пожилой. – Уже с месяц, совсем не выходит наружу. Дом священника – за церковью, слева. Не заблудитесь.

Мы вошли в город.

Каменка изнутри оказалась именно тем, чем выглядела снаружи, – маленьким, усталым городком на отшибе. Главная улица – одна, немощёная, с утоптанным грязным снегом и ледяными колеями. Дома – деревянные, в один-два этажа. Лавки, кузница, трактир. Люди – немного, и те, кого мы видели, двигались… странно. Не испуганно – скорее заторможенно. Как люди, которые привыкли бояться и перестали замечать свой страх.

– Тихо, – сказал Сергей. – Слишком тихо для городка с тысячами жителей. Где дети?

Я огляделся. Он был прав – ни одного ребёнка на улице. Взрослые – да, немного, в основном мужчины. Женщин – мало. Детей – ни одного.

– Прячут, – тихо сказал Гоша. – Или спрятали. Когда в городке неладно – детей убирают первыми.

Дом священника стоял за церковью – маленькой, деревянной, с покосившимся крестом на крыше. Дверь была заперта, а ставни – закрыты. Крыльцо занесено снегом – нетронутым, без единого следа, – а дорожку к двери не чистили минимум неделю.

Тихон постучал. Подождал. Постучал снова.

– Отец Николай? Это Тихон, из Новомосковска. Ты писал нам.

Тишина. Потом – шорох за дверью, скрип половиц, звяканье засова. Дверь открылась на ширину ладони.

Глаз в щели – один, тёмный, лихорадочно блестящий. Потом дверь открылась шире.

Отец Николай был… плох. Другого слова не подобрать. Худой – нет, истощённый: скулы торчат, глаза запали, кожа – серая, как у покойника. Ряса висела на нём мешком, и в мешке этом было вдвое меньше, чем положено. Руки – тонкие, с дрожащими пальцами. Аура – бледная, рваная, с характерными провалами, которые я видел у людей, подвергавшихся длительному воздействию Скверны.

– Тихон, – прошептал он. – Слава Богу. Слава Богу.

Он впустил нас – не всех, внутри было тесно. Зашли Тихон, я и Сергей. Остальные – на улице, у входа.

Внутри – сумрак, запах болезни и немытого тела, оплывшие свечи. Иконы на стенах – потемневшие, покрытые чем-то, что я сначала принял за копоть, а потом понял: Скверна. Тонкий налёт, едва заметный, но для магического зрения – отчётливый, маслянистый, как жирная плёнка на воде.

– Они здесь, – сказал Николай, когда Тихон усадил его на лавку и дал воды. – Они здесь уже два месяца. В рудниках.

– Кто – «они»? – спросил Тихон.

– Люди. Чужие. Пришли с юга, десять, может двенадцать. С охраной. Наняли рудокопов, заняли третью шахту – самую глубокую, ту, что закрыли три года назад, когда нашли жилу, от которой фонило Скверной. Заняли – и запечатали вход. Стража к ним не суётся: городской голова – Ершов – получил мешок золота и велел не лезть.

– А пропавшие? – спросил я.

Николай посмотрел на меня – быстро, с испугом.

– А ты кем будешь, сын мой?

– Он со мной, – сказал Тихон. – Продолжай, отец. Пропавшие.

– За месяц – семнадцать человек. Рудокопы, бродяга, один торговец с тракта. Все – одиночки, те, кого не сразу хватятся. Двое вернулись. Я видел одного – Емельяна, рудокопа. Здоровый мужик, Неофит, но крепкий. Пришёл ко мне ночью, через неделю после того, как пропал. Глаза – безумные. Сильный – как будто в него влили чужую ману. Я чувствовал – аура горела, как факел. Он был… не Неофит. Ученик, может, даже Подмастерье. За неделю.

– Стимулятор, – сказал Сергей. Тихо, без вопросительной интонации.

– Не знаю, как называется, – продолжил Николай. – Но Емельян говорил – они давали ему что-то. Пить. Горькое, тёмное, пахло железом и чем-то сладким. Ему стало хорошо – сильным, быстрым. А потом стало плохо. Он пришёл ко мне, просил помочь. Я попытался – наложил Очищающее, как умею. Не помогло. Через три дня он умер. Лёг и не встал. Каналы маны – выжженные. Чёрные. Целитель сказал – как будто через них пропустили расплавленное железо.

Тот же почерк. Те же стимуляторы, что описывал Сергей. «Наследие» – или его филиал – работало здесь, в Каменке, в заброшенной шахте.

– Охрана, – сказал я. – Ты их видел?

– Мало. Они не показываются в городе. Но раз, ночью, я пошёл к шахте – хотел посмотреть. Увидел четверых у входа. Вооружённые, в одинаковой одежде – чёрной, без знаков. Маги – точно маги, я чувствовал. Уровень – не скажу, я слабый сенсор. Но сильные. И ещё…

Он замолчал. Потом сказал – шёпотом:

– Один из них был в маске.

Сергей и я переглянулись. Мгновение – и я понял: не серебряная. Николай описал бы серебряную маску иначе.

– Какая маска? – спросил я. Спокойно, без нажима.

– Железная. Чёрная. Закрывает пол лица – от лба до носа. Глаза видно. – Николай сглотнул. – Глаза – жёлтые.

Не серебряная маска. Значит, не главный. Но – маска. Может, подражание, может, звание, может, традиция, может символ ранга. В любом случае – связь с «Наследием» подтверждена.

– Тебя видели? – спросил Тихон.

– Не знаю. Может. После этого… после этого я заболел. Не знаю, сам или помогли. Слабость, лихорадка, каналы маны – как в тумане. Не могу колдовать толком. Не могу служить. Прихожане думают – простуда. Я думаю – иначе.

Тихон положил руку ему на плечо. Тяжёлую, тёплую.

– Семён, – позвал он. Целитель вошёл, осмотрел Николая – быстро, профессионально. Диагностический амулет замерцал, руки прошлись над телом.

– Отравление Скверной, – сказал Семён тихо, отведя Тихона в сторону. – Не фоновое – направленное. Кто-то наложил на него порчу. Тонкую, медленную. Не убить – ослабить. Чтобы не мешал.

– Снимешь?

– Попробую. Нужно время – часа два-три. И покой.

Тихон кивнул. Потом повернулся ко мне.

– Что скажешь, сын мой?

Я думал. Думал быстро, перебирая факты, как патроны в обойме.

Шахта. Заброшенная три года назад из-за Скверны. «Наследие» пришло, заняло, запечатало. Испытывает стимуляторы на местных. Охрана – минимум четверо магов, уровень неизвестен. Чёрная маска – кто-то из командования, не глава, но фигура. Городской голова явно куплен. Стража, наверное, тоже – серебро легко нейтрализовало тех, кто должен был защищать городок. Священник – отравлен.

– Нужна разведка, – сказал я. – Ночью. Подойти к шахте, оценить охрану, понять, что внутри. Не лезть – только смотреть. Потом – решать.

– Я с тобой, – сказал Сергей.

– Гоша – тоже, – добавил Тихон. – Он умеет быть тихим. А я останусь здесь, присмотрю за Николаем и за отрядом.

– Нет, – возразил я. – С разведкой мы справимся сами.

Ночная разведка. Шахта. Люди в чёрном. Чёрная маска с жёлтыми глазами.

До темноты оставалось три часа. Начнем же готовиться…