Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Глава 8. Тайные тропы

Олег понял, что откладывать больше нельзя – кузня и стены подождут. Лес ждал.

Все последние дни он занимался чем угодно, только не лесом. Кузня, стены, запасы – это было важно, необходимо, но это была подготовка к обороне. А лес – это было будущее. То, ради чего он вообще затеял всё это. То, что останется, когда город падёт.

Пора.

Он стоял на крыльце и смотрел, как над Окой поднимается туман. Поправил пояс, провёл ладонью по лицу – утро было влажным, и кожа казалась липкой, будто её обмазали мёдом. Туман стелился низко, над самой водой, и в нём терялись очертания противоположного берега. Город ещё спал – только где-то на посаде мычала корова, протяжно и сонно. Этот звук тянулся над крышами, как утренний благовест, – такой же ровный, ни к кому не обращённый, просто часть мира, который просыпается.

Он глубоко вдохнул. Воздух пах рекой, сыростью и чем-то сладковатым – может, цветущей черёмухой, которая уже начала осыпаться, устилая землю белыми лепестками. Май вступал в свои права, и с каждым днём становилось теплее. Город просыпался. Корова мычала на посаде, где-то скрипнула телега, и дым от первых печей уже поднимался над крышами – тонкий, сизый, почти невидимый в утреннем свете.

– Жданко, – позвал он.

– Здесь, княже. – Парень возник, как всегда, мгновенно. На нём была та же холщовая рубаха и старые сапоги с заплатками, но лицо было свежим, глаза – блестящими.

– Найди Корнея, Демьяна-бортника, Родю и Луку. Пусть берут оружие, запас еды на три дня и ждут меня у ворот детинца. Пойдём в лес.

– В лес? – глаза Жданко загорелись. Он даже привстал на носки, как мальчишка, которому наконец разрешили выйти за ворота. – Наконец-то! А то я уж думал, мы только и будем, что стены латать да мечи считать.

– Будем и в лес. Давай, не мешкай.

Жданко убежал, грохоча сапогами по бревенчатой мостовой. Олег поправил перевязь, проверил, как сидит меч, и направился к терему брата.

Юрий сидел в трапезной – завтракал. На столе перед ним стояла миска с кашей, горшочек мёда и кружка с квасом. При виде Олега он отложил ложку и жестом пригласил садиться. Ложка звякнула о край миски, и в тишине этот звук показался неожиданно громким.

– С чем пожаловал, брат? Опять Гостомысл?

– Нет. Дело другое. – Олег сел напротив, не дожидаясь приглашения. – Помнишь, на совете я говорил о лесе? О том, что нужно готовить убежище?

Юрий нахмурился. Он взял кружку с квасом, повертел её в пальцах, потом поставил обратно, не отпив.

– Помню. Ты говорил – Рязань не удержать. Я тогда подумал: брат перепугался после того сна. Но потом… – он вздохнул, и вздох этот был тяжёлым, как приговор. – Потом я понял: ты прав. Слухи из степи всё тревожнее.

– Я хочу идти смотреть место, – сказал Олег. – Прямо сегодня. Со мной пойдут Корней, Демьян и ещё несколько человек. И ещё двое – те, что сидят в порубе.

Юрий прищурился. Он взял ложку, снова положил, потом отодвинул миску в сторону – жест, который Олег уже научился читать: брат собирается с мыслями.

– Разбойники? Те самые, которых Гостомысл требует казнить?

– Они знают лес. Они показали мне на карте старый тайник, брод через Проню, заброшенный скит. Без них я не найду дорогу. А без дороги – не будет убежища.

Юрий медленно поднялся, подошёл к окну, посмотрел на просыпающийся город. Там, внизу, уже зажигались огни, слышались голоса, где-то скрипнула телега. Город жил своей жизнью, не зная о разговоре, который решал его судьбу.

– Гостомысл узнает, – сказал он не оборачиваясь. – Он и так на тебя зуб точит. А тут ты ещё и разбойников из поруба выпускаешь.

– Я не выпускаю. Я беру их под свою ответственность. Если они сбегут – я отвечу.

– Чем?

– Головой.

Юрий резко обернулся. В его глазах мелькнуло что-то – то ли гнев, то ли изумление, то ли странная смесь уважения и страха.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь?

– Понимаю. – Олег выдержал его взгляд. – Брат, я знаю, что делаю. Эти люди не предадут. Я говорил с ними. Они знают лес лучше, чем любой охотник. Такие люди на дороге не валяются.

Юрий смотрел на него долго – оценивающе, пристально, словно видел впервые. Потом медленно кивнул.

– Хорошо. Я дам грамоту на освобождение. Под твою ответственность. Но если они сбегут – отвечать будешь перед боярами. И перед Гостомыслом.

– Не сбегут.

Юрий кликнул писца и велел принести бересту. Через полчаса грамота была готова. Олег взял её, пробежал глазами по строкам, потом свернул и спрятал за пазуху.

– Будь осторожен, брат, – сказал Юрий, когда Олег уже стоял на пороге. – Лес – он не только убежище. Он ещё и ловушка. Не дай себя поймать.

– Не дам, – ответил Олег и вышел.

В порубе пахло сыростью, прелой соломой и тем особенным, чуть сладковатым запахом, который бывает в местах, где долго никто не убирал. Свет проникал только через маленькое окно под потолком, затянутое ржавой решёткой, и падал на земляной пол косой полосой, в которой танцевали пылинки.

Лют и Щур сидели на охапке соломы в углу. Когда дверь отворилась, они подняли головы. Щур, как всегда, ухмыльнулся – криво, с вызовом.

– Гляди, Лют, князь-то вернулся. А мы уж думали – забыл.

– Заткнись, Щур, – спокойно сказал Лют, не сводя глаз с Олега. Его лицо было спокойным, как гладь воды, но в глазах, серых и цепких, мелькнуло что-то вроде интереса.

Олег подошёл к решётке и развернул грамоту.

– Вот, – сказал он. – Княжеская грамота. Я беру вас под свою ответственность. Вы идёте со мной в лес – покажете место. Если сбежите – я отвечаю головой.

Лют медленно поднялся. Он подошёл к решётке, взялся за прутья – пальцы его, узловатые и сильные, сжали ржавое железо. Он вглядывался в лицо Олега так, словно видел его впервые.

– Ты ручаешься за нас головой? – переспросил он. В его голосе не было насмешки, только вопрос.

– Ручаюсь.

– Почему?

– Потому что вы мне нужны. И потому что я вам верю.

Лют помолчал. Потом, не разжимая пальцев, сказал:

– Слышишь, Щур. Князь за нас головой ручается. А мы хотели сбежать.

– Я не хотел, – буркнул Щур, поднимаясь. Он отряхнул солому с рубахи и встал рядом с Лютом. – Это ты хотел.

– Я передумал. – Лют посмотрел Олегу в глаза. Потом протянул руку сквозь прутья решётки – ладонью вверх, для рукопожатия. – Веди, княже. Мы с тобой.

Олег сжал его руку – ладонь была сухой, твёрдой, как дубовая кора.

– Свободны, – сказал он.

К полудню они выехали из города.

Группа была небольшой: Олег, Жданко, Корней с луком, Демьян-бортник, братья Родя и Лука с топорами, Лют и Щур. Восемь человек. Кони шли шагом, и копыта их, обёрнутые тряпками, почти не стучали по бревенчатой мостовой.

Лют вёл. Он шагал впереди пешком, и его босые ступни ступали по земле бесшумно. Олег заметил это ещё у ворот: Лют снял сапоги, едва они вышли за частокол, и сунул их в мешок, висевший у него за спиной.

– В лесу босиком сподручнее, – пояснил он, когда Олег спросил. – Землю лучше чуешь. Где корни, где яма, где зверь прошёл. В сапогах этого не разберёшь.

Щур шёл следом, тоже босиком, и повторял каждое движение Люта – где тот ступал, туда и он, где тот останавливался, туда и он. Было видно, что он учится у старшего, перенимает его повадки.

Лес встретил их тишиной.

Это был не тот лес, что подступал к самым стенам Рязани – светлый, пронизанный солнцем, с берёзами и дубами, где в полдень играли зайцы на опушках. Это была глушь – вековые ели, сосны в три обхвата, бурелом, через который приходилось продираться. Под ногами пружинил мох, толстый, как перина, и каждый шаг утопал в нём по щиколотку. Пахло хвоей, грибами, прелой листвой и сырой землёй. Солнце, уже поднявшееся над горизонтом, здесь, под кронами, едва пробивалось – только редкие косые лучи падали на землю золотыми столбами, и в них танцевали пылинки и мошки.

– Здесь даже в полдень сумрачно, – заметил Жданко, оглядываясь. Он поёжился, хотя было тепло. – Как в погребе. Или в храме.

– Это хорошо, – отозвался Демьян-бортник, шагавший за Лютом. Он нёс на плече длинную палку с зарубками – не то посох, не то инструмент для сбора мёда. – Значит, и монголам тут не понравится. Они – степняки, лес не любят. Боятся.

– Боятся или не любят? – спросил Корней, поправляя лук на плече.

– И то, и другое. В степи всё видно – скачи куда хочешь. А тут каждый куст – враг. Каждое дерево – стена. Они в лесу как слепые щенята. А мы тут – дома.

Лют ничего не говорил. Он шёл и шёл, не останавливаясь, и группа двигалась за ним след в след, как нитка за иголкой. Он останавливался только когда нужно было: раз-другой присаживался на корточки, трогал землю, нюхал воздух, прислушивался к чему-то, чего не слышали остальные. И каждый раз, когда он останавливался, Щур делал то же самое – присаживался рядом, вглядывался, принюхивался. Он учился. Учился у старшего, у того, кто знал лес лучше всех.

В одном месте Лют вдруг остановился и поднял руку. Все замерли – даже кони перестали перебирать ногами. Лют указал на землю – между корней старой сосны темнела яма, прикрытая ветками и мхом, почти невидимая среди лесной подстилки.

– Волчья ловушка, – пояснил он. – Старая. Ещё от прежних охотников. Обойдите слева.

– А если б не заметили? – спросил Жданко, заглядывая в яму. На дне темнели заострённые колья, на которые кто-то насадил ржавый железный наконечник.

– Заметили бы. Только поздно. Шаг – и уже не вытащить.

Лют двинулся дальше. И чем глубже они заходили в лес, тем увереннее он становился. Он уже не оглядывался, не проверял приметы – он просто шёл, как идёт по знакомой улице горожанин, знающий каждый камень. Этот лес был его домом. Каждое дерево, каждый поворот, каждая кочка – всё было знакомым, прочитанным, понятным.

К полудню они вышли к болоту.

Оно открылось неожиданно – между стволов сосен вдруг стала видна тёмная гладь воды, поросшая осокой и кувшинками. Воздух стал гуще, влажнее, и к запаху хвои примешался тонкий, чуть сладковатый запах гниющего мха. Где-то вдалеке, над трясиной, кружили комары – тёмные, лёгкие, они вились в воздухе, как дым.

Лют остановился на краю и указал на узкую полоску воды, петлявшую между кочками.

– Здесь брод. Но смотрите: брёвна под водой. Если не знать – не найдёшь. Идите точно за мной. Шаг влево или вправо – и увязнете. Трясина глубокая, не выберетесь.

Они пошли по броду. Вода доходила до колена, холодная, пахнущая торфом и тиной. Под ногами хлюпало, и каждый шаг отдавался в тишине гулким всплеском. Олег шёл сразу за Лютом и видел, как тот ступает – осторожно, но уверенно, нащупывая бревно ногой, проверяя, не ушло ли оно в сторону.

– А ты хорошо это место знаешь, – сказал Олег, когда они выбрались на твёрдую землю. Он остановился, отряхнул сапоги – вода с них стекала тонкими струйками, смешиваясь с тиной.

– Я тут вырос, – коротко ответил Лют. Он опустился на корточки, провёл ладонью по мокрой траве, потом поднёс пальцы к носу – словно проверяя, та же ли здесь земля, что и годы назад. – Мы со Щуром ещё мальчишками тут всё облазили. Каждое дерево, каждый ручей, каждое болото. Знали, где прятаться, когда за нами тиуны гонялись.

– За что гонялись?

– За то, что чужое брали. – Лют впервые за весь день усмехнулся – коротко, скупо, но в этой усмешке не было злобы, только горькая память. – Мы тогда голодные были. После мора.

– После мора?

– После того, что при Глебе Ростиславиче был. Ты не помнишь – ты тогда ещё малой был. А мы помним. – Лют поднялся, отряхнул колени. – У меня вся семья полегла: отец, мать, две сестры. Остался я один. Щура подобрал на дороге – он тоже один был. С тех пор вместе.

Олег ничего не ответил. Он просто шёл и думал о том, что этот человек, которого бояре требуют казнить, – не разбойник. Он выживший. Выживший в мире, который не щадит никого. Выживший в мире, где князья сидят в теремах, а простые люди умирают от голода и болезней.

«Медвежий угол» открылся им к вечеру.

Это была небольшая поляна, окружённая вековыми соснами. С одной стороны к ней подступало болото, с другой – густой ельник, через который без топора не продраться. Посреди поляны темнела старая землянка – крыша провалилась, стены осели, но остов был крепким. Рядом журчал ручей – чистый, холодный, с песчаным дном, и вода в нём была такой прозрачной, что на дне были видны каждый камешек и каждая ракушка.

У опушки они спешились, оставив коней под присмотром Роди и Луки, и пошли дальше пешком. Кони стояли у ручья, опустив морды в воду и тихо пофыркивая.

Лют остановился на краю поляны. Он медленно обвёл её рукой – не указывая, а словно благословляя, – и сказал:

– Вот. Медвежий угол. Мы тут зимовали два года назад. Землянку тогда ещё починили – видно, опять осела. Но стены крепкие, я проверял.

Олег медленно обошёл поляну. Оценил ручей – вода чистая, пить можно без кипячения. Оценил лес вокруг – густой, непролазный, даже ветер не пробивался сквозь кроны. Оценил болото – естественная защита с востока. Оценил подходы – только одна тропа, и та через брод, который без проводника не найти.

– Идеально, – сказал он. – Лучше не придумаешь.

– Я же говорил, – усмехнулся Щур, потирая руки. – Тут можно целый город спрятать. Хоть терем в три поверха ставь – никто не найдёт.

– Терем не надо, – сказал Олег. – Пока – землянки. Дальше видно будет.

– Землянки – это мы можем, – кивнул Лют. – Места тут много. Если ставить с умом – четыре-пять землянок влезут. И ещё под склады.

Олег присел на корточки у старой сосны, провёл ладонью по корням. Земля под ними была сухой, песчаной – хорошее место для тайника. Он постучал костяшками пальцев по земле – глухо, ровно, без пустот. Никаких нор, никаких провалов. Идеально.

– Здесь, – сказал он, указывая на место под корнями. – Первый тайник заложим под корнями. А дальше – разметим под землянки.

Они работали до темноты. Вырыли яму под тайник, обложили её камнями, укрыли ветками и мхом. Потом Лют и Щур показали, где лучше ставить землянки, – с таким расчётом, чтобы дым из печей уходил через подземные дымники и рассеивался в кронах.

– Дым отводить под землёй – хитрость старая, – объяснил Лют, присаживаясь у ручья и окуная руки в воду. – Я её у старых монахов подсмотрел, когда мы в заброшенном скиту зимовали. Там такие печи – всю зиму топили, и ни дымка над лесом. Монголы не увидят.

– Добро, – сказал Олег. – Значит, так и сделаем.

Вечером они сидели у костра.

Пламя было маленьким – Лют настоял, чтобы костёр развели в яме, прикрытой навесом из еловых веток. «Свет видно издалека. А нам не надо, чтоб нас видели». Жданко варил похлёбку из сушёного мяса и грибов, и запах её наполнял поляну уютом, смешиваясь с запахом хвои, дыма и нагретой за день земли.

Олег смотрел на огонь и вдруг спросил:

– Слушай, Лют. Место глухое. Болота, овраги, ельник – сюда и без костра не подберёшься. Зачем яму копать, зачем ветки? И так не найдут.

Лют не сразу ответил. Он ворошил угли палкой, и в свете пламени лицо его казалось вырезанным из тёмного дерева. Потом поднял глаза.

– Затем, княже, чтоб не забывали.

– Что не забывали?

– Что мы в лесу не одни. – Лют отложил палку и обвёл рукой вокруг – на темнеющие стволы, на чёрную стену ельника, на небо, которого почти не было видно сквозь кроны. – Сегодня тут тихо. Завтра – тихо. Через седмицу – тихо. А потом привыкнешь. Начнёшь костёр жечь в полную силу, спать без ножа под рукой, разговаривать в голос. И однажды придёшь – а на поляне чужие следы. Или ещё хуже – чужие стрелы в спину.

Он помолчал, глядя в огонь.

– Я так однажды зимовал. В другой землянке. Тоже думал – глушь, никто не найдёт. Три седмицы тихо было. На четвёртую – тиуны пришли. Ночью. Я успел уйти, а Щур – нет. Его взяли. Я его потом вытащил, но… – Лют не договорил. Только сжал пальцы на палке так, что костяшки побелели. – С тех пор я костры жгу только в яме. И другим велю. Не потому, что нас видно. А потому, что так не расслабляешься. Каждое утро вспоминаешь: мы не дома. Мы в лесу. И лес – не друг.

Он поднял глаза на Олега. В них не было ни страха, ни злобы – только спокойная, выстраданная уверенность.

– Понял, княже?

– Понял, – сказал Олег.

Он смотрел на Люта и думал: этот человек не просто знает лес. Он знает цену беспечности. И он не позволит своим людям её заплатить.

Позже Олег сидел на бревне и смотрел на огонь. Лют и Щур сидели напротив. Лют держал в руках длинную палку и время от времени ворошил угли – пламя то вспыхивало ярче, то затихало, и в его свете лица казались выкованными из меди. Корней и Демьян расположились чуть поодаль, братья – ещё дальше. Кони стояли у ручья, опустив морды в воду и тихо пофыркивая.

– Значит, так, – сказал Олег, глядя на Люта поверх пламени. – Ты остаёшься здесь. Ты и Щур. Будете строить лагерь. Землянки, склады, дымники, ловушки на подходах. Всё, о чём мы говорили.

Лют поднял бровь. Он не перестал ворошить угли, но взгляд его стал пристальнее, тяжелее.

– Ты нам доверяешь? После всего?

– Я же сказал – я вам верю.

– Верить и доверить лагерь – разные вещи. – Лют воткнул палку в землю и посмотрел на Олега в упор. – Мы всю жизнь были сами по себе. Никому не служили. Никому не подчинялись. А ты хочешь, чтобы мы работали на тебя.

– Не на меня, – покачал головой Олег. – Со мной.

Лют переглянулся со Щуром. Тот пожал плечами. В его взгляде не было сомнения – только ожидание. Он ждал, что скажет старший.

– А что? – сказал Щур, обращаясь больше к Люту, чем к Олегу. – Ты сам посмотри: князь за нас головой ручается. В лес с нами идёт, как равный. У костра сидит, а не в тереме. Когда такое было, чтобы князь с разбойниками у одного огня хлеб ломал? Я такого не помню.

– Я тоже, – сказал Лют. Он выдернул палку из земли и бросил её в костёр. Пламя вспыхнуло ярче, выбросив вверх сноп искр.

– Вот и я о том. – Щур повернулся к Олегу. – Ты, княже, странный. Не такой, как все. Мы таких, как ты, не встречали. И поэтому… – он снова пожал плечами, – наверное, да. Будем работать.

Лют помолчал ещё. Он смотрел на огонь, и в отсветах пламени его лицо казалось вырезанным из старого, тёмного дерева. Потом он протянул руку через костёр – ладонью вверх, как утром в порубе.

– Добро. Но с уговором. Мы тебе не слуги. Мы тебе не холопы. Мы – союзники. Если ты нас уважаешь – мы за тебя в огонь. Если нет – уйдём. Даже если ты нас казнишь.

– По рукам, – сказал Олег.

И они пожали друг другу руки – князь и разбойник, при свете лесного костра, под звёздами, которых никто не видел, кроме них. Рука Люта была твёрдой и горячей от огня.

Олег смотрел на Люта и Щура и чувствовал странное, почти забытое ощущение. Он уже испытывал это однажды – когда разговаривал с Мирославом. Тогда он тоже понял: этот человек – свой. Не слуга. Не подчинённый. Свой.

– Знаешь, княже, – сказал вдруг Лют, глядя в огонь. – Я ведь раньше думал: все князья одинаковые. Им лишь бы дань собрать да на охоте покрасоваться. А до людей им дела нет. А ты… – он запнулся, подбирая слова. Потом взял палку, снова ворошил угли, словно ища в них ответ. – Ты как будто не князь. Ты как будто один из нас, только в кафтане.

– Я и есть один из вас, – сказал Олег. – Просто мне повезло родиться в тереме.

Щур хмыкнул. Он откинулся назад, опираясь на локти, и посмотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь кроны.

– А ты, княже, мудрёный.

– Нет. Я просто человек, который хочет выжить. И хочет, чтобы вы выжили.

Лют поднял глаза. В свете костра его лицо было спокойным, но в глазах, серых и цепких, горела искра. Живая. Настоящая.

– Тогда ладно, – сказал он. – Мы с тобой.

На следующее утро они двинулись в обратный путь.

Олег оставил Люту и Щуру часть припасов, инструменты и наказ: начинать строить. Первым делом – починить землянку. Вторым – разметить места под новые. Третьим – сделать ловушки на подходах. Лют кивнул – он уже мысленно прикидывал, с чего начать, и его пальцы, узловатые и сильные, шевелились, словно уже держали топор.

В Рязань вернулись к вечеру. Город встречал их запахом дыма, навоза и свежего хлеба – привычным, уютным, почти родным. На улицах уже зажигались огни, и отблески их плясали на бревенчатых стенах, как золотые зайчики.

Олег сразу пошёл к Юрию.

Тот ждал в трапезной. Был задумчив, молчалив. При виде Олега поднял голову, и в его тёмных глазах мелькнул вопрос.

– Ну?

– Место есть. Глухое, заболоченное, без проводника не пробраться. Там уже начали строить. К осени будет готово.

– Кто начал?

– Лют и Щур. Те, из поруба.

Юрий усмехнулся – невесело, но с какой-то скрытой гордостью.

– Ты настырный. Другой бы на твоём месте сто раз отступился, а ты гнёшь своё.

– Я знаю, что делаю, брат.

– Верю. – Юрий помолчал. Он подошёл к окну, посмотрел на темнеющее небо, потом обернулся. – И вот ещё что. Я смотрел на твою дружину. Люди донесли – как они двигаются, как слушают тебя. Слаженно, без ругани, без суеты. Раньше я думал: ну, учит брат людей, пусть его. А теперь вижу – это работает.

Он встал, подошёл к Олегу и положил руку ему на плечо – жест, которого он себе не позволял раньше.

– У меня к тебе просьба. Возьми ещё людей. Не только твою дружину – городское ополчение. Тех, кто постарше и помоложе. Обучи их. Тому же, чему учишь своих.

Олег удивлённо поднял брови. Он не ожидал, что Юрий сам предложит это.

– Ты уверен? Гостомысл будет против.

– Гостомысл пусть подавится. – Юрий убрал руку и усмехнулся – уже не горько, а почти весело. – Я – великий князь. И я хочу, чтобы Рязань была готова. Возьмёшься?

– Возьмусь, – сказал Олег.

Он вышел от брата с чувством, которого у него не было с первого дня. Он по-прежнему знал, что город обречён. Но теперь у него было место, куда можно увести людей. И люди, которые пойдут за ним. И брат, который наконец поверил.

Вечером Олег сидел у себя в горнице. Лучина потрескивала, тени плясали по бревенчатым стенам. За окном уже стемнело, и только звёзды мерцали над частоколом – холодные, далёкие, равнодушные. Но ему было тепло. Не от огня – от того, что он сделал.

Он писал, медленно выводя буквы писалом на бересте, которые предусмотрительно взял с собой, вспомнил о них в последний момент сборов:

Кузня – меха работают. Мечи – три за неделю. Наручи и наконечники – в работе.

Стены – восточное прясло почти готово. Тихон просит ещё людей.

Дружина – учения каждый день. Юрий просит взять ополчение.

Запасы – Еремей пробует вялить мясо. Первый кусок сгнил, второй – в работе.

Лес – место найдено. Медвежий угол. Лют и Щур строят лагерь.

Гостомысл – следит. Узнает про отлучку – будет копать. Но пока молчит.

Гонцы – Добрыня Лукич вызвался сам, поехал во Владимир: сказал, Юрий Игоревич его послушает, а молодого гонца и слушать не станут. Ещё двое – в Москву и Коломну. Ждать вестей.

Он отложил писало и потёр глаза. Провёл ладонью по бересте, перечитывая написанное, потом сжал её в кулаке – жест, который стал уже привычным: я сделал, я не остановлюсь.

Усталость была приятной – как после долгого дня, прожитого не зря. Он подошёл к окну, посмотрел на звёзды, на тёмную полосу леса за Окой. Где-то там, в ночи, Лют и Щур уже копали землю. Где-то там начиналось будущее.

Он вернулся к столу и снова развернул бересту. Перечитал список – медленно, вдумчиво, водя пальцем по строкам. Что-то царапало изнутри. Что-то, чего он не записал.

Кузня – есть. Стены – есть. Дружина – есть. Запасы – есть. Лес – есть. Гостомысл – есть. Гонцы – есть.

А что ещё? Что я упустил?

Мысли завивались вихрем – одна цеплялась за другую, тянула за собой третью, и вот уже в голове крутилось сразу десять дел, пять тревог и три плана, и ни один из них не находил места на бересте. Он думал о том, что надо бы поговорить с Еремеем лично – не через Жданко. О том, что Тихон Ломака просит людей, а людей нет – всех разобрали. О том, что Доброга обещал железо, но когда именно? О том, что зима придёт раньше, чем он думает. О том, что Гостомысл не просто следит – он ищет, за что зацепиться. О том, что Юрий поверил, но бояре – нет. О том, что ополчение – это не дружина, их учить и учить. О том, что Лют и Щур сидят в лесу одни, без смены, и если что случится – никто не придёт на помощь. О том, что…

Он тряхнул головой. Мысли разлетелись, как испуганные птицы, – и снова собрались в стаю, и снова кружили, не давая покоя.

Он посмотрел на бересту. Список был длинным. Но он знал: настоящий список – тот, что в голове. И он никогда не будет дописан. Всегда будет что-то ещё. Что-то, что ты не успел. Что-то, что ты не предусмотрел. Что-то, что придёт с той стороны, откуда не ждёшь.

Он вздохнул, сложил бересту, спрятал её за пазуху – туда, где уже лежала грамота Юрия. Потом задул лучину и лёг на лежанку. Лежанка была жёсткой, пахла овчиной и дымом. За окном мерцали звёзды. Где-то далеко, в лесу, копали землю Лют и Щур. Где-то ещё дальше, за степью, шёл враг. А он лежал и думал, что не пропустил ли чего. И не находил ответа. И засыпал с этой мыслью – как засыпают с занозой в пальце: вроде не смертельно, но ноет.

Усталость была приятной – как после долгого дня, прожитого не зря. Он подошёл к окну, посмотрел на звёзды, на тёмную полосу леса за Окой. Где-то там, в ночи, Лют и Щур уже копали землю. Где-то там начиналось будущее.

Он задул свечу. Горница погрузилась в темноту.

Завтра – новый день. Новые дела. Новые опасности.

Но теперь у него было место, куда можно увести людей. И люди, которые пойдут за ним.