Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Он указал на ровное пространство перед стеной.

– Вот здесь они пойдут. Здесь их конница разгонится. Здесь они подтащат осадные машины. И здесь мы их встретим.

Он воткнул лопату в землю.

– Мы не будем копать глубокий ров. У нас нет времени. Но мы сделаем так, что каждый шаг по этому полю станет для них мукой. Каждый из вас возьмёт лопату или мотыгу. И пойдёт вперёд. Два-три удара лопатой – и получилась ямка. Пять ударов мотыгой – и конь сломает ногу. Не надо копать глубоко. Надо копать много. Везде. Чтобы не осталось ни одного ровного места. Чтобы конница не могла разогнаться. Чтобы осадные машины увязли.

По толпе пробежал гул. Кто-то усмехнулся – не над князем, а над мыслью о том, как монгольский конь на всём скаку попадает ногой в ямку и летит кувырком.

– А теперь слушайте внимательно, – продолжал Олег. – Кроме ям, мы сделаем ещё три вещи. Первое: колья. Длинные, заострённые, врытые под углом. Остриём в сторону врага. На высоту конской груди. Часть замаскируем дёрном, часть оставим открытыми – пусть объезжают и попадают в ямы. Второе: в каждую ямку – по маленькому колышку на дне. Короткому, острому. Пехотинец наступит – провалится и проткнёт ногу. Третье: «чеснок». Доброга наковал его сотнями. Раскидаем полосами – чтобы создать зоны, где конница будет замедляться. А там, где замедлится, – её достанут лучники со стен.

Тихон хмыкнул в бороду.

– А где глубже копать, княже?

– Там, где они, скорее всего, поставят осадные машины. Вот здесь и здесь, – он указал на ровные участки перед восточным пряслом, – копаем рвы. Не ямки – полноценные рвы. Чтобы колёса пороков увязли. Чтобы каждый шаг машины был на руку только нам.

Он обвёл толпу взглядом.

– Времени мало. Три дня. Но нас – много. Если каждый сделает хотя бы два десятка ямок, всё поле перед городом станет ловушкой. Враг не пройдёт быстро. А мы выиграем время – чтобы увести людей в лес.

Из толпы выкрикнули:

– А ты с нами, княже?

Олег усмехнулся и поднял лопату.

– А ты как думал?

До вечера поле перед восточной стеной превращалось в решето.

Олег работал вместе со всеми. Он показал, как копать ямки – две-три лопаты, не больше, – и как ставить на дно маленький колышек. Показал, как вбивать колья под углом и маскировать их дёрном. Показал, как раскидывать «чеснок» полосами, чтобы создать зоны замедления. Тихон с мужиками копал рвы на линии вероятного подхода осадных машин – глубокие, в человеческий рост, замаскированные сверху жердями и дёрном.

Люди работали молча, с той особенной угрюмой сосредоточенностью, которая бывает у людей перед большой бедой. К вечеру поле изменилось до неузнаваемости. Там, где ещё утром была ровная земля, теперь темнели сотни ямок, торчали колья, блестел в закатном свете «чеснок». Даже Олег, глядя на это, подумал: «Я бы не хотел вести конницу в атаку на это поле».

Вечером Олег собрал своих верных людей в последний раз перед бурей.

Они собрались у него в горнице. Жданко, Корней, братья Родя и Лука, Фрол, Демьян-бортник, Мирослав. Лучина, зажатая в светце, потрескивала, и в её дрожащем свете лица казались вырезанными из тёмного дерева. За окном темнело, и где-то далеко, за Окой, горело зарево – далёкое, но неумолимо приближающееся.

Олег обвёл их взглядом. Семь человек. Семь верных людей. Костяк будущей армии.

– Три дня, – сказал он. – Через три дня они будут здесь. Мы не удержим город. Но мы можем задержать их. Поле перед стеной теперь – одна большая ловушка. Две сотни человек работали весь день. Ямки, колья, «чеснок», рвы. Конница там не пройдёт быстро. Осадные машины увязнут.

Он посмотрел на Корнея.

– Ты поведёшь разведку. Узнай, где основные силы. И помни: помощи не будет. Владимир молчит. Чернигов молчит. Смоленск молчит. Мы одни.

Корней кивнул.

– Сейчас главное – подготовить отход. Всех, кто хочет уйти, – вывести заранее. Женщин, детей, стариков. Пусть уходят завтра, с рассветом. Демьян, ты поведёшь их.

– Сделаю, княже. У меня всё готово.

– Корней – в разведку. Родя, Лука – поможете с припасами. Фрол – на воротах. Мирослав – на стенах. Жданко – связной. И пошлите гонца к Люту и Щуру. Пусть знают: через три дня мы будем у них. Пусть готовят лагерь.

Олег обвёл взглядом всех.

– Сегодня мы потеряли восьмерых. Власа, Прохора, Добрыню-младшего, Кузьму, двух братьев из Ожского и ещё двоих. Влас перед смертью крикнул «За Рязань!» – как в былинах. Я хочу, чтобы вы это запомнили. Это только начало. Мы потеряем ещё многих. Но если мы выстоим – о нас будут слагать песни. Не о князьях – о нас. О тех, кто не сдался.

В горнице повисла тишина.

– Я пойду за тобой, княже, – сказал Фрол. – До конца.

– И я, – добавил Корней.

– И мы, – кивнули братья.

– Тогда – по местам. Времени мало. Да поможет нам Бог.

Они разошлись. Олег остался в горнице один. Лучина догорала. Он сидел и смотрел, как щепка обугливается, и думал о том, что завтра всё изменится.

Три дня. Всего три дня. А потом – война.

Поздней ночью он стоял у городских ворот и смотрел, как в темноте исчезают первые телеги. Демьян уводил людей – женщин с детьми, стариков с узелками, тех, кто не мог держать оружие. Они шли молча, без песен, без плача – только скрип колёс да редкий детский голос, спрашивающий: «Мама, а мы вернёмся?»

Олег смотрел им вслед и думал: «Это моя победа. Не та, о которой поют. Та, о которой молчат. Я не спасу город. Но я спасу их».

Где-то далеко, на востоке, горело зарево. Но теперь Олег смотрел не на него. Он смотрел на запад – туда, где лежал лес, где ждали тайники, где была надежда.

Он перекрестился – медленно, истово – и пошёл спать. Завтра предстоял тяжёлый день.

Глава 12. Осада

Три дня спустя монголы не пришли.

Олег встретил рассвет на стене – как и предыдущие три дня. Он стоял, кутаясь в плащ, и смотрел на восток. Туман, поднимавшийся над Окой, скрадывал очертания дальнего берега. Тишина. Только ветер шумел в верхушках сосен да где-то на посаде перекликались петухи.

Ничего. Ни дыма, ни всадников на горизонте, ни дрожи земли под копытами.

– Где же они? – пробормотал Олег, вглядываясь в туман.

Рядом стоял Мирослав. Старый воевода был мрачен. Он переминался с ноги на ногу, поправлял перевязь. Пальцы его, узловатые, в шрамах, теребили край кольчуги.

– Может, твой пленный соврал. Может, и не три дня вовсе.

– Может, – ответил Олег, но внутри у него уже зрело сомнение.

Прошла неделя. Монголов не было. Корней, уходивший в разведку каждое утро, возвращался с одним и тем же докладом: «Авангард стоит. Основные силы не подходят». На его лице застыло выражение усталого недоумения.

– Чего они ждут? – спрашивал Жданко.

– Не знаю, – отвечал Олег.

Прошла вторая неделя. В середине октября ударили первые заморозки. И однажды вечером, стоя на стене и глядя на нарождающийся месяц, Олег вдруг замер. Месяц. Луна. Три пальца.

– Луны, – сказал он вслух.

– Что? – не понял Жданко. Он стоял рядом, кутаясь в плащ, и его дыхание вырывалось облачками пара.

– Он показывал луны. Не дни – луны. Три луны.

Жданко перевёл взгляд на тонкий серп месяца.

– Октябрь, ноябрь, декабрь, – прошептал Олег. – Три месяца. Не три дня.

Он стоял и смотрел на месяц, и внутри у него всё переворачивалось. Как я мог так ошибиться? Язык жестов универсален. Три пальца могли означать что угодно. А я, как мальчишка, поверил в худшее. Но эта ошибка спасла нас. Если бы я знал, что у нас три месяца, – я бы не торопился так. Я бы не поднял людей рыть ямы. Не отправил бы обоз в лес. Не ускорил бы всё. Моя ошибка дала нам время.

Он повернулся к Жданко.

– Беги к Мирославу. Скажи: тревога отменяется. У нас есть время. Месяц, может, два. Пусть готовит людей. Ямки обновить, колья проверить, «чеснок» перераспределить. Рвы углубить. И пусть Тихон ждёт меня завтра у восточного прясла. Будем строить.

– Что строить, княже?

– Башни. И камнемёты. И самострелы. У нас теперь есть время – и мы используем каждую минуту.

Жданко исчез в темноте. Олег остался на стене. Месяц висел над лесом, и теперь он казался не предвестником беды, а союзником.

На следующее утро Олег отправился к Юрию.

Великий князь принял его в трапезной. За столом, кроме Юрия, сидел владыка Евфимий – епископ Рязанский, сухой, бледнолицый старик в тёмной рясе, с серебряным крестом на груди. Он молчал, сложив руки на посохе, и его острый, проницательный взгляд скользил по лицам. Тут же, у стены, стоял Гостомысл – его Юрий вызвал, потому что дело касалось городских запасов.

– Брат, – сказал Юрий, отодвигая миску с кашей и жестом приглашая Олега сесть. – Ты просил о встрече. Говори.

Олег развернул на столе бересту с чертежами.

– У нас есть два месяца. Может, чуть больше. Я предлагаю использовать это время, чтобы сделать то, чего враг не ожидает.

Он провёл пальцем по чертежу – башня, площадка, рычаг с пращой.

– Башни. Три штуки. На восточном прясле – там, где они скорее всего ударят. Выше стен, с площадками для стрелков и камнемётов.

– Камнемётов? – Гостомысл нахмурился, переглянулся с владыкой, потом снова уставился на Олега. – Это ещё что за выдумки?

– Машины, которые мечут камни. – Олег указал на схему. – Простой рычаг, на одном конце праща с булыжником, за другой тянут несколько человек. Бьёт на сто пятьдесят шагов. Камень весом в пуд ломает строй лучше, чем десяток лучников.

– Неслыханно, – проворчал Гостомысл. Он скрестил руки на груди, и его перстни, унизанные каменьями, тускло блеснули в свете свечей. – Где ты такого набрался?

– В книгах, – спокойно ответил Олег. – В греческих. И в арабских. Там такое используют уже сто лет. И монголы используют – они захватили китайские машины. Почему мы должны быть хуже?

Гостомысл открыл было рот, но владыка Евфимий поднял сухую ладонь, и боярин осёкся.

– Князь Олег говорит дело, – произнёс епископ негромко. – Если враг использует машины – мы должны использовать всё, что Господь вложил в разум человеческий. Готовить оборону – не грех. Грех – сидеть сложа руки и ждать погибели.

Гостомысл побагровел. Его пальцы, унизанные перстнями, сжались в кулак так, что побелели костяшки.

– Но это ж сколько леса нужно! И людей! И серебра!

– Лес есть, – отрезал Олег. – Старые запасы, что гниют у Тихона во дворе. Людей дам – ополченцы, что рыли ямы, теперь свободны. А серебро… – он посмотрел на Юрия.

Юрий молчал, разглядывая чертёж. Потом поднял глаза.

– Сколько нужно?

– Двадцать гривен. На железо для скреп, на верёвки для пращей, на кожу для навесов.

– Дашь, – сказал Юрий. – Казна пока не пуста.

– Княже! – возмутился Гостомысл. – Это же казна города! А он её на игрушки…

– Молчи, боярин. – Голос владыки Евфимия прозвучал сухо, но твёрдо. – Ты слышал, что сказал князь. Эти «игрушки» будут защищать Рязань. А если кто скажет слово против, – он обвёл присутствующих взглядом, задержавшись на Гостомысле, – тот пусть ответит перед Богом. И передо мной.

Гостомысл осёкся, но тут же снова набычился.

– Владыка, я не против обороны. Но казна – это не только серебро. Это запасы на случай неурожая. Это дань, которую мы должны…

– Кому? – вдруг рявкнул Юрий, и его голос ударил в стены, как кузнечный молот. Великий князь поднялся из-за стола, и его тяжёлый, давящий взгляд упёрся в боярина.

Гостомысл осёкся. В палате повисла тишина.

– Кому дань, боярин? – Юрий шагнул вперёд. Глаза его, тёмные, глубоко посаженные, горели таким огнём, что Гостомысл невольно отступил на шаг. – Мёртвому серебро без надобности. Ни мне, ни тебе, ни твоим детям. Если враг возьмёт город – он заберёт всё. И казну, и запасы, и наши жизни. А если мы отстоим Рязань – казна ещё наполнится. Неурожай переживём, дань соберём новую. А вот мёртвых не воскресим.

Он шагнул вперёд и оказался лицом к лицу с боярином.

– Хочешь сохранить серебро – доставай своё. Ты боярин богатый. У тебя в сундуках гривен побольше, чем в княжеской казне. Если Рязань устоит – казна тебе вернёт. А если нет – на что тебе то серебро? В могилу с собой заберёшь?

Гостомысл побагровел так, что, казалось, вот-вот лопнет. Но он молчал. Возразить было нечего. Только пальцы его сжимались и разжимались, сжимались и разжимались.

– И не только казну, – продолжал Юрий, обводя взглядом всех собравшихся. – Если понадобится – я с каждого боярина спрошу. С каждого, у кого есть запасы. Потому что Рязань – это не князь. Рязань – это все мы. И защищать её будем вместе. Или погибнем вместе. Третьего не дано.

Владыка Евфимий одобрительно склонил голову.

– Воистину так, княже. Воистину.

Гостомысл молчал, глядя в пол. Его пальцы, унизанные перстнями, сжимались и разжимались. Он проиграл – и знал это.

– Делай, брат, – сказал Юрий, поворачиваясь к Олегу. – Бери всё, что нужно. И людей, и лес, и серебро. Я сказал.

– И ещё, – добавил Олег. – Самострелы. Простые, грубые. Деревянное ложе, составной лук, костяной спуск. Доброга сделает три дюжины к декабрю. Ополченец, который никогда не держал лука, сможет стрелять. Один болт – один враг. Заряжающие стоят сзади, подают новые. Залповый огонь на пятьдесят шагов.

– Самострелы? – Юрий прищурился. – Я слышал о таких. У франков они есть. У тевтонов. Но у нас…

– У нас будут.

Юрий посмотрел на чертёж, потом на Олега. Потом медленно кивнул.

– Делай. Всё, что нужно, – бери. Лес, людей, серебро. Я дам грамоту.

– И Церковь благословит, – добавил владыка Евфимий. – Ибо защита Родины – дело богоугодное.

Олег поклонился – владыке ниже, брату по-воински.

– Спасибо. Я не подведу.

Когда он выходил, Гостомысл бросил ему в спину негромко, но так, чтобы слышали:

– Игрушки… Скоро узнаешь, почём эти игрушки.

Олег не обернулся.

Следующие недели пролетели как один день.

Олег был везде – на стенах, в кузне, на поле, у амбаров. Он проверял, подгонял, торопил, подбадривал. Он работал наравне со всеми – руки его покрылись новыми мозолями, спина болела, но он не останавливался.

Тихон с мужиками возвёл три башни на восточном прясле. На двух установили камнемёты – простые, с ручной тягой, собранные по чертежам, которые Олег нацарапал на бересте: бревно на оси, на одном конце праща с булыжником, за другой конец тянут несколько человек. На третьей башне разместили лучников – тех, что били дальше всех.

Доброга с сыном Семёном и подмастерьями ковали мечи, наконечники, самострелы. К началу декабря было готово три дюжины самострелов. Олег лично испытал первый – болт, пущенный с пятидесяти шагов, пробил кольчугу и застрял в доске.

Стоян учил дружинников Юрия лесному бою. Дружинники ворчали, но учились – видели, что Олег знает что-то, чего не знают они.

Олег мотался между городом и «Медвежьим углом». Лагерь был готов: четыре землянки, склады, кузня, система дозоров. Лют и Щур приняли первых женщин и детей. Демьян устроил в лесу сеть наблюдательных постов. Монголы в лес пока не совались – боялись.

Поле перед стенами каждую неделю обновляли: ямки с колышками, колья под углом, полосы «чеснока» – густо, до самого леса. Земля уже промёрзла, и копать было трудно, но мужики работали – молча, угрюмо, понимая, что от этого зависит их жизнь.

Олег велел заготовить кучи из сена, мха и свежих веток, пропитанных смолой и льняным маслом. Их разложили на половине полёта стрелы. Когда ветер будет от стен в сторону врага – их подожгут. Густой, едкий дым ослепит врага, заставит задыхаться, смешает строй. Лошади испугаются запаха гари и понесут.

Они пришли на рассвете шестого декабря.

Олег стоял на стене с первыми лучами солнца и смотрел, как из утреннего тумана выступают всадники. Сначала – одиночные фигуры на холмах. Потом – группы по пять, по десять. Потом – целые отряды, разворачивающиеся широким полумесяцем. А потом туман рассеялся окончательно.

Их были тысячи. Десятки тысяч.

Они заполнили всё пространство от леса до реки – море всадников, колышущееся, как живое. Шатры, поставленные за ночь, тянулись до самого горизонта. Дымы от костров затягивали небо серой пеленой.

Рядом с Олегом стоял Юрий. Великий князь был в кольчуге и шлеме, с мечом на поясе – не в парадном кафтане, а в боевом доспехе. Его дружинники, две сотни закалённых воинов, рассредоточились по всему восточному пряслу. Они стояли ровно, без страха – старые воины, прошедшие не одну кампанию.

– Брат, – сказал вдруг Юрий, и голос его прозвучал хрипло. – А где послы?

Олег перевёл взгляд на замершее войско. Тумены стояли в идеальной тишине – ни одного всадника, выехавшего вперёд с поднятой рукой, ни одного белого знамени, ни одного крика «Сдавайтесь!». Ничего. Только ветер, треплющий хвосты коней, и тишина, от которой мороз бежал по коже.

– Их нет, – сказал Олег, и голос его прозвучал глухо.

– Как же так? – Юрий обернулся к нему. – Степняки всегда… Они всегда присылают послов. Требуют дань. Дают выбор. А эти…

– Эти не дают выбора, – сказал Олег.

Он смотрел на замершее войско и чувствовал внутри холод. В реальной истории монголы требовали дань – и Рязань отказала. Им было что терять. Здесь они не прислали послов. Не предложили сохранить город в обмен на серебро. Не дали шанса.

Они не хотят договариваться. Они хотят стереть нас с лица земли. Сразу. Без разговоров.

Он повернулся к Юрию.

– Они пришли не торговаться, брат. Они пришли убивать. С самого начала. Для них мы – не данники. Мы – препятствие. И они уберут нас. Как убирали всех, кто вставал на их пути.

Юрий сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. Он посмотрел вниз, на тысячи людей, стоящих у стен с кольями и щитами, и в его глазах мелькнула та самая сталь, которую Олег видел в нём в первые дни их знакомства.

– Ну что ж… – усмехнулся он невесело, но твёрдо. – Значит, мы дадим им бой, которого они не ждут.

Монголы пошли в полдень. Это была даже не полноценная атака – скорее проба. Разведка боем. Тысяча всадников широкой цепью двинулась к городу. Они не ждали серьёзного сопротивления. Захваченные ранее города падали быстро – к чему готовиться? Они шли уверенно, нагло, почти красиво – развевающиеся на ветру хвосты конских хвостов на древках, блеск сабель, гул копыт.

И на полном скаку влетели в ад.

Первая линия конницы рухнула в ямки с колышками – кони ломали ноги, всадники летели через головы, задние налетали на передних, строй ломался мгновенно. Кто уцелел – попытался уйти вправо, но там их ждали колья, врытые под углом: острый конец входил в конскую грудь, как нож в масло. Кони визжали так, что этот визг перекрывал шум битвы. Кто уцелел после кольев – попытался прорваться к стене, но там их встретили полосы «чеснока». Чеснок впивался в копыта, кони хромали, сбрасывали всадников.

До стен они в этот раз так и не дошли.

А сверху, со стен, прикрытые большими щитами, обитыми кожей, лучники расстреливали тех, кто пытался выбраться из этого ада. Не только люди Корнея – десятки дружинников Юрия, боярские вои, цепочки из отроков и старых воинов, умевших стрелять не хуже. Монгольские стрелы, пущенные в ответ, втыкались в доски и застревали.

К вечеру первый штурм захлебнулся. Монголы отступили, оставив перед стенами сотни тел.

Юрий подошёл к Олегу. Взгляд его был возбуждённым, но оценивающим.

– Хорошо начали, брат. Твои ловушки сработали. Они даже не дошли до стен.

– Это только разведка. Они проверяли нашу оборону. Теперь знают. Завтра пойдут умнее.

– Пусть идут. – Юрий повернулся к дружинникам. – Пойду к своим. Надо людей проверить. А ты – к Тихону. Пусть готовит людей, ночью поправим ловушки.

Когда монголы отступили, а на стенах ещё догорали факелы, Юрий спустился в город. Он не пошёл в терем. Он пошёл на площадь перед детинцем, где уже собирались люди – тысячи. Они видели врага. Они видели, что их князь не прятался. Они видели, что враг не всесилен.

Юрий вышел к ним. Он был в простом кафтане, без кольчуги, без шлема – таким, каким его видели тысячи раз на торгу, на стенах, на улицах. В руке он держал меч – не обнажённый, а в ножнах, но так, чтобы все видели.

Он поднял руку. Толпа затихла.

– Люди рязанские! – сказал он, и голос его разнёсся над площадью, как удар колокола. – Я был честным и справедливым князем для вас. И я буду честен сейчас. Я буду говорить правду. Без прикрас.

Он обвёл взглядом тысячи лиц.

– Врага много. Он силён и опытен. Они даже не стали договариваться с нами о дани. Нас окружили. И решили вырезать. Хотят выжечь всё до тла. Соседние княжества сидят и смотрят, запершись в своих стенах. Помощи ждать неоткуда.

Толпа зашумела. Кто-то заплакал. Кто-то сжал кулаки.

– Как ваш князь – я не приказываю. Я прошу. – Юрий шагнул вперёд. – Кто встанет на последний бой? Кто-то может попытаться убежать из города в леса. Я не буду сдерживать и осуждать. Дай Бог вам дойти до укромного места и выжить.

Он замолчал. Люди переглядывались. Послышались неуверенные крики, вопросы. Кто-то выкрикнул: «А если уйдём – нас догонят?», кто-то: «Куда нам, в лесу-то?», кто-то просто молчал, глядя на князя.

Юрий поднял руку, и шум стих.

– Но я скажу вам правду, – продолжал он, и голос его стал твёрже. – Мы для них лишь препятствие. Мы – первый крупный город на пути вторжения. Они хотят устрашить другие города и народы. Они хотят, чтобы мы сдались на милость. Но пощады не будет. Ни нам. Ни нашим детям. Ни нашим жёнам.

Он выдержал паузу. В тишине было слышно, как ветер шумит в верхушках сосен.

– У меня другое решение. Если суждено нам умереть – мы умрём. Но не на коленях. Не прося пощады. Мы умрём как воины! – Его голос взлетел, ударил в стены, в небо, в тысячи сердец. – Пусть враги устрашатся! Пусть другие княжества знают имя рязанца! И видят, что мы не сдались! Пусть так же бьются! Пусть враги боятся! Пусть они умоются кровью и знают, что такое удар русского воина!

Он перевёл дыхание. Толпа молчала – но это было не то молчание, что перед страхом. Это было молчание перед бурей.

– Вы со мной? – крикнул Юрий.

И толпа взорвалась.

Сотни, тысячи голосов слились в один рёв. Люди неистово потрясали кулаками. Свистели. Орали матом. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то поднимал над головой колья, вилы, косы, сжатые кулаки. Гул стоял такой, что, казалось, стены дрожат.

Юрий поднял руку, и гул пошёл на спад, но не стих – он перешёл в глухое, настойчивое гудение.

– А сейчас, – сказал он, и голос его прозвучал тяжело, как камень, падающий в воду, – я хочу, чтобы славные защитники вышли на последний бой. На смертельный бой. Вместе. Сообща!

Толпа снова взревела. Люди уже не ждали – они готовы были идти. Юрий видел это. Видел, как страх уходит из их глаз, сменяясь тем холодным, спокойным огнём, который бывает только у тех, кто принял смерть. Он видел, как люди, ещё вчера бывшие крестьянами и ремесленниками, становятся воинами.

Он снова поднял руку. На этот раз гул затих.

– Проститесь со своими близкими, – сказал он, и голос его стал тише, но от этого – тяжелее. – Враг не пощадит никого. А значит, и вы его не жалуйте. Обнимите крепко отца своего. Упадите в ноги матери. Детей приласкайте, поцелуйте в макушку. С женой своей побудьте. Завтра вы проснётесь все защитниками града Рязанского.

Он замолчал. Над площадью повисла тишина – та особая, святая тишина, которая бывает только перед последним боем. Люди смотрели на него. И в их глазах стоял ответ.

Они были готовы.

Толпа начала расходиться – не панически, не бестолково. Медленно, с достоинством. Старики обнимали внуков. Женщины целовали мужей. Дети смотрели на отцов, и в их глазах был страх – но была и гордость.

Юрий стоял неподвижно. Он смотрел на свой народ. И он знал: завтра он увидит их снова. Но уже не как людей – как воинов.

Олег подошёл к нему. Он не сказал ни слова. Он просто встал рядом, плечом к плечу. Братья стояли на площади, глядя на расходящихся людей, и в их глазах было одно – готовность идти до конца.