Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Глава 13. Штурм

На следующий день, когда монголы пошли во второй раз, ветер переменился. Олег ждал этого. Он стоял на башне, глядя, как вражеская конница разворачивается для атаки, и чувствовал, как ветер дует в нужную сторону.

– Горящие стрелы! – крикнул он. – По копнам! Залп!

Десяток лучников одновременно пустили стрелы с горящей паклей. Они вонзились в заранее заготовленные кучи – сено, мох, свежие ветки, пропитанные смолой и льняным маслом. Пламя вспыхнуло мгновенно. Через несколько секунд густой, едкий дым пополз по полю, застилая глаза врагам.

Монголы закашлялись. Кони, испугавшись запаха гари и дыма, шарахнулись в стороны, сбивая строй. Всадники слепли, теряли направление. А в дыму их ждали всё те же ямки, колья и «чеснок».

Когда дым рассеялся, поле снова было усеяно телами.

Монголы подтянули осадные машины. Камнемёты, собранные из сырого дерева, и тараны, обитые медными листами. На третий день осады они пошли на приступ всеми силами – конница, пехота, машины.

И тут впервые заговорили башни.

Камнемёты, установленные на восточном прясле, били по наступающим – булыжник весом в пуд, пущенный со ста пятидесяти шагов, ломал строй лучше, чем десяток лучников. Первый же камень угодил в гущу пехоты, тащившей лестницы, – и разметал людей, как кегли. Второй попал в конный отряд, прикрывавший фланг, – кони шарахнулись, сбрасывая всадников. Третий угодил в осадную машину – и та накренилась, затрещала.

Но и рвы сработали. Колёса первой машины, пытавшейся подойти к стене, ухнули в замаскированную яму – машина рухнула набок. Вторая наткнулась на полосу «чеснока». Третья всё же дошла до стены, и камень ударил в частокол. Брёвна треснули. В пролом хлынули монголы.

На стене завязался бой.

Дружинники Стояна встретили врага стеной щитов. Лучники Корнея били в упор. Самострелы работали без остановки – залп за залпом. Монголы лезли, падали, снова лезли. Они дорвались до рукопашной – и тут встретили Юриевых ветеранов. Старые воины, рубившиеся ещё с половцами, дрались молча и страшно.

К вечеру третий штурм захлебнулся. Погибли несколько ополченцев. Стены были повреждены в двух местах.

Четвёртый штурм, на следующий день, был отбит с ещё большим трудом. Монголы ударили двумя таранами одновременно. Один таран защитники сожгли, вылив на него котёл кипящей смолы. Второй пробил ворота – но за воротами монголов ждала засада. Дружинники Юрия, укрывшиеся за надолбами, встретили их градом стрел и копий.

Каждый новый штурм откатывался назад, оставляя горы тел. Но монголов становилось только больше. Свежие тумены подходили к лагерю каждую ночь.

На пятый день осады монголы прорвали южное прясло.

Стена дрогнула под ударами тарана. Брёвна треснули, посыпалась глина, и в пролом, шириной в три сажени, хлынула монгольская пехота. Они орали, размахивали саблями, топтали друг друга, рвались в город.

В этот момент над площадью разнёсся пронзительный свист – короткий, резкий, похожий на крик раненой птицы. Его услышали все. От ближайших улиц к пролому уже бежали люди. Они не были похожи на воинов – в сермягах, зипунах, босиком, в лаптях, кто-то даже в одном исподнем. Но в руках у них были колья, вилы, косы, лопаты, рогатины. Бежали, не оглядываясь, не спрашивая.

Их было много. Сотни, а может, и тысячи. Они высыпали из переулков, как вода из прорванной плотины. Одни тащили длинные колья и надолбы, другие – тяжёлые щиты из досок, сбитые гвоздями в два ряда. Они били ими о землю с глухим стуком, ставили в ряд, подпирали сзади. За несколько мгновений перед проломом выросла стена из дерева и железа.

– Ставь надолбы! – орал кто-то из первых рядов.

– Щиты держи!

– Бей!

В пролом уже лезли монголы. Один из них, в хорошей кольчуге, первым перешагнул через груду обломков. Его встретили сразу трое – мужик с вилами, мальчишка лет пятнадцати с косой, какой-то старик с колом. Они навалились на него со всех сторон, не давая подняться.

– Держи гада!

– Бей!

Колья вонзались в монгольские тела. Визг, крики, брань. Кто-то молился, кто-то матерился, кто-то просто орал, заглушая свой страх. Они были не обучены, не умели держать строй, не знали фехтования. Они просто тыкали, кололи, били – вслепую, с остервенением, которое рождается только в последней схватке. Страх превращался в ярость.

Со стены, откуда ещё недавно было видно пролом, к нему уже бежали дружинники. Первым из них был Стоян. Он перепрыгнул через груду обломков, сжимая меч в одной руке и щит в другой, и уже готов был врубиться в первые ряды. Но пробежав несколько шагов, он застыл.

– Что… – прохрипел он и остановился, глядя на то, что происходило у пролома.

Там, где всего пару минут назад был открытый проход, теперь кипела сеча. Толпа простых мужиков, стариков, почти мальчишек, ощетинившись копьями и кольями, методично, жёстко, почти равнодушно – колола, резала и сбрасывала монголов обратно в пролом. Каждый раз, когда враг пытался прорваться, его встречали десятки деревянных наконечников.

– А ну не зевай! – из-за спин донеслось.

Там, почти у самого пролома, стоял Мирослав. Старый воевода командовал. Он видел, что бойцы не знают, как держать порядок. Поэтому он развернул их в два ряда. Передний – с кольями. Задний – с копьями, наготове, чтобы подменить. Между ними – уже раненых и мёртвых оттаскивали в сторону, освобождая место.

Мирослав – старый, израненный, с перевязанной рукой – стоял и орал хрипло, почти без голоса, но так, что слышали все:

– ПЕРВЫЙ РЯД – НАЛЕТАЙ! ВТОРОЙ – ПОДДЕРЖИВАЙ! КОПЬЯ – В МОРДУ!

Ополченцы, которые ещё недавно боялись собственной тени, теперь делали это – они налетали, били, отступали, сменяли друг друга. Нестройно, с ошибками, с воплями, с матюгами, с молитвами. И это работало.

В этот момент из другого конца города прибежал вестовой. Он был весь в саже, с окровавленной повязкой на голове.

– Княже! Восточная стена! Пролом! – выпалил он. – Отряды ополченцев уже на месте! Колья ставят, щиты выносят!

– И что там? – спросил Олег, не оборачиваясь.

– Держатся, – вестовой перевёл дыхание. – Там… там люди стоят. Много. Они перекрыли пролом. Больше вестей с той стороны нет. Кто-то говорит, пролом уже завален телами. Держат, княже.

Олег кивнул. Больше вопросов не было.

А на других участках были свои потери. С западного прясла вестей не поступало несколько часов. Когда к нему пробрался дозорный, он доложил всего несколько слов:

– Стена рухнула. Монголы в городе. Всех, кто там был – уже нет.

Он молчал, и по его лицу было видно, что возвращаться туда он не собирается. Ополченцы и горожане, оставленные держать этот участок, погибли все.

Ещё один пролом был за стеной, у ворот. Там отряд дружинников Юрия держался до последнего. Олег знал, что среди них были и простые люди. Мало кто из них выжил.

Но каждый такой пролом давал время – драгоценное время, которого требовал отход.

Три дня шли уличные бои. Каждый дом, каждый амбар, каждая церковь превратились в крепость. Монголы пробивались к детинцу – защитники отступали шаг за шагом, цепляясь за каждую улицу. Самострелы, оставшиеся после боёв на стенах, теперь использовали в уличных схватках – стреляли из окон, из-за баррикад, с крыш.

Из тысячи ополченцев, начавших оборону, в строю оставалось меньше половины. Но они держались.

На седьмой день монголы пошли на приступ детинца. И в этот момент Гостомысл решил действовать.

Олег узнал об этом от Роди: боярин с десятком холопов пытается открыть ворота.

Олег побежал. У ворот кипела схватка. Гостомысл, красный, потный, в дорогом кафтане, стоял у засова и кричал:

– Откройте! Мы сдаёмся!

– Стоять! – голос Олега перекрыл шум.

– Ты погубишь нас всех! Если мы сдадимся сейчас – они пощадят город!

– Они не пощадят никого. – Олег вынул меч. – Ещё слово – и ты умрёшь. Не от монгольской стрелы. От моего меча. Как предатель.

Гостомысл побледнел. Его люди опустили оружие.

– Взять его. В поруб. Родя, возьмёшь десяток. Никого к воротам не подпускать.

Седьмой штурм захлебнулся к вечеру. Монголы отступили. Но это была лишь передышка.

Олег стоял на стене, глядя, как монголы откатываются от детинца. Внизу, у ворот, ещё догорали остатки тарана, и запах палёного дерева смешивался с запахом крови и смерти. Он уже хотел спуститься, чтобы проверить посты, как вдруг услышал крик:

– Княже! Княже!

Олег обернулся. Со стороны южного прясла, пробиваясь сквозь толпу ополченцев, бежали четверо дружинников. Они несли что-то тяжёлое на плаще – что-то, что Олег узнал мгновенно, ещё до того, как разглядел лица. По тому, как они бежали, как смотрели вперёд, как их руки сжимали края плаща, – он всё понял.

Он спрыгнул со стены, даже не заметив высоты, и побежал к ним.

Дружинники опустили плащ на землю у ворот. На нём лежал Юрий.

Он был без сознания. Лицо его было серым, как пепел, и только губы шевелились, словно он пытался что-то сказать. Кольчуга на груди была пробита – стрела вошла чуть ниже ключицы, и кровь, тёмная и густая, пропитала ткань под ней. Олег опустился на колени, взял брата за руку. Рука была холодной.

– Живой, – сказал один из дружинников, и голос его дрожал. – Я видел… он упал, когда отбивали пролом. Мы его вынесли. Он жив. Но…

– Но что?

Дружинник опустил глаза.

– Стрела глубоко. Мы её не вытащили – боялись. Он крови много потерял. Лекарь уже бежит.

Олег сжал руку брата. Юрий приоткрыл глаза – мутные, ничего не видящие.

– Брат… – прошептал он.

– Я здесь, – сказал Олег. – Я здесь. Молчи.

Юрий попытался улыбнуться – но не смог. Его глаза снова закрылись.

Олег поднялся. Голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало.

– Отнесите его в терем. Осторожно. И чтобы лекарь был там через пять минут. Я приду, как только проверю стены.

Дружинники подхватили плащ. Юрий, бледный как полотно, лежал на нём неподвижно. Они понесли его к терему, и Олег смотрел им вслед. Он знал, что должен идти на стены. Должен проверить посты. Должен убедиться, что монголы не вернутся до утра. Но ноги не слушались.

Он стоял у ворот, глядя на тёмный проём, в котором скрылся брат, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, холодное, неумолимое. Он знал, что это такое. Он видел это слишком много раз в своей прошлой жизни. Раненый, который теряет кровь. Бледное лицо. Холодные руки.

«Не сейчас, – сказал он себе. – Не сейчас. Ты нужен живым. Сначала стены. Потом – Юрий».

Он развернулся и пошёл на стены, оставляя брата в руках лекаря. За его спиной в тереме зажглись огни – свечи, факелы, светлячки надежды, которая уже угасала.

Олег стоял на стене детинца и смотрел на горящий посад. Рядом возник Мирослав.

– Юрий зовёт. Плох он. Совсем плох.

Олег пошёл в терем. Юрий лежал на лавке в трапезной. Жар сжигал его пятый день. Свечи у изголовья бросали дрожащий свет на его лицо – жёлтое, как воск.

– Оставьте нас, – сказал Олег.

Монах вышел. Олег опустился на колени и взял руку брата. Рука горела.

– Брат, – сказал Юрий, и голос его был слабым, как шелест листьев. – Ты здесь.

– Здесь, брат.

– Слушай. Я умираю. Я хочу, чтобы ты знал: я не ошибся в тебе. Помнишь, тогда, в мае, когда ты сказал мне, что Рязань обречена? Я не поверил. А теперь вижу – ты был прав. Ты всё предвидел. Ловушки, ямы, колья, «чеснок», башни, камнемёты, самострелы… я смотрел со стены и не верил глазам. Они потеряли тысячи. Ты выиграл нам время. Ты выиграл нам гордость.

– Мы ещё держимся.

– Держитесь. Но завтра – не удержитесь. – Юрий закашлялся, на губах показалась кровь. – Поэтому – слушай мой последний приказ. Уводи людей. Сейчас. Ночью. В лес. В твой «Медвежий угол». Я знаю, ты готовил это. Исполни.

– А ты?

– Я уже мёртв. Просто тело ещё не поняло. Не трать время на меня. Спасай живых. И возвращайся. Не сейчас. Потом. Возвращайся и отомсти. За меня. За город. За всех.

– Я вернусь, – сказал Олег, и голос его дрогнул. – Клянусь тебе. Клянусь памятью отца. Я вернусь и отомщу.

Юрий закрыл глаза. Его дыхание стало редким, прерывистым. А потом – остановилось.

Олег сидел рядом с телом брата и не мог плакать. Слёз не было. Была только ярость – холодная, спокойная, какой он никогда не испытывал раньше.

Он встал. Снял с груди Юрия княжескую гривну – серебряную, с чернью, знак власти. Надел на себя. Металл был ещё тёплым от жара, сжигавшего брата. Олег поправил гривну и вышел из трапезной.

В сенях, при тусклом свете лучин, его ждали люди. Мирослав, Стоян, Корней, Жданко, Родя и Лука, Фрол, Ульяна, Демьян. Все, кто ещё оставался в живых. Они стояли молча, и по их лицам Олег понял: они уже знают.

Он вышел на крыльцо терема. Перед ним, во дворе детинца, собрались последние защитники Рязани. Около сотни человек. Измученных, в прожжённых кольчугах, с перевязанными ранами, но стоящих. Дружинники Юрия – старые воины, потерявшие князя и теперь искавшие нового. Ополченцы с южного прясла – те, кого Стоян учил держать строй. Лучники Корнея – те, кто остался без командира, но не без оружия. Женщины, таскавшие воду и смолу, а теперь взявшие в руки топоры и мечи убитых.

Мирослав первым опустился на колено. Тяжело, со скрипом старых суставов, но твёрдо. За ним – Стоян, Корней, Жданко, Родя, Лука, Фрол. За ними – все, кто был в строю. Колени ударились о мёрзлую землю – глухо, как дальний гром.

– Великий князь Рязанский, – произнёс Мирослав, и его старый голос дрогнул. – Приказывай.

И тогда заговорили дружинники Юрия. Те, кто служил ещё его отцу. Те, кто рубился на Калке и гонял половцев. Они выходили вперёд по одному, называли себя и приносили клятву – так, как это делали их отцы и деды.

Первым вышел седой воин с глубоким шрамом через всё лицо – от лба до подбородка. Он был в помятой кольчуге, с перевязанной левой рукой, но стоял прямо.

– Я, Будимир, сын Добромиров, дружинник князя Юрия Игоревича, присягаю тебе, Олег Ингваревич, великий князь Рязанский. Буду служить тебе верой и правдой, не щадя живота своего, до последней капли крови. И если придёт мой час – приму смерть стоя, как принимали её мои предки.

Олег кивнул. Будимир отступил, и его место занял другой – коренастый, широкоплечий, с окладистой рыжей бородой, в которой запеклась кровь.

– Я, Горислав, сын Ратиборов, дружинник князя Юрия Игоревича. Клянусь тебе, княже. Моя рука – твоя рука. Моя жизнь – твоя жизнь. Веди нас.

За ним вышел третий – молодой, едва за двадцать, но с глазами старика, повидавшего слишком много.

– Я, Изяслав, сын Мстиславов. Клянусь. Отец мой пал на Калке, брат – сегодня. Я остался один. Но я не уйду. Я буду драться.

Один за другим они выходили – ветераны и новобранцы, старики и юноши, мужи и жёны. Каждый называл себя. Каждый приносил клятву.

Когда последний голос смолк, Олег обвёл их взглядом.

– Юрий Игоревич мёртв, – сказал он. – Я принимаю власть. И мой первый приказ…

Он помолчал.

– …отход. Сейчас. Ночью. Всех, кто может идти, – в лес. Раненых – на носилки. Женщин и детей – в первую очередь. Мы сделали всё, что могли. Мы отбили семь штурмов. Мы заставили их заплатить за каждый шаг. Но восьмого штурма нам не выдержать.

Олег использовал эти пять дней. Он вывел из города почти всех мирных жителей – женщин, детей, стариков. Демьян уводил их в лес, к «Медвежьему углу». Уходили ночами, малыми группами, по тайным тропам.

Олег отдал приказ. Те, кто мог идти, собирались у северных ворот, где ещё держался тайный проход. Их было немного – около трёх сотен. Женщины с детьми, раненые, которые ещё могли передвигаться, несколько десятков дружинников, ополченцы, которые не хотели оставлять город.

Но большинство уходило иначе.

Люди сами принимали решения. Кто-то, не дожидаясь княжеского слова, сворачивал на север, в глухие леса, где, по слухам, можно было пересидеть зиму в старых охотничьих избушках и землянках. Кто-то уходил в сторону Оки, к старым пещерам, вырытым в береговых склонах ещё неведомо кем, – там можно было укрыться от холода и врага, если знать входы. Кто-то просто исчезал в темноте, не говоря ни слова, уводя за собой семьи, растворяясь в лесу, как тени.

Олег стоял у ворот и смотрел, как они уходят.

Он не давал им приказов. Он не указывал дорогу. Он просто стоял и смотрел, как его народ, его люди, те, за кого он отвечал, расходятся в разные стороны, как вода из разбитого кувшина.

И в этом была странная, горькая правда: часть людей ушла сама. Без его слова. Без его дозволения. Они просто решили, что так будет лучше. И он не мог их винить. Он был князем без города. Князем без дружины. Князем, который не смог удержать даже стены, которые сам укреплял. Какое право он имел теперь приказывать?

Но другая часть – та, что осталась, – смотрела на него. Ждала. Верила. И это было тяжелее, чем любое непослушание.

– Пусть идут, – сказал он тихо, больше себе, чем кому-то рядом. – Пусть идут. Может, так они выживут.

Жданко, стоявший за левым плечом, ничего не ответил. Он только переступил с ноги на ногу и поправил перевязь. Он знал: князю сейчас не нужны слова. Нужно просто быть рядом.

Олег обвёл взглядом тех, кто остался. Около трёх сотен человек. Те, кто выбрал его. Те, кто поверил. Те, кто пошёл за ним в лес, не зная, что там.

Он не знал, выживут ли те, кто ушёл на север. Не знал, найдут ли они пещеры. Не знал, дойдут ли до глухих выселок, о которых говорили старики. Но он знал одно: они сами выбрали свою дорогу. И это было их право.

А он поведёт тех, кто остался. В «Медвежий угол». В лес. В зиму. В будущее.

– Пошли, – сказал он. – Нам пора.

И колонна двинулась в темноту. За его спиной горел город. Впереди была война. Долгая, лесная, беспощадная. Война, которая только начиналась.

Глава 14. Глазами врага

Часть 1. Воин

Джэлмэ был молод, силён и уверен в себе.

Ему едва минуло двадцать, но он уже убил семерых. Троих – в степи, когда их род воевал с меркитами. Двоих – в Булгаре, когда брали город. Ещё двоих – здесь, у этих деревянных стен, в первых стычках, когда они пытались прорваться к воротам. Он не считал это чем-то особенным. Война – это жизнь. Смерть – это ремесло. Он был хорошим ремесленником.

Но эта война оказалась другой.

Их тумен подошёл к городу на рассвете, и Джэлмэ, стоя на холме, смотрел на деревянные стены и думал: «Ещё один город. Ещё одна добыча». Он видел, как пали другие – в Булгаре, в Поле, у половцев. Они падали быстро. Эти стены не выглядели крепче.

А потом начался первый штурм.

Их погнали широкой лавой, и Джэлмэ летел в первом ряду, сжимая саблю. Ветер свистел в ушах, конь храпел, земля дрожала. Он не боялся. Чего бояться?

И тут земля ушла из-под копыт.

Конь его друга, скакавшего слева, вдруг провалился – просто исчез, как сквозь землю. Джэлмэ услышал жуткий треск ломающихся костей, визг лошади и крик человека. Он дёрнул поводья, попытался объехать, но повсюду были ямы. Маленькие, незаметные, присыпанные снегом и мёрзлой землёй. Кони ломали ноги, всадники летели через головы, строй ломался мгновенно.

Джэлмэ каким-то чудом проскочил. Он ушёл вправо, к лесу – и налетел на колья. Длинные, заострённые, врытые под углом. Они торчали из земли, как клыки неведомого зверя, и конь сам шарахнулся, сбросив его на землю. Джэлмэ упал, покатился, вскочил – и наступил на «чеснок». Четыре острых шипа, спаянных вместе, пробили сапог и вонзились в ступню. Боль была адской.

Он захромал дальше. Вокруг падали люди. Его десяток таял на глазах – не от мечей, не от стрел, а от этих проклятых ловушек. Земля перед городом была не землёй – она была смертью. Они не дошли до стен. Они отступили, оставив сотни тел.

Первый штурм стоил им дорого.

Второй – не лучше. Третий – ещё хуже. На четвёртый день они подтянули осадные машины, и Джэлмэ, уже хромая, с перевязанной ступнёй, снова пошёл на приступ. Теперь он знал: эти урусы – не слабы. Они хитры. Они готовились. Их ловушки убивают без разбора, их стрелы пробивают лучшие доспехи, их камнемёты крошат ряды.

Когда он наконец добрался до стены и полез по лестнице, он уже не был тем уверенным юношей, что стоял на холме в первый день. Он был измотан, ранен и зол. Но он всё ещё хотел убивать.

Он перевалился через частокол и сразу же вступил в бой.

Перед ним оказался старик. Седой, морщинистый, с жидкой бородой и старым шрамом через бровь. В его руках был топор, но держал он его неумело – как держат крестьяне, а не воины. Джэлмэ усмехнулся. Хоть здесь – лёгкая добыча.

Старик замахнулся, но Джэлмэ легко ушёл от удара – шаг в сторону, и топор рассёк воздух. Старик пошатнулся, потерял равновесие. Вблизи Джэлмэ увидел его лицо – не испуганное, не злое. Усталое. Очень усталое. Лицо человека, который прожил долгую жизнь и устал бояться.

Он ударил саблей в грудь старика. Клинок вошёл легко, как в масло, и старик упал на колени, хватая ртом воздух. Кровь потекла из раны, изо рта, заливая седую бороду.

Джэлмэ выдернул саблю и уже повернулся, чтобы идти дальше, когда услышал крик. Не мужской – женский. Высокий, пронзительный, полный такой боли, что у него дрогнуло сердце.

Он обернулся.

Женщина. Старая, как и старик, в тёмном платке, сбившемся на плечи. Она бежала к нему – не от него, а к нему, – и в её руках был тот самый топор, который выпал из пальцев её мужа. Она бежала молча, только этот первый крик вырвался из груди, а дальше – тишина. Страшная, сосредоточенная тишина.

Топор ударил его в плечо – неглубоко, но неожиданно. Боль была острой, горячей, и Джэлмэ вскрикнул. Он отшатнулся, выставил саблю и рубанул – коротко, без замаха. Клинок рассёк женщине грудь, и она упала рядом с мужем.

Джэлмэ стоял над ними, тяжело дыша. Плечо болело. Кровь текла по руке, капала на снег. Он посмотрел на женщину и замер.

Она умирала. Он видел это по её лицу, по тому, как закрывались глаза. Но она не смотрела на него. Она смотрела на старика. И на её губах – он не поверил своим глазам – была улыбка. Нежная, кроткая, спокойная. Она дотянулась до руки мужа и сжала его пальцы. Старик, ещё живой, ещё дышащий, повернул голову и посмотрел на неё. Их взгляды встретились. И Джэлмэ увидел то, чего не видел никогда. В их глазах не было страха. Не было ненависти. Только любовь. Огромная, спокойная, вечная.

Женщина закрыла глаза. Старик – следом за ней. Они умерли вместе, рука в руке.

Джэлмэ стоял и смотрел на них. В висках стучало. В груди что-то сжималось – сильно, до боли. Он не понимал, что с ним. Он убил уже девятерых – этих двоих и ещё семерых до них. Он был хорошим ремесленником. Он не должен был чувствовать ничего.

Но почему-то сейчас, глядя на этих стариков, он вспомнил другое.

Вспомнил вечер в степи, когда он, совсем ещё мальчишка, сидел у костра с девушкой из соседнего рода. Она спросила его тогда:

– Зачем ты идёшь на войну, Джэлмэ?

– Чтобы стать мужчиной, – ответил он гордо. – Чтобы принести славу роду. Чтобы добыть богатство.

– А чего ты хочешь? – спросила она. – По-настоящему хочешь?

Он не ответил тогда. Он не знал, что ответить. А сейчас, глядя на этих стариков, которые умерли вместе, он вдруг понял: он хотел вот этого. Такой любви. Такой верности. Чтобы кто-то держал его за руку, когда придёт время умирать.

Но у него этого не было. И уже не будет.

Он попятился. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. А улыбка той женщины стояла у него перед глазами, заслоняя всё.

Он не заметил, как из дыма вылетела стрела. Длинная, с узким бронебойным наконечником – таким, что пробивает любую кольчугу. Она ударила его в спину, вошла глубоко, пробив доспех. Он упал лицом вперёд, в грязь, в снег, в кровь. Перед глазами, уже затухающими, стояла та самая улыбка. А за ней – лицо девушки из степи, которая спрашивала: «Чего ты хочешь по-настоящему?»

Он так и не ответил ей. Не успел.

Часть 2. Чужой страх

Джамуха никогда не боялся боя.

Он впервые сел на коня раньше, чем научился ходить. Отец привязывал его к седлу, чтобы не свалился. С тех пор он и не слезал.

Первого человека он убил так давно, что уже не помнил его лица. Помнил только, как потом его вырвало и трясло до утра. Об этом знала лишь степь – лениво взиравшая на маленьких букашек на её теле.

Он не вёл счёт. Счёт вели другие – те, кто платил ему за службу.

Меркиты, найманы, булгары, половцы – все они были одинаковы. Все они бежали. Все они умирали. Все они кричали на разных языках, но страх их был одним и тем же. Джамуха знал этот страх. Он узнавал его безошибочно – по глазам, по голосу, по тому, как человек вдруг начинал дышать.

Сегодня всё было иначе.

Штурмы слились в один бесконечный день.

Джамуха пережил первые – пережил чудом. Он видел, как первая волна конницы исчезла в ямках с кольями, даже не добравшись до стен. Видел, как его побратим Эке, с которым они делили еду и воду три года, провалился в замаскированную яму и напоролся на острый колышек на дне. Эке кричал долго. Его не добили сразу – он умирал мучительно, зовя на помощь, но никто не мог подойти. Стрелы со стен летели густо, и каждый, кто пытался помочь, падал рядом.

Джамуха слышал этот крик до сих пор. Он звенел в ушах, перекрывая шум битвы.

Теперь они шли снова.

Их тысяча двинулась к стенам, и Джамуха знал: то, что ждёт впереди, – не бой. Это что-то другое. Что-то, чему он не знал названия.

Они двинулись шагом – не лавой, как в первые дни, а осторожно, прощупывая землю шестами. Но ловушек было слишком много.

Ямы были повсюду. Земля не держала. Она проваливалась под копытами, как гнилая кожа. Кони спотыкались, люди падали, и каждый упавший кричал. Кричал долго, страшно, потому что на дне его ждали острые колья.

А потом со стен полетели камни.

Джамуха не понимал, откуда они берутся. Он видел башни – три штуки, выше стен, – но не думал, что они опасны. Оказалось – опасны.

Камень ударил в гущу, и на месте десятка людей осталась только красная проплешина на снегу.

Одна из машин ухнула вбок, как подломленный бык, и исчезла под землёй вместе с теми, кто её толкал.

Хруст ломающихся костей перекрыл все крики. Он был тише, но от него сводило зубы.

А потом заговорили самострелы.

У этих дикарей-урусутов были короткие деревянные штуки, которых он раньше не видел, только слышал о них. Старый воин, ходивший на царство горделивых ханьцев, рассказывал: маленький лук, стреляет сам, бьёт без промаха. Из них летело что-то короткое и быстрое, и каждый выстрел ронял человека.

Они пробивали доспехи. Не только кожаные – железные. Один болт попал в ветерана, прошедшего не одну войну, и пробил его панцирь насквозь. Ветеран упал молча, даже не вскрикнул. Просто рухнул, как подкошенный, и затих.

Джамуха почувствовал страх.

Страх пришёл тихо. Сначала он просто понял, что не хочет идти вперёд.

А потом страх превратился в безумие.

Джамуха ударил коня пятками и помчался к стенам. Он не думал – тело действовало само. Вокруг него падали люди – свои, чужие, неважно. Крики сливались в один сплошной гул. Дым от горящих построек застилал глаза, мешал дышать. Где-то справа горела осадная машина, и запах палёного дерева и жжёной плоти бил в ноздри. Всё смешалось – дым, кровь, снег, грязь, крики. Джамуха уже не понимал, жив он или мёртв. Он просто бежал. Бежал к стене. Бежал убивать.

Он добежал до стены, прикрываясь щитом от стрел. Рядом с ним бежали другие – такие же безумные, такие же испуганные. Они приставили лестницу, и Джамуха полез первым. Он лез быстро, как учили, – не глядя вверх, только вперёд. Он добрался до верха.

И тут он увидел их вблизи.

Враги встретили их совсем не так, как он ожидал. Они не пятились.

Он заглянул в их лица – и не увидел того, что привык видеть. Страха не было. Только ярость. Такая, как у лучших воинов-кереитов.

Один из них – молодой, с рыжеватой бородкой – ударил Джамуху мечом. Джамуха отбил удар, но второй последовал сразу же. Третий. Четвёртый. Этот человек дрался не так, как другие урусы. Он дрался умело. Он дрался зло. Он дрался так, будто это он пришёл завоёвывать, а не его.

Джамуха отступил. Он не хотел отступать, но тело само сделало шаг назад. И в этот момент стрела попала ему в плечо. Боль была острой, горячей, и он полетел вниз, в ров, в грязь, в снег, в трупы тех, кто пал до него.

Он выжил. Стрела не задела кость, и свои вытащили его из-под груды тел. Он лежал на земле, глядя в серое небо, и слушал крики. Они не стихали. Крики умирающих – своих и чужих – сливались в один сплошной вой. Этот вой стоял над полем, как дыхание самой смерти.

Джамуха закрыл глаза. Он чувствовал, как страх уходит, сменяясь чем-то другим.

Это была не ненависть. Это было что-то другое. Тяжёлое, как камень на груди.

Где-то в памяти всплыл голос старого воина: «Когда противник не отступает – жди беды».

Тогда он не понял. Теперь – понял.

Эти люди не боялись. Они знали, что умрут, – и не боялись. Они знали, что их город обречён, – и не сдавались. Они сделали так, что каждая пядь этой земли стала могилой для его братьев.

Кто-то за этими стенами превратил их победу в бойню. И Джамуха признал: с этим человеком он не хотел бы встречаться.

Часть 3. Сотник

Баатур провёл в походах двадцать лет.

Он помнил время, когда Чингисхан ещё был жив, а мир казался бескрайним и покорным. Империя только начинала расти и ещё не знала своих границ.

Он сражался с меркитами, найманами, тангутами, хорезмийцами. Видел, как падали города и умирали цари. Он знал: нет такой стены, которую нельзя взять, и нет такого врага, которого нельзя сломать.

Когда его сотня пошла на штурм Рязани, Баатур ожидал быстрой победы. Так было всегда. Города деревянные, воины пешие, князья грызутся за уделы. К вечеру всё должно было кончиться.

Он уже представлял, как доложит тысячнику о взятии города – коротко, скупо, как и положено старому воину.

«Город пал. Сопротивление подавлено. Потери незначительные».

Он произносил эти слова десятки раз.

Всё пошло не так с первых шагов.

Сначала они влетели в ямки. Десятки, сотни маленьких ловушек, присыпанных снегом и мёрзлой землёй. Его воины, лучшие из лучших, валились, как неумелые юнцы, и погибали бесславно. Кони ломали ноги с треском, от которого сводило челюсти. Всадники летели через головы и напарывались на острые колья, спрятанные на дне.

Крики раненых стояли над полем – не вражеские крики о пощаде, а свои. Родные. На монгольском языке.

Баатур оглянулся – и на миг горло словно сдавило арканом.

Не только его сотня несла потери. Слева, где шла сотня Джебе-нойона, кони падали десятками, и уцелевшие всадники метались между ям, не в силах найти проход. Справа, где наступала сотня Субудая, пехота проваливалась в глубокие волчьи ямы – замаскированные, с кольями на дне, – и крики оттуда доносились такие, что даже старые воины отводили глаза. Ещё дальше, на фланге, конница напоролась на колья, врытые под углом, – острые концы входили в конскую грудь, и животные визжали, как люди, и этот визг перекрывал шум боя.