Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Глава 19. Усиление

Январь перевалил за середину, а морозы только крепчали. По ночам деревья трещали от стужи, и этот звук – резкий, как выстрел, – заставлял дозорных вздрагивать и хвататься за оружие. Днём становилось чуть теплее, но ветер, гулявший между сосен, пробирал до костей даже в войлочном плаще. Снег лежал повсюду – тяжёлый, плотный, скрипящий под ногами. Он укрыл землянки, припорошил частокол, смягчил очертания деревьев, превратив лес в сказочное царство. Но сказка эта была суровой. Холодной. Безжалостной.

Олег стоял рядом с землянкой и осматривал окрестности. Олег стоял и думал. Думал о том, сколько ещё людей прячется сейчас в лесах – таких же, как те, кого они уже нашли. Замёрзших, голодных, перепуганных. О том, что каждый день промедления может стоить кому-то жизни. О том, что монголы где-то рядом – их разъезды всё ещё рыщут по трактам, и страх, который они посеяли, до сих пор висит в воздухе, как запах гари после пожара.

Две недели назад нас было чуть больше сотни. Теперь – почти три сотни. А начиналось всё с семерых. Но этого мало. Нужно больше. Гораздо больше.

Отряды ушли в лес уже давно – Жданко, Корней, Лют и Щур искали выживших по всем направлениям, которые наметили на прошлом совете. Олег помнил тот разговор: карта на столе, тревога в голосе Евпатия, кряканье Тихона над словом «лыжи». Теперь лыжи были сделаны, люди ушли, а он остался ждать. И это ожидание было тяжелее любого боя.

Он повернулся и пошёл к землянке, где его ждали оставшиеся командиры – Евпатий, Мирослав, Тихон, Еремей, Добран. Совет на этот раз был коротким: нужно было решить, чем занять людей в лагере, пока поисковые группы не вернулись.

В землянке было тепло, пахло дымом и хвоей. Мирослав, ещё бледный и нетвёрдо держащийся на ногах, сидел у стены – раны заживали, но три стрелы, одна у сердца, не забываются за пару недель. Евпатий сидел у печи, сложив руки на коленях.

– Пока отряды ищут людей, – сказал Олег, усаживаясь, – мы должны готовить лагерь к приёму. Если приведут ещё полсотни – где они будут жить? Где спать? Чем питаться? Тихон, сколько землянок ты сможешь поставить за неделю?

– Если дашь людей – три, – ответил Тихон, почесав затылок. – Может, четыре. Брёвна есть, мох есть, руки есть. Надо только, чтобы никто не отвлекал.

– Не отвлекут. Еремей, что с запасами?

– Держимся, – старый тиун пожевал губами. – Зерно пока есть. Мясо – Тур постарался. Соли достаточно. Но людей всё больше, княже. Если так пойдёт – к весне придётся снова идти на пепелище, искать, что уцелело.

– Сходим, – кивнул Олег. – А пока – работаем.

Совет закончился быстро, и Олег вышел из землянки. Ждать без дела он не умел.

Он начал обход с кузни. Доброга уже был на ногах – его молот стучал ровно и мощно, как сердце огромного зверя. Рядом с ним работал Горислав, а у горна хлопотали Семён и Васятка. В кузне было жарко, пахло окалиной и горячим металлом. На лавке у стены лежали готовые изделия – наконечники, наручи, «чеснок», несколько мечей.

– Доброга, – сказал Олег, входя, – как дела?

Кузнец отложил молот и вытер пот со лба. Лицо его, чёрное от сажи, осветилось усталой, но довольной улыбкой.

– Наконечники делаем по два десятка в день, княже. Ещё наручи – две пары за вчера. И «чеснок» – его проще, его Васятка уже сам куёт, я только проверяю. А мечи… мечи – сложнее. Один меч – это три дня работы. Но я сделал пять штук за эту неделю. Все – с двойной закалкой, как ты учил. Попробуй.

Олег взял один из мечей, взвесил в руке. Баланс был хорошим – клинок казался продолжением руки. Лезвие отливало синевой, и по нему шёл едва заметный узор – следы многослойной ковки. Он рубанул воздух – меч запел тонко и чисто.

– Хорош, – сказал он. – Очень хорош. А как Горислав? Справляется?

Горислав, услышав своё имя, отложил молот и выпрямился. Он почти не разговаривал – только работал. Но сейчас, кажется, решил ответить.

– Справляюсь, княже, – сказал он глухо. – Руки помнят. Я… я зла на тебя не держу. За тот разговор. Ты прав был. Я просто устал тогда. Сильно устал. И боялся.

– Я знаю, – ответил Олег. – Ты просто устал и испугался. Это нормально. Со всеми бывает. Главное – ты здесь. Работаешь. Это важно. Без тебя мы бы не справились.

Горислав кивнул и снова взялся за молот. Но Олег заметил, что плечи его распрямились. Чуть-чуть. Но распрямились.

Он вышел из кузни и направился к кожевенной мастерской, которую устроили под навесом у ручья. Там работал старый кожевенник Добромысл с сыновьями. Увидев князя, он вытер руки о фартук и поклонился – не подобострастно, а с достоинством мастера.

– Как кожа? – спросил Олег.

– Хорошая кожа, княже. Из той шкуры, что охотники принесли, я сделал десяток колчанов и пять пар сапог. Ещё наручи кожаные – три пары. Работы много, но мы справляемся. Сыновья помогают.

– А сыновья как? Старший, я смотрю, уже сам работает?

– Старший уже сам кроит, – с гордостью ответил кожевенник. – Младший пока учится, но старается. Руки у него хорошие, только опыта мало.

Олег посмотрел на парней – крепких, молчаливых, работавших с той же угрюмой основательностью, что и отец. Они были похожи на два молодых дуба – сильные, кряжистые, надёжные.

– Молодцы, – сказал он. – Продолжайте. Кожа нам нужна – без кожи ни сапог, ни доспехов, ни колчанов. Всё, что сделаете, – в дело пойдёт.

– Будет, – кивнул кожевенник. – Только шкур побольше бы. А то охотники приносят, но мало.

– Будут шкуры. Охотники стараются. Тур вон лося добыл – целую тушу приволок.

– Лось – это хорошо, – оживился кожевенник. – Лосиная кожа – крепкая. На сапоги – самое то.

Олег пошёл дальше – к землянкам, где жили женщины и дети. Ульяна, вдова Фрола, сидела у входа и перебирала травы. Рядом с ней на охапке лапника лежали несколько больных – те, кто подхватил простуду в последние дни. В воздухе пахло сушёной мятой и зверобоем.

– Как они? – спросил Олег, опускаясь рядом.

– Двое поправляются, – ответила Ульяна, не поднимая головы. Её пальцы ловко перебирали сухие листья. – А вот третьего… – Она замолчала.

– Что?

– Старик из тех, кого Корней привёл. Он слишком слаб. Я даю ему отвар, но… – Она покачала головой. – Боюсь, не вытянет. Лёгкие у него слабые.

Олег посмотрел на старика. Тот лежал, укрытый овчиной, и дышал тяжело, с хрипом. Лицо его было бледным, глаза закрыты. На вид ему было лет семьдесят, может, больше.

– Делай что можешь, – сказал Олег. – Ты хороший лекарь, Ульяна. Отче гордился бы тобой.

Женщина подняла глаза, и в них блеснули слёзы.

– Спасибо, княже. Я стараюсь. Отче меня многому научил. Я его не подведу.

– Я знаю. – Олег сжал её руку, поднялся и пошёл дальше.

Он заглянул в гончарную мастерскую, которую Тихон устроил в бывшей землянке для припасов. Сбыслав, новый гончар, уже работал – его руки, перепачканные глиной, ловко крутили круг, и на глазах рождался первый горшок. Рядом стояли несколько готовых – кривоватых, но прочных.

– Как глина? – спросил Олег.

– Добрая глина, княже, – ответил Сбыслав, не отрываясь от работы. – Жирная, послушная. Я тут ещё красную нашёл, у ручья – для поливы пойдёт. Через неделю у вас будет посуда. И колбочки для зелий сделаю – Ульяна просила.

– Добро. Работай.

Олег вышел и направился к дальней землянке, где Тихон с мужиками ставил новую постройку. Брёвна уже были готовы – обтёсанные, подогнанные. Стены поднимались на глазах.

– Тихон, – окликнул он древодела, – сколько ещё землянок нужно?

– Ещё три, – ответил тот, вытирая пот. – А лучше четыре. Людей много, места мало. Но если мужики не подведут – к концу недели управимся.

– Управятся. Я пришлю ещё людей – из тех, кого привели.

– Это хорошо. Руки нужны. – Тихон помолчал, потом добавил: – Знаешь, княже, я ведь раньше думал: зима – это смерть. А теперь вижу – зима нам на руку. Монголы не сунутся. А мы отстроимся. Укрепимся. К весне будем готовы.

– К весне будем готовы, – подтвердил Олег.

Дни тянулись медленно, как смола с сосны. Олег работал вместе со всеми – помогал Тихону ставить землянки, проверял запасы с Еремеем, ходил в дозоры. Он не мог сидеть без дела. Безделье рождало мысли, а мысли были тяжёлыми.

Где они? Что с ними? Не напоролись ли на монголов?

Страх ещё не ушёл. Он висел в воздухе, как запах гари после пожара. Люди помнили, что враг был здесь совсем недавно. Помнили, как горели дома. Помнили крики. И каждый незнакомый звук заставлял вздрагивать.

Даже дозорные, стоявшие на постах, были напряжены до предела. Добран учил их: «Лес – ваш друг. Слушайте его. Если птицы замолкли – значит, кто-то идёт. Если ветка хрустнула – значит, кто-то рядом». И они слушали. И вздрагивали от каждого хруста.

Однажды вечером, когда Олег сидел у костра, к нему подошёл Мирослав. Воевода уже мог ходить, хотя ещё прихрамывал.

– Княже, – сказал он, садясь рядом, – я хотел поговорить.

– Говори.

– Ты много делаешь для людей. Ты строишь, ты ищешь, ты лечишь. Но ты забываешь о себе. Ты спишь по три часа в сутки. Ты ешь на ходу. Ты не был у Ульяны, хотя у тебя самого рана на плече ещё не зажила. Так нельзя. Ты сгоришь.

Олег посмотрел на него. Старый воевода говорил правду. Он действительно забывал о себе.

– Я не могу иначе, – сказал он. – Если я остановлюсь – всё остановится.

– Не остановится, – возразил Мирослав. – Ты научил нас. Мы сами справимся. Дай себе передышку. Хотя бы день. Хотя бы вечер.

– Может быть, – сказал Олег. – Когда всё наладится.

– Когда всё наладится, – усмехнулся Мирослав, – ты найдёшь себе новую работу. Я тебя знаю.

Они помолчали.

– Спасибо, – сказал Олег. – За заботу.

– Не за что. Ты меня из ада вытащил. Я за тебя жизнь отдам.

– Не надо. Лучше живи.

Мирослав кивнул и поднялся. Олег остался у костра, глядя в пламя. Слова воеводы задели его. Он действительно забывал о себе. Но как иначе? На нём держался весь лагерь. И он не имел права останавливаться.

Первые отряды начали возвращаться через несколько дней. Первым пришёл Корней. Его группа привела около двух десятков выживших – крестьян из разорённых деревенек на Проне. Люди были измотаны, истощены, но живы. Они шли через лес, спотыкаясь о корни, поддерживая друг друга, и в их глазах читалось одно: надежда, смешанная со страхом.

Среди них оказалось трое мужиков, знавших кузнечное дело, и один гончар по имени Горазд – невысокий, коренастый, с руками, покрытыми засохшей глиной. Он был младшим братом Сбыслава, который пришёл в лагерь раньше, с одним из прошлых отрядов, и уже работал в гончарной мастерской. Горазд оказался ещё более молчаливым, чем брат, но руки его были такими же ловкими. Он сразу отправился к Сбыславу, и вскоре из гончарной мастерской уже доносился двойной стук кругов.

Следом вернулся Жданко. Его отряд прошёл дальше всех – почти до верховьев Оки. Они нашли несколько групп выживших: охотников, которые прятались в лесной заимке, семью смердов, укрывшихся в овраге, и старика-бортника, который отказался уходить из своего леса.

– Охотники пошли с нами, – докладывал Жданко, стоя у костра. – Смерды – тоже. А бортник сказал: «Я здесь родился, здесь и умру». Мы не стали его тащить силой. Он нам ещё и мёда дал на дорогу – целый горшок.

– Мёд – это хорошо, – заметил Еремей. – Для раненых – самое то.

Среди людей Жданко был один человек, который сразу привлёк внимание Олега. Худой, вертлявый, с бегающими глазами и вечной ухмылкой. Одет в драный тулуп, под которым что-то позвякивало – кажется, пояс с серебром. Он представился Воскобоем.

– Я, княже, человек маленький, – сказал он, низко кланяясь. – Купчишка. Мёд, воск, соль, железо – всем торгую понемногу. Монастыри знаю, скиты знаю, тропы знаю. Если надо что найти или кому передать – я могу. Я тут все леса вдоль и поперёк исходил, пока товар возил. И не только леса – я и в Чернигов хаживал, и во Владимир. Везде знакомства имею. Люди меня знают, люди мне верят.

Олег посмотрел на него долгим взглядом. Пройдоха. Таких он видел в прошлой жизни – на рынках, на вокзалах, везде. Они всегда выживают. И они всегда могут пригодиться.

– Монастыри, говоришь, знаешь?

– Знаю, княже. Тут, к востоку, есть скит Спаса-на-Песках – монахи-отшельники. Я к ним воск возил, а они мне травы давали. Хорошие травы – от ран, от хворей, от лихорадки. Они и сейчас там, я думаю. Монголы в такую глушь не сунутся – там буреломы, болота, не пройти. А если и сунутся – монахи отсидятся, у них там подземные ходы, я сам видел.

Олег запомнил это. Скит – это не только травы. Это ещё и люди, которые могут лечить. После смерти Отче это было особенно важно. Ульяна справлялась, но одной ей было трудно.

– Ладно, Воскобой. Поживи пока здесь. Посмотрим, на что ты годен.

– Не сомневайтесь, княже, – ухмыльнулся купец. – Я пригожусь. Я всегда пригожусь.

На десятый день вернулся Лют. Его отряд прошёл по самым глухим местам, и то, что он рассказал, заставило Олега сжать кулаки.

– Мы нашли несколько групп, – говорил Лют, стоя у костра. Лицо его было мрачным, голос – глухим. – Но многих – слишком поздно. Они прятались в оврагах, в брошенных землянках. Боялись разводить огонь. Думали, что монголы увидят. Найдут. Убьют. И замёрзли.

Он помолчал, подбирая слова.

– В одном овраге мы нашли десятка полтора человек. Женщины, дети, старики. Они сидели в снегу, прижавшись друг к другу, и не горело ни одного костра. Старший из них, старик лет семидесяти, сказал: «Боялись. Монголы же увидят. Найдут. Убьют». Мы развели огонь, но четверо уже не проснулись. Дети, княже. Двое детей и двое стариков. Остальных отогрели. Они сейчас здесь.

У костра повисла тишина. Даже Евпатий, обычно громогласный, молчал, опустив голову. Олег смотрел в пламя и чувствовал, как внутри поднимается знакомая холодная ярость.

Они боялись. Не холода – монголов. Страх перед врагом оказался сильнее страха смерти. И они умерли.

– Те, кто выжил? – спросил он.

– Пришли с нами. Около трёх десятков. В основном бабы с детьми и старики. Есть несколько мужиков – пахари, но крепкие. Могут работать. И ещё один… – Лют запнулся. – Там был человек, который помогал нам собирать людей. Он знает лес. Сказал, что был дружинником, но давно, ещё при старом князе. Имя своё не назвал. Сказал только: «Зовите Молчуном».

– Почему?

– Потому что он молчит. Почти всё время молчит. Но когда говорит – все слушают. Он знает, что говорить.

– Пусть молчит, – сказал Олег. – Лишь бы дело делал. Такие люди на вес золота.

К концу января в лагере стало тесно. Землянки, рассчитанные на десять-двенадцать человек, теперь вмещали по пятнадцать-двадцать. Люди спали вповалку, на нарах в два яруса, укрываясь одними овчинами на двоих. В проходах между лежанками лежали дети, закутанные в тряпьё. Воздух в землянках был тяжёлым, спёртым, пахнущим потом и дымом.

И всё же никто не жаловался. Все понимали: это временно.

Олег пришёл в самую большую землянку, где разместили вновь прибывших, и остановился у входа. Люди – измождённые, замёрзшие, но живые – смотрели на него. В их глазах читался страх пополам с надеждой. Они жались друг к другу, кутались в обрывки овчин, и пар от их дыхания поднимался к низкому потолку. Пахло мокрой шерстью, дымом и человеческим телом – тяжёлый, но живой запах.

– Я знаю, вам трудно, – сказал он. – Здесь тесно. Здесь душно. Здесь не хватает места. Но это временно. Завтра Тихон начнёт ставить новые землянки. Через неделю у каждого будет своё место. А пока – потерпите. Потерпите, и всё наладится.

Из толпы вышла женщина – немолодая, худая, с лицом, изрезанным морщинами. Она держала на руках ребёнка – девочку лет трёх, закутанную в обрывки овчины. Глаза её были красными от усталости, но голос звучал твёрдо.

– Княже, – сказала она, и голос её дрожал, – мы уж и не чаяли живыми остаться. Думали – всё, конец. Монголы пришли, дома сожгли, мужей убили. Мы в лесу прятались, как звери. Думали – замёрзнем. А ты нас спас. Ты нас нашёл. Дай Бог тебе здоровья.

Она поклонилась – низко, по-крестьянски. И за ней, один за другим, начали кланяться остальные. Кто-то крестился. Кто-то плакал. Кто-то просто смотрел, и в этом взгляде было больше благодарности, чем в любых словах.

– Не меня благодарите, – сказал Олег. – Моих людей. Это они шли через лес, рисковали жизнями, искали вас. Я только отдал приказ.

Из толпы выступил мужик – крепкий, бородатый, с руками, привыкшими к топору. Олег узнал его – это был один из тех, кого привёл Лют. Он выжил в том самом овраге, где четверо замёрзли.

– Приказ без головы – ничто, – сказал он. – А у тебя голова на плечах, княже. Мы это видим. Ты нас не бросил. Ты нас спас. Мы за тебя Бога молить будем. Вся моя семья – что осталось – за тебя молится.

– И я за вас, – ответил Олег.

По толпе пробежал одобрительный гул. Люди зашумели, заговорили – кто-то вслух, кто-то шёпотом. И в этом шуме Олег слышал одно и то же: «Князь наш», «Спаситель», «Свой». Это не было лестью. Это была правда. И от этой правды становилось теплее, чем от любого костра.

Олег поднял руку, и шум стих.

– Завтра начнём строить новые землянки, – сказал он. – У кого есть руки – к Тихону. У кого есть силы – к Доброге в кузню. У кого есть знания – к Ульяне. Работы хватит всем. И ещё: берегите друг друга. Мы – одна семья теперь. И мы выживем.

Он вышел из землянки под одобрительный гул. На душе было странно – и тяжело, и легко одновременно. Тяжело от того, что он видел. Легко от того, что люди верили.

Вечером у костра собрались все свои. Евпатий, Мирослав, Лют, Щур, Добран, Тихон, Еремей, Ульяна, Доброга. Олег сидел среди них и смотрел на огонь. Пламя гудело, выбрасывая в небо снопы искр.

– Ты сделал много, княже, – сказал Евпатий, нарушая молчание. – Я дал тебе месяц, когда мы встретились. Этот месяц прошёл. И я вижу – ты сделал больше, чем я ожидал. Ты не просто выжил. Ты построил. Ты собрал людей. Ты дал им надежду.

– Месяц – это мало, – ответил Олег. – Нам нужно больше времени. Но время – это роскошь. У нас его нет. Монголы не будут ждать вечно.

– Месяц – это мало, – повторил Евпатий. – Но я не отказываюсь от своих слов. Я пойду на врага. Но не сейчас. Сейчас я вижу, что ты прав. Я помогу тебе размещать людей. Искать новых. Строить. Тренировать воинов. А когда придёт время – мы ударим вместе.

– Вместе, – подтвердил Олег.

Они пожали друг другу руки, и в этом рукопожатии было больше, чем просто согласие. Это была клятва. Клятва, скреплённая огнём и кровью.

– Только знай, – добавил Евпатий, – я всё равно пойду на них. Рано или поздно. И лучше рано. Моя дружина готова. Твои парни тоже будут готовы. Дай только срок.

– Дам, – сказал Олег. – Всему своё время.

Ночью Олег снова встал на любиоме место у ручья и поднял голову вверх, смотря на безмолвное небо. Млечный Путь тянулся через всё небо, и где-то там, на востоке, всё ещё горели костры Орды. Но здесь, в «Медвежьем углу», теплилась жизнь. И с каждым днём она становилась сильнее.

Давно уже перевалило за две с лишним сотни. А начиналось всё со смелых семерых, тех что поверили и пошли. Мы растём. Медленно, но растём. И мы будем бить.

Он закрыл глаза и мысленно прошёлся по лагерю – так, как делал это каждую ночь перед сном. Не просто подводил итоги, а проверял, что сделано, что упущено, что нужно успеть до весны.

Землянки. Четырнадцать готовых, ещё три в работе. Тихон обещает к концу месяца поставить ещё две – тогда у каждой семьи будет свой угол. Двойные стены с мохом – это его идея, и она сработала: в землянках теперь тепло даже в самые лютые морозы. Общая печь на четыре землянки – тоже его задумка, и Тихон её уже почти доделал. Глиняные трубы, армированные ивовыми прутьями, держат жар отлично – Ульяна нахвалиться не может. Дым уходит под землю и рассеивается в кронах, снаружи ничего не видно. Это спасение.

Кузня. Доброга и Горислав работают без остановки. Пять мечей за неделю, по два десятка наконечников в день, наручи, «чеснок». Молот стучит с рассвета дотемна, и каждый удар – это чья-то спасённая жизнь. Семён поправился и встал к горну, Васятка уже сам куёт «чеснок». Но железа всё равно мало. Нужно идти на пепелище, искать уцелевшие гвозди, обручи, подковы. И уголь – угля нужно больше, иначе горн встанет.

Запасы. Еремей сводит свои берестяные таблички с утра до ночи, но пока держится. Зерна хватит до весны, если экономить. Мяса – Тур постарался, лось – это надолго. Соли достаточно, но старый тиун уже начинал хмуриться: если ловить рыбу в ручье – а Демьян говорит, что можно ставить верши, – соли понадобится гораздо больше. Надо думать, где брать. Может, в скиту Спаса-на-Песках есть запасы – Воскобой говорил, что монахи там хозяйственные.

Отвар из хвои. Олег усмехнулся, вспомнив, как Ульяна ворчала, когда он велел делать два настоя – горячий и холодный. «Княже, зачем так сложно?» – «Затем, что в горячем – одни полезные вещества, в холодном – другие. Вместе – полноценное лекарство». Теперь этот отвар пьют все – от стариков до детей. Ульяна говорит, что простуд стало меньше, а дёсны у новоприбывших перестали кровоточить уже через неделю. Разведчики, уходя в поиск, берут с собой бурдюки с холодным настоем – глоток в день, и цинга не страшна. Жданко рассказывал, что встретил в лесу охотников-одиночек – у них дёсны чёрные, зубы шатаются, еле на ногах стоят. «Дурак я, – сказал Жданко, – надо было им отвара оставить». Олег тогда кивнул: в следующий раз будет знать.

А ягоды? Олег вспомнил, как на прошлой неделе Ульяна пришла к нему с целой корзиной мёрзлой рябины, калины, шиповника и боярышника. Женщины набрали их в овраге за ручьём – кусты стояли нетронутые, ягоды держались на ветках даже под снегом, прихваченные морозом, но всё ещё сочные. Ульяна сияла: «Княже, гляди! Вот, собрала!» Олег тогда показал ей, как делать толкушку – ягоды не выбрасывать после того, как отвар сварен, а размять в пюре, добавить немного мёда, если есть, или просто так – и подавать к мясу, к каше. «Это как подливка, – объяснил он. – Вкусно и для тела и духа полезно». Ульяна попробовала, покачала головой и сказала: «Княже, не сочти за грубость, ты порой как опытная баба – всё про еду думаешь». Но на следующий день толкушка из рябины уже шла нарасхват. Даже Евпатий, обычно не склонный к похвалам, буркнул: «А неплохо. С мясом – самое то».

Олег улыбнулся, вспомнив это. Маленькие победы. Из них складывается большая.

Он поднял голову и посмотрел на звёзды. Где-то там, на востоке, всё ещё горели костры Орды. Но здесь, в «Медвежьем углу», теплилась своя, отдельная жизнь. Люди работали, строили, растили детей, лечили больных, охотились, ковали оружие, варили отвары и делали соусы из рябины. И с каждым днём становились сильнее. Зима – это испытание. И они его проходили.

Он повернулся и пошёл спать. Завтра предстоял долгий день. Завтра нужно было проверить, как идёт стройка у Тихона, заглянуть к Доброге, поговорить с Еремеем о соли, навестить раненых у Ульяны и, может быть, наконец дать себе передышку. Хотя бы на час. Хотя бы на вечер.

Но это завтра. А сегодня – спать