Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Доброга присел рядом, тяжело опускаясь на корточки, и уставился на рисунок. Глаза его сузились, губы зашевелились – он мысленно повторял конструкцию, проверял её на прочность, прокручивал в уме движение воздуха. Олег видел эту работу мысли – напряжённую, быструю, почти осязаемую.

– А ведь просто, – пробормотал он наконец. – Как я сам не додумался? Кожа… она ж лёгкая. Воздух её поднимет. А когда назад – сама прижмётся. – Он вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, оставив на коже ещё одно чёрное пятно. – И не надо ни пружин, ни грузов. Ах я дурак старый…

– Иногда простое – самое трудное, – сказал Олег. – Давай завтра попробуем. Сделаем один клапан, испытаем. Если получится – поставим на горн.

– Добро, княже. Завтра.

Олег уже собирался уходить, когда Доброга вдруг окликнул его. Голос кузнеца изменился – стал тише, глуше, интимнее.

– Княже! Дозволь ещё спросить.

– Спрашивай.

– Ты вот про сталь говорил. Про добрую броню. – Кузнец помялся, подбирая слова. Его узловатые пальцы теребили край фартука – жест, неожиданный для такого кряжистого, уверенного в себе человека. – У меня к тебе просьба будет. Не княжеская – человеческая.

– Говори.

– У меня сын. Младший. Семён. Ему пятнадцать. Он с детства при кузне – и уголь таскал, и меха качал, и молотом бить учился. Я его готовлю в мастера. – В голосе Доброги зазвучала гордость, но тут же погасла, сменившись тревогой. – Но сейчас… сейчас он болеет. Вторую седмицу лежит. Лекарь говорит – грудная болезнь. Ему бы на юг, в сухость, а тут – сырость, ветер с реки…

Доброга замолчал. В горне треснул уголёк – резко, как выстрел. Олег ждал.

– Я чего попросить хочу, – кузнец наконец поднял глаза. – Возьми его в ученики, княже. Не сейчас – когда поправится. Я слышал, ты ищешь людей, которые умеют работать руками. Мой Сёмка – он толковый. Может, не такой сильный, как Прохор, но головастый. И руками – золото. – Он вытянул перед собой ладони, словно показывая невидимую работу. – Я его всему научил, что сам знаю. А ты… ты знаешь что-то ещё. То, чего не знаю я. И он у тебя научится.

Олег задумался. Пятнадцатилетний парень, сын лучшего кузнеца Рязани, обученный с детства, – это был подарок судьбы. Особенно если учесть, что Олег искал людей, которые смогут работать в лесу. Молодой, способный, с золотыми руками – такие на дороге не валяются.

– Я возьму его, – сказал он. – Как только поправится – пусть приходит. Найду ему дело.

Доброга поклонился – низко, истово, с несвойственной ему торжественностью.

– Спасибо, княже. Век не забуду.

Олег вышел из кузни, зажмурился от яркого солнца и глубоко вдохнул. Воздух после прокопчённого горна казался сладким, почти хмельным – чистым, как родниковая вода. Разговор получился. Не идеально – но получился. Кузнец не заподозрил в нём самозванца, не испугался странных вопросов. Наоборот – он сам предложил то, что Олег и хотел ему подсказать.

На полпути к детинцу его перехватил Гостомысл.

Боярин возник неожиданно – вывернулся из проулка, как жирный кот, и преградил дорогу. Одет он был, как всегда, богато: кафтан синего сукна с серебряным шитьём, высокая шапка, отороченная куницей, на пальцах – перстни с каменьями. От него пахло не потом и дымом, а дорогим маслом и чем-то сладковатым – то ли мёдом, то ли заморскими благовониями. За спиной боярина маячили двое холопов – рослые, плечистые, с дубинами за поясом.

– Княже, – Гостомысл поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет. – Не на гульбище ли с утра? А я смотрю – от тебя дымом несёт. Аль в кузне был?

– Был, – коротко ответил Олег. Он остановился, чуть расставив ноги – тело само приняло стойку, готовую к любому повороту разговора.

– Слыхал я, ты к кузнецу ходишь. – Боярин прищурился, и его маленькие глазки стали ещё меньше – две колючие точки на мясистом лице. – Говорят, даже меха качал. Своими княжескими руками.

Олег ничего не ответил. Он ждал, глядя на боярина в упор. Тот, выдержав паузу, переступил с ноги на ногу – сапоги его, мягкие, из дорогой кожи, скрипнули на бревенчатой мостовой.

– Не пойми превратно, княже, – продолжал Гостомысл, и голос его был мягким, почти елейным, но под этой мягкостью угадывался металл. – Я тебе не враг. Я радею за Рязань. Но люди говорят. Мол, князь у нас теперь кузнец. Скоро горшки лепить начнёт, а потом и лапти плести. Князю не пристало… – он сделал паузу, словно пробуя слово на вкус, – унижаться до работы смердов.

Олег выдержал его взгляд. Тело отозвалось привычным напряжением – спина выпрямилась, плечи развернулись, подбородок чуть приподнялся.

– А ты, боярин, когда в последний раз меч в руках держал? – спросил он тихо.

Гостомысл моргнул. Толстые пальцы его, унизанные перстнями, нервно сжались на поясе.

– Я – боярин. Моё дело – совет держать.

– Твоё дело – Рязань, – отрезал Олег. – Как и моё. И если ради Рязани мне нужно качать меха – я буду качать меха. А ты будешь сидеть в тереме и шептаться. – Он шагнул вперёд, и боярин невольно отступил. Сапоги его скрипнули снова – на этот раз резче, нервозно. – Но когда придёт враг – не твои слова будут решать, а мои мечи. Ты слышал меня, боярин?

Гостомысл ничего не ответил. Только губы его сжались в тонкую нитку, а на мясистых щеках проступил багровый румянец – не от смущения, от злости. Он молча поклонился – сухо, едва заметно, – и, развернувшись, зашагал прочь, тяжело ступая по бревенчатой мостовой. Холопы последовали за ним, как две тени.

Олег проводил его взглядом. В груди колыхнулось холодное: этот не отступится. Не сейчас – потом. Когда я не буду ждать.

Он пошёл дальше, раздумывая. В голове крутились слова Гостомысла, и в них было зерно истины: князю не пристало работать руками. Но сейчас – не время для приличий. Сейчас время для дела.

У детинца его ждал Мирослав. Старый воевода стоял у ворот, прислонившись плечом к столбу, и, судя по всему, ждал именно его.

– Княже, – сказал он, когда Олег поравнялся с ним. – Я слышал, ты у Доброги был.

– Был, – кивнул Олег. – Хочу поставить ему меха получше. И закалку другую попробовать.

Мирослав кивнул, не удивляясь. Он уже привык к тому, что Олег делает странные вещи – и что эти странные вещи работают.

– Добро, – сказал он. – Я сегодня к кузнецу схожу, передам, что надо. А ещё – я нашёл одного человека. Ты говорил про разбойников в порубе.

– И что?

– У них был старший. Лют. Я его знаю. Он из лесных – охотник, следопыт. Его взяли не за разбой, а за то, что он спорил с Гостомыслом. – Мирослав помолчал, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на улыбку. – Ты хотел людей, которые знают лес. Так вот, этот Лют знает лес лучше любого смерда в Рязанской земле. И если ты дашь ему свободу – он пойдёт за тобой.

– А второй? Щур?

– Щур – его племянник. Молодой, горячий, но верный. Если Лют пойдёт – и Щур пойдёт. – Мирослав сложил руки на груди. – Ты завтра собирался к ним в поруб?

– Собирался. Но теперь, кажется, раньше. – Олег задумался. Лес. Следопыт. Охотник. Это то, что ему нужно. Если я смогу вытащить их из поруба – я получу людей, которые знают лес так, как никто другой. – Проводи меня. Я хочу поговорить с ними сейчас.

Мирослав кивнул и развернулся. Олег пошёл за ним.

В порубе снова пахло сыростью, прелой соломой и страхом. Свет проникал только через маленькое окошко под потолком, затянутое ржавой решёткой, и падал на земляной пол косой полосой, в которой танцевали пылинки. В углу, на охапке соломы, сидели двое.

Лют – старший, с обветренным лицом и спокойными, ничего не выражающими глазами. Лицо его было узким, скуластым, с глубокими морщинами, пролегшими от носа к углам губ. Борода – тёмная, с ранней проседью, длинная, но ухоженная. Руки, лежащие на коленях, были сильными, с крупными узловатыми пальцами, привыкшими к топорищу или луку. Одежда – простая, но добротная: холщовая рубаха, кожаные порты, на ногах – стоптанные сапоги без каблуков. Сидел он неподвижно, как камень, и только серые глаза следили за каждым движением Олега.

Рядом – Щур, молодой, лет двадцати, с живым, насмешливым взглядом. Лицо у него было смуглым, с острым подбородком и быстрыми, внимательными глазами, которые бегали по сторонам, ни на чём не задерживаясь. Волосы – тёмные, длинные, спутанные, падали на плечи. На правой щеке – свежий багровый рубец, ещё не успевший побелеть, видимо, полученный при задержании. Он, в отличие от старшего, всё время двигался: то перебирал солому пальцами, то откидывал волосы со лба, то постукивал пяткой о землю.

При виде князя Щур усмехнулся – криво, с вызовом:

– Ну вот, Лют, гляди. Опять наш князь пожаловал. Может, теперь казнить пришёл? Или отпустить?

– Заткнись, Щур, – спокойно сказал Лют, даже не повернув головы. Голос у него был низкий, ровный, без напряжения. Он перевёл взгляд на Олега. – С чем пришёл, княже?

Олег сел на перевёрнутую бадью напротив них.

– С делом, – сказал он. – Мирослав сказал, ты лес знаешь лучше всех в Рязанской земле.

– Знаю, – спокойно ответил Лют. – И что?

– А то, что мне нужен лес. – Олег подался вперёд, и солома под ним зашуршала. – Знаешь место за Окой? Старый скит. Монахи ушли, а место осталось. Слышал о нём?

Лют чуть прищурился. На лице его не дрогнул ни один мускул.

– Слышал. Бывал там. Два дня пути от Рязани, если пешком. На коне – быстрее. – Он помолчал, и в тишине было слышно, как за стеной, где-то далеко, перекликаются петухи. – Там землянки есть. Три. Одна – большая, две поменьше. Колодец есть, не пересох. Печь сохранилась. Можно жить. Я сам там несколько раз зимовал. Скрывался от Гостомысла.

– А ещё какие места знаешь? – спросил Олег. – Где можно спрятать людей так, чтобы никто не нашёл?

Лют долго молчал, разглядывая князя. Потом медленно, не торопясь, оторвал от соломы соломинку, сунул в угол рта и начал чертить пальцем на земляном полу.

– Вот здесь, – он ткнул в воображаемую карту, – есть старый схрон. Медвежий угол называется. Туда никто не ходит. Там вода. Там можно спрятать людей. Вот здесь – брод через Проню, тайный, только свои знают. Вот здесь – ещё одно место, где мы зимовали. Там землянка, старая, но ещё крепкая. – Он поднял глаза на Олега. – Если я выйду отсюда – я покажу тебе всё. Каждую тропу, каждую землянку, каждый брод. Всё, что знаю.

Олег кивнул.

– Ты выйдешь. Я договорюсь с Юрием. Но если выйдешь – работаешь на меня. На полном доверии. И не вздумай предать. Я запомню.

Лют не ответил. Только криво усмехнулся – так, как умеют усмехаться люди, которые видели смерть и не боятся её.

– Не предам, княже. У меня нет никого, кроме Щура и леса. Ты мне даёшь лес – я даю тебе всё, что в нём есть.

– Добро. – Олег встал. – Ждите. Скоро вернусь.

Он вышел из поруба и остановился на улице. Солнце уже поднялось высоко, и воздух был тёплым, наполненным запахом нагретой земли и травы. Где-то в стороне, на посаде, торговали – голоса перекликались, слышался звон монет и смех.

Всё идёт по плану. Кузня. Меха. Лес. Люди.

Осталось только уговорить Юрия. И успеть до того, как придёт враг.

Он зашагал к княжескому терему.

Вечером того же дня он снова стоял на стене и смотрел на закат. Солнце садилось за Оку медленно, тяжело, и небо над лесом было багровым, как расплавленный металл. Облака, подсвеченные снизу, казались кусками угля, охваченного пламенем.

Рядом стоял Мирослав. Ветер шевелил его седые волосы, играл складками старого плаща.

– Ты весь день провёл в кузне, княже, – сказал он, глядя на закат. – Бояре шепчутся. Гостомысл, я слышал, сказал: «Князь у нас теперь кузнец. Скоро горшки лепить начнёт».

– Пусть шепчутся, – ответил Олег, не оборачиваясь. – Когда придёт враг, они увидят, что важнее: слова или оружие.

Мирослав помолчал. Потом заговорил – негромко, задумчиво:

– Я слышал о новом клинке. Говорят, такого в Рязани ещё не ковали.

– Это только начало, – сказал Олег. – Завтра Доброга начнёт делать наручи. А потом – наконечники для стрел. А потом – всё остальное.

– Ты торопишься, княже.

– У меня нет времени не торопиться. – Олег повернулся к воеводе. – Через год здесь будет враг. И у каждого моего воина должен быть меч, который не сломается. И стрелы, которые пробьют любую броню. И доспех, который выдержит удар.

Мирослав кивнул, и в глазах его, серых, усталых, мелькнуло понимание.

– Я понял, княже.

Олег снова повернулся к закату. Где-то там, за лесом, за Воронежем, стояли шатры монгольского авангарда. Где-то там решалась судьба Рязани.

Он спустился со стены и направился к дружинной избе. Шаг за шагом. Меха. Мечи. Люди.

Глава 5. Защита

Проснувшись на следующий день Олег решил, что пора заняться стенами.

Не потому, что верил в них. Он не верил. Он знал – знал с той холодной, безжалостной точностью, которую дают только годы изучения источников, – что деревянные стены русских городов не устоят против монгольской осадной техники. Камнемёты, зажигательные снаряды, тараны – всё это обрушится на Рязань, и никакой частокол, даже самый высокий, даже в три ряда, не выдержит. Он помнил цифры из летописей: Рязань пала за пять дней. Пять дней – и города не стало.

Стены не спасут. Но их ремонт – хорошее прикрытие. Пока все смотрят на стены, никто не смотрит в лес. А мне нужно, чтобы никто не смотрел в лес.

Он стоял на крепостной стене, у самого частокола, и смотрел, как ветер играет с дымами – разрывает их в клочья и швыряет в серое, низкое небо. Утро было пасмурным, майским, с той особенной промозглостью, которая заставляет кутаться в плащ даже в середине месяца. Ветер дул с Оки – сырой, порывистый, он забирался под кафтан, холодил разгорячённое после быстрой ходьбы тело, приносил запах речной воды, мокрого дерева и чего-то ещё – сладковатого, пресного, – может, цветущей где-то черёмухи. Где-то внизу, на посаде, хлопала незакрытая ставня – размеренно, с оттяжкой: хлоп – пауза – хлоп, как пьяный музыкант бьёт в бубен. Женский голос кричал на кого-то: «Я тебе дам кур гонять, окаянный!» Петух орал так, будто настал конец света.

Олег вдохнул полной грудью. Воздух был холодным, влажным, и он вдруг поймал себя на мысли, что этот воздух – другой. Не такой, как в его времени. Не отравленный выхлопами, не спёртый кондиционерами, не разбавленный химией. Здесь пахло жизнью – грубой, телесной, настоящей. Навозом, дымом, рекой, мокрой шерстью, свежим хлебом, который пекли где-то в посаде. Всё это смешивалось в один густой, почти осязаемый букет, и от него кружилась голова.

И смертью. Здесь пахнет жизнью и смертью. Они тут рядом. Ближе, чем мы привыкли.

Рядом топтался Жданко – тот самый молодой дружинник с рыжеватой бородкой и вечно удивлённым выражением лица, которого Олег знал уже несколько дней. На нём была простая холщовая рубаха, подпоясанная узким ремешком, и старые сапоги с заплатками на голенищах, начищенные до блеска – видно, парень следил за обувью, несмотря на бедность. Он был послан Мирославом присматривать за князем, пока воевода в дозоре, и относился к своей обязанности с чрезвычайной серьёзностью: ходил за Олегом тенью, спал у порога, ел стоя и вообще вёл себя как пёс, которого только что взяли в дом и который ещё не уверен, что его не прогонят. У него была привычка переминаться с ноги на ногу, когда он волновался, и сейчас он делал это с особым усердием.

Олегу это было и в тягость, и на руку. С одной стороны, лишние глаза – ничего не сделаешь незаметно, не шепнёшь лишнего, не уйдёшь тайком. С другой – Жданко был местным, всё знал, всех помнил, мог подсказать, если что. А главное – он был искренним. Не подлизывался, не лебезил, не пытался угадать, чего хочет князь. Просто делал своё дело.

– Скажи, Жданко, – произнёс Олег, не оборачиваясь, – эта стена давно такая?

– Какая «такая», княже?

– Дырявая.

Жданко хмыкнул, переступил с ноги на ногу. Сапоги скрипнули – старые, но ухоженные, с заплатками, пришитыми ровно, без складок.

– Да почитай, всегда. Я себя помню – она уже такая была. Батюшка мой говорил: ещё при князе Ингваре Игоревиче хотели чинить, да так и не собрались. Брёвна заготовили, людей согнали, а серебра не хватило. Так и стоит. – Он помолчал, потом добавил тише, словно извиняясь за свой город: – Тут, княже, много чего хотели, да не собрались. У нас так всегда.

Олег кивнул. Ингварь Игоревич – его отец. Вернее, отец Олега. Тот самый князь, что умер в 1235 году и которому наследовал Юрий. В памяти всплыла дата – он читал об этом в летописях, – но тут же погасла. Нечего сейчас рыться в академических знаниях. Сейчас нужно смотреть и думать.

Значит, стена гниёт уже лет десять, если не больше. И никто ничего не делал. Не потому, что не хотели. Потому, что не могли. Или не умели. Или ждали «лучших времён», которые так и не настали.

Он ещё раз оглядел частокол. Медленно, внимательно, как врач осматривает больного. Брёвна были старыми, потемневшими от времени и дождей, с продольными трещинами, в которых темнела влажная гниль. Он провёл ладонью по одному из брёвен – дерево было шершавым, холодным, и под пальцами ощущалась труха: мелкая, сухая, она сыпалась вниз, как песок. Кое-где дерево выкрошилось настолько, что можно было просунуть палец и нащупать пустоту. Между венцами – там, где частокол был двойным, с внутренней засыпкой, – торчал мох, серый, пыльный, высохший до состояния трута. Олег потрогал его – мох рассыпался в пальцах, оставив на коже серую пыль. В одном месте, прямо под ногами, бревно заметно шаталось. Олег надавил ногой – и оно подало назад с глухим, нездоровым скрипом, похожим на стон больного зверя.

– Вот это, – сказал он, указывая на шатающееся бревно. – Если враг подойдёт с тараном – он выбьет этот участок за четверть часа.

Жданко почесал затылок. Жест вышел по-мальчишески неуклюжим, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание.

– Так ведь, княже, таран ещё подтащить надо. А у нас ров есть. Он, правда, обмелел, но всё-таки ров. Пока они там возиться будут – мы их стрелами…

– Ров тоже чистить надо, – отрезал Олег и вдруг осёкся.

Я говорю как командир. Как офицер. Как человек, который знает, что делать. Откуда это во мне? Из прошлой жизни? Из разведбата? Или из памяти Олега?

Он не знал. Но он знал, что стены – это не только стены. Стены – это люди, которые на них стоят. И люди, которые их строят. И если он хочет, чтобы эти люди пошли за ним в лес, он должен сначала постоять с ними на стенах.

– Ладно, – сказал он, отряхивая ладони от трухи. – Где живёт Тихон Ломака?

– Древодел-то? – Жданко оживился. – На пристани, у воды. Это туда, вниз по улице, потом налево, до смоляного духа. Там его двор. Вы, княже, сразу узнаете – у него полдвора брёвнами завалено, ещё от старого князя лежат. А зачем он тебе?

– Хочу поговорить. – Олег повернулся к Жданко. – И ещё: позови с собой Корнея. Того, что из Заречья. Он вчера на учении был – я его запомнил. Пусть тоже идёт.

– Корней-то? – Жданко почему-то улыбнулся. – Он мужик хороший. Молчаливый только. С ним идти – как с деревом разговаривать. Но стреляет – дай Бог каждому.

– Вот и пусть идёт. Молчаливые – они иногда самые полезные.

Жданко убежал, грохоча сапогами по бревенчатой мостовой. Олег остался на стене. Он стоял и смотрел на город, который через год должен был превратиться в пепел. Дымы над крышами – серые, слоистые, они поднимались из труб и тянулись к небу, как души ещё не умерших людей. Крик петухов – заливистый, настырный, обещающий утро, которому не будет конца. Стук топора – ровный, размеренный, как сердцебиение. Женский голос, зовущий кого-то. Всё это – всё это – исчезнет.

Нет. Не всё. Я спасу людей. Тех, кто сможет уйти. Тех, кто сможет бить из леса. А для этого нужно, чтобы люди мне верили. А для этого нужно, чтобы они видели: я делаю всё, что могу. Даже если это бесполезно.

Тихона нашли не сразу.

Пристань была местом шумным, суетливым, пропахшим рыбой и смолой – так, что запах этот, казалось, въелся в деревянные мостки навечно, пропитал каждую щель, каждую доску. У воды покачивались лодки – большие, пузатые, с нашитыми бортами, на которых громоздились корзины с уловом, и маленькие, долблёные, лёгкие, как скорлупки, на которых рыбаки выходили на Оку проверять сети. Рыбаки разгружали улов, перекрикивались, торговались с перекупщиками – грузными бабами в тёмных платках, которые щупали рыбу, нюхали, цокали языками и сбивали цену с упорством прирождённых торговок. «Это ж не лещ, это ж одни кости! Глянь, глянь – глаза-то мутные, он у тебя со вчерашнего дня лежит!» – «Глаза мутные, потому что ты, тётка, в них смотришь!» – хохотал рыбак в ответ.

Пахло чешуёй – резко, остро, почти металлически, – речной тиной, сырыми сетями и горячей смолой. Где-то рядом, на берегу, конопатили баржу, и ветер доносил оттуда едкий, но не противный смоляной дух – тяжёлый, сладковатый, обволакивающий. Под ногами хрустели рыбьи кости, обронённые чайками, и Олег невольно смотрел под ноги, чтобы не поскользнуться на мокрых досках.

Жданко провёл Олега и Корнея через этот гомон к небольшой избе, стоявшей на отшибе, у самой воды. Изба была добротной, срубленной в лапу, с высоким крыльцом и просторным двором, на котором громоздились штабеля брёвен, досок и каких-то заготовок. Пахло свежей щепой, смолой и рекой – тем особенным смешанным запахом, который бывает только на пристани, где дерево встречается с водой. Под навесом, на деревянных козлах, лежало наполовину обтёсанное бревно – видно, хозяин бросил работу на середине. Рядом валялся топор, воткнутый в чурбак для колки дров, и на лезвии его поблёскивала на солнце капля смолы, как застывшая слеза.

Тихон Ломака оказался мужиком лет сорока, сухим, жилистым, с длинными руками, узловатыми пальцами и вечно прищуренным левым глазом – то ли от солнца, то ли от привычки оценивать ровность доски одним взглядом. Одет он был в простую рубаху с закатанными до локтей рукавами и кожаный фартук, испачканный смолой – чёрные пятна на коричневой коже складывались в причудливый узор. На голове – войлочный колпак, сбитый на затылок. Борода у Тихона была недлинная, но густая, с проседью на подбородке, и в ней застряли мелкие щепки, которые он, кажется, не замечал, – Олег насчитал три, пока шёл через двор.

Увидев князя, Тихон отложил топор – широкий, с длинной рукоятью, отполированной ладонями до блеска, – вытер руки о фартук и поклонился. Не подобострастно, а с достоинством человека, который знает цену себе и своему ремеслу.

– Здрав будь, княже. С чем пожаловал?

– Здрав будь, Тихон. – Олег окинул взглядом штабеля брёвен, и в голове его сами собой защёлкали цифры: кубометры, погонные метры, несущая способность. Он мысленно отмахнулся от этих расчётов. – Вижу, работы у тебя хватает.

– Работы всегда хватает, – усмехнулся древодел. – Было бы кому платить. А так – лежит лес, гниёт потихоньку. – Он кивнул на дальний угол двора, где темнели почерневшие, подёрнутые зеленоватой плесенью брёвна. – Вот, гляди: пять лет лежат. Уже не годятся. Только на дрова.

– Вот об этом и разговор.

Тихон жестом пригласил князя во двор, усадил на лавку под навесом. Лавка была широкой, выскобленной до гладкости, и с неё открывался вид на реку – на медленно текущую воду, на рыбаков в лодках, на чаек, кружащих над пристанью с пронзительными, скрипучими криками. Корней и Жданко остались стоять у ворот, делая вид, что разглядывают лодки. Олег заметил, что Корней скрестил руки на груди и замер – так стоят люди, которые привыкли слушать и запоминать. Жданко же, наоборот, вертелся, как мальчишка, и украдкой кидал камешки в воду.

Пусть слушают. Лишним не будет. Корней, кажется, мужик умный – может, что дельное посоветует.

– Скажи, Тихон, – начал Олег, – ты давно в Рязани живёшь?

– Всю жизнь, княже. И отец мой тут жил, и дед. Мы всегда по дереву работали. Ещё при старом князе Глебе Ростиславиче терем княжеский рубили. Тот, что потом горел. Я тогда мальчишкой был, отцу гвозди подавал. – Он усмехнулся, и в его прищуренном глазу мелькнуло что-то тёплое, далёкое. – С тех пор и работаю. Тридцать лет уже.

– Стало быть, ты город знаешь. И стены его знаешь.

Тихон прищурился сильнее – и без того узкий глаз превратился в щёлочку.

– Знаю, княже. Каждое бревно. Каждую трещину. Я эти стены ещё при твоём отце латал, когда половцы подходили. Тогда, правда, только с востока укрепили – и то наспех, за неделю. А потом бросили.

– Тогда скажи мне честно, – Олег помедлил, подбирая слова. Он не хотел давить. Он хотел, чтобы мастер сам сказал то, что он, Олег, уже видел. – Долго ли они продержатся, если враг подойдёт с осадой?

Тихон помолчал. Снял колпак, почесал голову – жест, который Олег уже видел у Доброги, и вдруг понял: это, наверное, профессиональная привычка. Все мастера чешут голову, когда думают. Снова надел колпак, поправил его, сбил на затылок.

– По-честному, княже?

– По-честному.

– Плохо. – Тихон вздохнул, и вздох этот был тяжёлым, как приговор. – Стены старые. Которые брёвна подгнили – ты и сам, поди, видел. Которые шатаются. Мох между венцами высох – искра попадёт, загорится, как трут. Прошлым летом, в жару, у Фрола-гончара сарай заполыхал – так искры на стену полетели, еле потушили. Я сам с вёдрами бегал. А тут осада. Стенобитные машины. Огонь. – Он покачал головой. – Ров обмелел. Там, где вода была, – теперь по колено. Глина осыпалась. Мальчишки летом туда лазают, раков ловят. Ежели враг с умом подойдёт – за неделю управится. Может, быстрее.

Олег кивнул. Всё это он уже знал. Но одно дело – видеть со стороны, как историк, читающий летописи, и совсем другое – услышать от мастера, который эти стены знает как свои пять пальцев. Это придавало уверенности. Не в стенах – в себе.

– А почему не чинили? – спросил он.

Тихон вздохнул тяжело, как вздыхают люди, которым приходится объяснять очевидное. Он посмотрел на реку, на чаек, на рыбаков – словно искал у них поддержки.

– Долгая история, княже. Ещё при отце твоём, при Ингваре Игоревиче, хотели стены перебрать. И брёвна заготовили – вон те, что у меня во дворе лежат, это ещё оттуда, – и людей собрали со всего посада. Да только… – он замолчал, подбирая слова.

– Что?

– Серебра не хватило. Тогда война была с черниговскими. Казна опустела подчистую. Князь Ингварь, царствие ему небесное, – Тихон мелко перекрестился, и Олег заметил, что пальцы у него в ссадинах, с чёрной каймой под ногтями, – он хотел, правда хотел. Да бояре отговорили. Сказали: «Потом». А «потом» не бывает, княже. «Потом» – это когда уже поздно.

– А после?

– А после Юрий Игоревич на престол сел. Ему другие заботы были: дань, Орда… то есть, – он осёкся, бросил на Олега быстрый взгляд, – не Орда, а половцы. Ну, ты понимаешь. Так и отложили. До лучших времён.

– А лучшие времена так и не настали, – закончил Олег.

– Так и не настали, княже.

Повисла пауза. Ветер с реки принёс запах смолы и рыбы, где-то на пристани засмеялись рыбаки – громко, раскатисто, и смех этот показался Олегу странно неуместным здесь, в разговоре о гнилых стенах и грядущей войне.

Олег встал, прошёлся по двору. Под ногами хрустела щепа – мелкая, сухая, пахнущая сосной. Он остановился у штабеля брёвен, потрогал одно. Древесина была сухой, звонкой – при ударе костяшками пальцев отвечала чистым, высоким звуком. Хороший лес. Выдержанный. Такой простоит долго – если правильно поставить.

Мысли текли ровно, спокойно – так бывает, когда наконец понимаешь, что проблема не в тебе, а в обстоятельствах. Что ты не безумец, кричащий о тревоге, а просто человек, который хочет довести до конца то, что было задумано задолго до него. Это упрощало задачу. Не нужно никого убеждать в существовании угрозы. Нужно просто напомнить, что стены и так собирались чинить.

Это даже лучше. Я не прихожу с пустыми руками и безумными идеями. Я просто достаю с полки то, что уже лежало там десять лет.

– Послушай, Тихон, – сказал он, поворачиваясь к древоделу. – Я вчера говорил с кузнецом Доброгой. Он поможет с железом для ворот. Сделаем новые петли, новые засовы. Укрепим надвратную башню. Что касается брёвен – ты говоришь, их заготовили ещё при отце?

– Заготовили, – кивнул Тихон, и в его голосе зазвучала надежда. Он оживился, почувствовав, что разговор переходит от жалоб к делу. – Часть, правда, сгнила. Вон тот угол уже трухлявый – пальцем проткнуть можно. Но большая часть ещё лежит. Я за ними присматривал. Сухие, крепкие. Можно пустить в дело.

– А людей? Сколько тебе нужно?

Тихон почесал подбородок, прикинул что-то в уме, шевеля губами. Он считал: плотников – столько-то, землекопов – столько-то, подносчиков – столько-то. Пальцы его шевелились, как будто он уже работал – отмерял, прикидывал, резал.

– Ежели всю стену перебирать – человек пятьдесят. И не на день, княже. На месяц, а то и на два. Это если с умом, если каждый на своём месте, если брёвна подавать без задержки, если погода позволит. Зимой, сам знаешь, земля мёрзлая – рва не выкопаешь. А сейчас – май. Самое время. Земля мягкая, день длинный. – Он вдруг спохватился: – Но это если всю стену. А если только восточное прясло, которое хуже всех, – тогда человек двадцать на седмицу. Управимся.

– Дам, – сказал Олег. – И серебра дам. Не много – казна не бездонная. Но на первое время хватит.

Тихон долго смотрел на него – не как на князя, а как на человека, который только что пообещал то, чего никто не мог пообещать десять лет. Потом медленно кивнул.

– Добро, княже. Только… – он опять замолчал, нахмурился.

– Что?

– Боярин Гостомысл. – Тихон произнёс это имя так, как произносят название болезни – с опаской и отвращением. – Он за постройки отвечает. Все городские работы – через него. Без его слова я и бревна не подниму. Он, вишь ты, любит, чтоб ему кланялись. И чтоб серебро ему в руку.

Олег сжал зубы. Гостомысл. Опять этот краснолицый. Значит, не только в совете сидит и языком мелет, но и реальную власть имеет. И, судя по тому, что сказал Тихон, власть эту использует для собственной выгоды.

А вот это уже серьёзно. Это не просто оппозиция. Это – системное препятствие. И с ним нужно что-то делать.

– Я поговорю с братом, – сказал он. – Юрий Игоревич дал мне право укреплять мой удел. Если Гостомысл будет мешать – пусть пеняет на себя.

Тихон хмыкнул. Видно было, что он не очень-то верит в победу князя над боярином, но спорить не стал.

– Тогда, княже, присылай людей. Я пока брёвна переберу, погляжу, что годится, а что – в печь. И ещё: надобно ров чистить. Тут у меня свои люди есть, землекопы. Они недорого возьмут. По две резаны на брата в день. Работа тяжёлая, грязная – по колено в глине, по пояс в воде. Никто не хочет. Но они возьмутся.

– Добро, – сказал Олег. – Завтра начнём.

Он повернулся, чтобы уходить, но Тихон вдруг окликнул его:

– Княже!

– Что?

Древодел помялся, переступил с ноги на ногу. Видно было, что ему неловко – он не привык говорить слова благодарности, это было не по его части. Он был мастером, не оратором. Вся его благодарность обычно выражалась в ровных швах и крепких углах.