Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Максим Александров
Красный. Пепел

Пролог. Раскопки

Алексей Викторович Туров терпеть не мог три вещи: дураков, показуху и когда в историческом романе путали даты.

Дураков он старался не замечать – получалось плохо. Показуху обходил стороной – ещё с тех пор, как ушёл из университета, где заведующий кафедрой устраивал «научные конференции», больше похожие на банкеты с докладами. А с датами боролся как мог: вычитывал рукописи по пять-шесть раз, сверялся с летописями, звонил с расспросами коллегам-археологам, спорил до взаимной хрипоты с редакторами, которые норовили «подвинуть» Куликовскую битву на пару лет ради красивой круглой даты.

В издательстве его считали занудой. Он знал это и не обижался. В конце концов, он действительно был добросовестным, дотошным, упёртым человеком, который не мог написать «князь надел доспех», не уточнив предварительно, из каких именно пластин этот доспех состоял, сколько весил и как застёгивался.

За это его и ценили читатели – те немногие, но верные, что предпочитали «исторический» исторический роман, а не псевдославянскую клюкву с кокошниками до бровей и богатырями в латах.

Впрочем, сейчас, сидя в палатке с ноутбуком на коленях, он чувствовал себя отнюдь не маститым писателем. Он чувствовал себя усталым пожилым мужиком, который шестой год пытается написать книгу и всё никак не может закончить.

Следующее утро для Алексея Турова, начиналось как обычно. "Вот и новый день настал" – любил говорить он вслух, но не подозревал что всё в его жизни перевернулось с ног на голову, и поэтому считал утро самым обычным и будничным. Можно даже сказать упорядоченным.

Подъём ровно в шесть, иногда чуть раньше, буквально на пять минут, но не позже. Не потому, что так надо, – а потому что привык. Привычка просыпаться на рассвете въелась в него ещё в армии, в разведбате, сорок пять лет назад, и с тех пор не отпускала. Он вставал и делал обязательную зарядку – старый, советский комплекс: Зарядка. Наклоны. Приседания. Отжимания. Растяжка. Тело скрипело. Суставы протестовали. Он делал, он упрямо делал всё, что мог. «Движение – это жизнь», – говорил он себе, морщась от боли в пояснице.

Потом – чай. Непременно крепкий, чёрный, не дрянная пыль в пакетике, а, напротив, хороший листовой чай, с долькой лимона, и всегда съедал, по заветам уважаемого Юрия Алексеевича, который Гагарин, который он берёг в специальном контейнере, хотя учитывая как много в последнее время стало магазинов вокруг, даже в самые глухие дыры добрались сетевые магазины, лимон можно был купить везде, а со старым другом-контейнером скоро можно будет распрощаться. Иногда ложечка сахара, которого он, если честно, старался избегать всю жизнь. Кофе по утрам – табу, от него он не получал вообще бодрости кофе он пил днём, когда начинал клевать носом. Вот чай – это святое. Чай – это ритуал. Возможно тоже привычка из армии, а может быть все виной случай когда он еще пионером учувствовал в Зарнице, и тогда давали всем для сугрева чай, из огромных алюминиевых баков, почему-то тот вкус запомнили все.

Он сидел у потухшего костра, на том самом походном стуле, который таскал с собой во все экспедиции последние двадцать лет, пил чай из железной кружки и смотрел, как над Окой поднимается туман.

Река дышала. Медленно, тяжело, словно просыпаясь после долгой ночи. Туман стелился над водой, скрадывая очертания противоположного берега и глуша все звуки, и в этом тумане было что-то древнее, первобытное – как будто время здесь замерло, и за рекой не асфальтовая трасса и дачные посёлки, а всё та же дубрава, что шумела здесь восемь веков назад. Если вглядываться, можно увидеть любой образ, даже представить что вот из этого клуба сейчас медленно и величаво выйдут дружинники, окинут взором берег, кивнут своим мыслями, и приветственно, далекому потомку, мол, смогли, выдюжили и туман скроет их снова, с их думами, мыслями, взглядами.

Он сидел у потухшего костра, на том самом походном стуле, который таскал с собой во все экспедиции последние двадцать лет, пил чай из походной железной кружки, которой лет, больше чем ему, и смотрел, как над Окой поднимается туман. Алексей любил это чувство. Именно ради этого он и ездил в экспедиции – не столько за находками, сколько за этим чувством, ощущениями: за туманом над водой, за запахом полыни, за тишиной, в которой вдруг начинаешь слышать прошлое.

Он докурил первую за день сигарету – ещё одна привычка, от которой отказываться было поздно, да Минздрав предупреждает, – допил чай и пошёл умываться к реке.

Вода в Оке была холодной, обжигающей. Он умылся, фыркал, кряхтел, растирал лицо ладонями, и посмотрел на своё отражение. Из воды на него глядел пожилой человек с седой бородой, глубокими залысинами и усталыми глазами. Лицо точно не было уже молодым, к сожалению, оно было обветренным, в морщинах, но глаза ещё блестели – живые, цепкие, с искрой.

«Ну что, старый, – сказал он отражению. – Ещё повоюем?»

Отражение не ответило.

Днём он работал на раскопе.

Начальник экспедиции, Олег Николаевич Седов – старый друг ещё по истфаку, сухощавый, жилистый, с вечно обгоревшим носом, – встретил его радостным воплем:

– Туров! Ты там, живой, чертяка? А я уж думал, ты там в своей палатке помер, а мы ходим, нюхаем!

– Живой, – Алексей пожал протянутую руку. – Чего ты перевозбуждённый такой? Нашел что, так не таи!

– А вот, гляди, это что? – Седов повёл его к дальнему раскопу, где уже работали студенты. – Да, подойди поближе! Ага, копнули еще, потом чистили, а там – мать честная! – угол сруба. И не простого, а с остатками горелого слоя. Да кого я спрашиваю? Ты же понимаешь, что это значит?

Алексей понимал. Горелый слой – это точно след пожара. А пожар в рязанском городище – это, скорее всего, декабрь 1237 года. Тот самый день, когда монголы взяли Рязань.

Алексей аккуратно, держась за края раскопа, спустился в раскоп, чай не сайгак молодой уже спрыгивать как раньше, да и опыт подсказывал, тут нужна осторожность, мало ли что под ногами, присел на корточки, разглядывая обугленные брёвна. Коснулся пальцами, острожно, можно сказать с нежностью, но, древесина все равно крошилась под пальцами, рассыпалась чёрной трухой.

– Вот тут, видишь? – Седов присел рядом, и тыкал пальцем. – Вот тут, ставлю на всё, был угол избы. А вот здесь, посмотри, – хороший, такой слой золы. Сантиметра три, если не больше. Это горело мощно, при высокой температуре. Может, а скорее всего так и было, сверху ещё и рухнуло что-то.

Алексей, уже даже не слушая, кивнул. Он видел. Он мог представить это строение: скорее всего это была низкая, приземистая, крытая соломой изба. И то, как она горела – жарко, с треском, выбрасывая в то зимнее небо снопы искр.

– Если повезёт, – продолжал Седов, – найдём что-нибудь ценное. Может, наконечник. Может, крестик. Ты же знаешь, люди в панике хватали самое дорогое, а потом роняли. Ну или настигали…

– Знаю, – сказал Алексей.

А ведь он действительно знал. Он, неоднократно, читал – в летописях, которые тоже подвергались сомнению, в археологических отчётах – им он верил больше, в научных статьях – к сожалению, его назовём их "коллеги" брали информацию как раз, из этих летописей. Олег перелопатил все что касалось истории сокрушения Рязани, Изначально были сухие строчки, просто как сводка в газете, а потом уже историки и "историки" на разных уровнях дополняли. Просто как студенты на защите диплома, Люди хватали детей, иконы, утварь – и бежали. А потом их настигали монгольские стрелы.

Студенты по-разному к нему относились, где-то раздавались смешки, когда Алексей неуклюже спрыгивал в место копа или приседал над маленьким кусочком затвердевшей глины, а кто-то косился на него с уважением и лёгким недоумением: вот он, пожилой мужик, доктор наук, как оказалось еще и писатель – в нет, молодец, лезет в яму, что-то ворчит, светит фонариком, разглядывает каждый кусочек грунта. Но Алексей лез все равно, ему было уже плевать что подумают другие, это приходит с опытом. Потому что не мог иначе. Он приехал даже не больше чем для сами раскопок, он их повидал достаточно в жизни, Потому что сюда приехал он ради другого – ради земли, ради запаха, ради ощущения, что прошлое рядом, только руку протяни, а может и ради ощущения жизни, ради вот этих ребят, которые напоминали ему, что он тоже был студентом и была цель, а теперь, может и нет.

К концу вечера они нашли две вещи: глиняное пряслице и маленький бронзовый крестик с обломанным ушком. Крестик был простым, без украшений – такие носили простолюдины. Женщина или ребёнок. Учитывая слой, скорое всего его просто забыли либо имело место быть рывку, кто-то зашел в дом и рванул ворот, что слете крестик. Но это опять же домыслы, завтра надо будет копать глубже.

Алексейпосле долго вертел крестик в пальцах, представляя как его владелец мог его потерять, мысли не шли, а потом аккуратно положил в пакетик для находок. Утром, все утром, там и разберемся.

– Вот тебе и моментик для книги, – сказал Седов, хлопнув его по плечу. – Напиши про неё. Ну или того кто, носил этот крестик.

– Может, и напишу, – ответил Алексей.

Но мысли его были далеко. Мысли его были о том, что меньше чем через три года после того пожара, следы которого он сейчас держал в руках, монголы снова придут на Русь – на этот раз на южные княжества. Огонь запылает в Киеве, Чернигове, Владимире-Волынском, и масштаб разорения будет ещё страшнее.

Вечером, после ужина, он ушёл к реке.

У него была привычка – гулять перед сном. Не меньше часа, в любую погоду. В городе он ходил по набережной или по парку, здесь – вдоль берега Оки. Ходьба помогала думать. А подумать было о чём.

Роман буксовал.

Он работал над ним уже шесть лет. Начал ещё когда был жив отец, – тот самый отец, прошедший Сталинград, от которого Алексей унаследовал молчаливую, сдержанную манеру говорить и привычку не жаловаться. Отец умер, не дождавшись выхода книги. Может, поэтому она и не шла? Может, он боялся её закончить, потому что тогда исчезнет последняя ниточка, связывающая его с отцом?

Алексей не знал. Он вообще многого не знал о себе – историк, привыкший анализировать чужие жизни, терялся, когда дело касалось его собственной.

Героем романа был Олег Ингваревич Красный – реальный рязанский князь, живший в первой половине XIII века. Алексей выбрал его не случайно. Ему нужен был персонаж, о котором мало что известно, – чтобы заполнить пробелы воображением. Известно было только, что Олег сражался под Коломной, попал в плен к Батыю, провёл в Орде четырнадцать лет, а потом вернулся и стал великим князем. Умер своей смертью, что для рязанского князя той эпохи было почти чудом.

Но что это был за человек?

В летописях ни слова. В «Повести о разорении Рязани Батыем» Олег упоминался статистично, просто мельком, просто в паре строк. Историки спорили даже о том, кем он приходился Юрию Игоревичу – племянником или младшим братом. Не было портретов, не было его описаний, семья, дети, родственники. Нет. Только скупые данные что он был братом Юрий Ингваревича. Что Алексей смог раскопать, доводя до седых волос библиотекаря – ничего! Только имя, а, еще, прозвище («Красный» – если верить каким-то скупым данным, то есть красивый) и абсолютный ноль в его биографии.

Сколько уже раз Алексей пытался оживить этот контур, этот образ. Но все время останавливался. Надо было придумать Олегу лицо, голос, привычки. Но каждый раз, когда он садился писать, получалось что-то шаблонное, до омерзения картонный персонаж появлялся, которому не что что главную роль можно отвести, ему даже не доверишь в самой простой роли поприсутствовать, просто статистическая декорация, а не герой. То ли он слишком старался следовать исторической правде, то ли, наоборот, слишком много выдумывал. Может надо было выбрать золотую середину? Сейчас же он застрял на сцене гибели Олега. Точнее, мнимой гибели – ведь в реальной истории Олег выжил. Но читатель-то этого не знает. Читатель должен поверить, что герой погибает, – чтобы потом, когда Олег вернётся из плена, эффект был сильнее. Интрига есть, "гибель" Олега есть, но как читатель увидит и будет сочувствовать Олегу, если он сам не может ему придать нужный образ.

«Олег Ингваревич, раненый, придавленный конём, видел, как монгольский нукер спрыгивает с седла и неторопливо идёт к нему, вынимая кривой нож…»

Штамп. Полный штамп. И просто провал, описание битвы у него получалось, а вот создать героя нет.

Алексей поморщился, перечитал абзац еще раз, чертыхнулся и захлопнул ноутбук. Нет. Не сегодня. Сегодня он слишком устал, чтобы писать. Слишком много работал на раскопе. Слишком много думал о том крестике, что нашёлся в горелом слое.

Он выбрался из палатки и пошёл к реке.

Ночь дышала в лицо влажной прохладой и доносила легкий запах полыни. Он стоял на высоком берегу, над тёмной водой, и смотрел, как месяц прокладывает по Оке серебряную дорожку. В такую ночь хорошо думалось о вечном – о жизни, о смерти, о том, что останется после тебя.

Что останется после него?

Книги. Четыре романа и один незаконченный. Научные статьи, которые уже никто не читает, которые пылиться где-то в архивах. Докторская диссертация, так же, пылящаяся в университетской библиотеке. Взрослый сын, с которым он не виделся два года, – тот пошёл не в историки, а в программисты, и они почти не разговаривали. Бывшая жена, которая при разводе сказала: «Ты всегда был женат на своей работе».

В общем, негусто.

Хреново, даже, это если очень мягко говоря. Он достал пачку сигарет из кармана, посмотрел на нее, выкурить или нет, – точно нет, но в этот момент кто-то из студентов, который точно романтик, привез же гитару, медленно ударил по струнам и над рекой пронеслись хорошие слова хорошего человека: " А если есть в кармане пачка… сигарет" – , о, как, жирный намек, выбил одну, и задумался, стоит ли, да пошло оно все к черту, закурил. Огонёк вспыхнул в темноте оранжевой точкой. Где-то далеко, в лагере, смеялись студенты. Им было по двадцать лет, они были полны сил, планов, надежд. Они ещё не знали, что жизнь проходит быстрее, чем кажется, сказать им? – Да засмеют, я тоже так смеялся, когда-то. Что однажды ты просыпаешься – а тебе шестьдесят два, и всё, что ты можешь, это копаться в чужом прошлом и пытаться дописать чёртову книгу.

Алексей докурил, помял бычок, дал ему щелбанов, прямо как в армейке, чтобы тлеющий табак упал ему под ноги, обтоптал, отбросил окурок в траву, затоптал. Потом, как всегда, поднял – не мусорить же на историческом месте. Сунул в карман.

И вдруг подумал: а что бы он сделал, если бы мог прожить жизнь заново?

Не свою – чужую. Жизнь человека из прошлого. Вот взять, к примеру, того же Олега Красного. Что бы он изменил? Что бы сделал иначе? Алексей фыркнул. Вопрос был глупым, праздным. Историк не должен думать о том что было бы. Историк должен работать с фактами, копаться либо в грязи и пыли, либо в пыли настоящих архивов. Но сегодня, в эту августовскую ночь, полную звёзд и полынного ветра, ему было наплевать на научные принципы. Ему хотелось помечтать.

Вот он я, Алексей Туров, – не старый писатель, а молодой князь. У него есть дружина. У него есть город. У него есть, полгода, может год, а может и два с половиной года до того, как придёт Батый. Что бы он сделал? Как бы поступил, если бы знал правду?

Он бы не сидел сложа руки. Первое – он бы строил, укреплял стены. Запасал продовольствие, ну, конечно же да! Учил войска, вопрос чему, не поддаваться на провокации монголов, много историков писало что монголы выманивали отряды, а потом изнемождали стрелами. Искал союзников, да только зная историю, хрен бы сунулся князьям. Он бы не надеялся на Бога и не повторял, как заведённый, что «это кара за грехи». Он бы действовал. Он бы дрался за каждый день, за каждый час, за каждую жизнь.

Эх, Олег… – подумал он. – Как бы я хотел тебя предупредить. Если бы ты знал, что тебя ждёт, но ты бы бился бы на смерть, и не позволил бы себя захватить живьем. Если бы ты мог подготовиться.

Алексей подавил зевок, развернулся и побрёл обратно к палатке.

Так! сейчас спать. Завтра зарядка, потом опять на раскоп. Завтра опять искать в земле следы тех, кто не успел подготовиться. Тех, кто надеялся на чудо, но чуда не дождался.

Он добрался до палатки, забрался в нее, разделся, лёг на раскладушку. Внутри пахло пылью, не смотря на то что Алексей всегда соблюдал правило, первое – закрыть палатку, второе – коврик в тамбуре всегда должен быть чист. Безукоризненно чист. Спальник пах пылью и дымом костра. Привычный, уютный запах. Он закрыл глаза и стал думать об Олеге Красном – не как об историческом персонаже, а как о живом человеке. Молодой князь? – да вроде молодой, хотят тогда молодым князем могли назвать от четырнадцати до двадцати четырёх лет, а кого-то мудрым назвали только лишь за то что ему тридцать стукнуло, опять же, у всех историков по-разному. Все равно. Возьмем, лет двадцать пять. Красивый – означало «красный», то есть красивый. Ту есть сомнения, что мешало ему сделать такой вывод. Смелый и храбрый, а может и нет, но не безрассудный, это для меньшего возраста подходит, хотя и в полтинник порой что князья что короли в Европе тогда безрассудно могли скакать на врага с голой шашкой, мечом тогда уж. Умный, но не книжник, про его обучения ни слова. Воин, но не палач, но возможно. Кто же он он?

Какой у него был голос? Как он смеялся? Что говорил своим дружинникам перед боем? Любил ли он кого-нибудь – по-настоящему, так, что сердце заходилось? Или для него это был просто династический брак, без страсти и тепла?

Этого никто не знает. И уже никогда не узнает.

С этой мыслью он и заснул – незаметно, как проваливаются в тёмную воду.

Глава 1. Пробуждение

Пробуждение не было похоже на предыдущие.

Сначала в нос ударил запах, причем какой запах. Если Алексей привык к запаху кофе, скворчащей ветчины и яиц, или разогреваемых бутербродов в дешевой, дико воняющей пластиком микроволновке, купленной студентами по акции, за скромные 799 рублей в супермаркете, и тайком запитанной от дизельного генератора, за что вечно получали получасовые лекции от начальника экспедиции о правилах нормирования и расхода ГСМ. Запах был другой, он был резкий, густой, бьющий в ноздри. Ничем подобным до этого в экспедиции у них так не воняло, может микроволновка коротнула у студентов, подумал он. Но нет, пахло кислятиной, потом, дымом, мокрой овчиной, и чем-то животным, сразу и не разберешь, спросонья особенно, не то собака, не то лошадь, только такие, лежалые, давно немытые. И под всем этим – сладковатый душок преющего дерева. Так может пахнуть ну только в старых деревенских банях, которые топятся по-чёрному и никогда не проветриваются. Еще так пахнет в Богом забытых деревнях, в полузаброшенных избах, мазанках, обветшалых домишек, стоящих уже больше полувека, где годами никто не открывал окон и где бабка доживает свое век, смотря подслеповатыми глазами на пришельцев из цивилизации, больших городов.

Алексей сморщился, не открывая глаз. Голова тяжело и глухо гудела, как после многодневного запоя, хотя он не пил ничего крепче чая уже лет десять, здоровье не позволяло, да и следующий день не надо было списывать со счетов. Тело ломило. Спина ныла так, будто он спал не на раскладушке, а прямо на голой земле, на корнях и камнях. Или на деревянных плахах. Жёстко. Очень жёстко. Алексей пошарил рукой и пальцы наткнулись на нечто непривычное, ткань, ощущение было что это старый осыпающийся, пролежавший на пыльном складе тридцать лет брезент. Он провел по поверхности ткани ладонью, чуть смял пальцами край, показалось что даже немного осыпается, хотя сама поверхность была более колючей и похожей на шерсть. Это точно не мой спальник, у меня подкладка из мягкого полиэстера, а тут непонятно что, может студенты перепутали мою палатку со складской и закинули мне старую рогожу. Он снова пошарил рукой, провел под спину, надо же – солома, а должна быть флисовая подкладка. Вместо нее сейчас дерево, точнее, настил из досок. Причем плохо оструганных досок, с занозами, если быть совсем занудным. Так, стоп. Другой рукой он все пробовал ткань на ощупь. А под тканью у нас что? Похоже на… овчину. А овчина была причем жесткая, свалявшаяся, и кажется, это от нее так дымом несет. Ну и то что за чертовщина, Туров? Он открыл глаза. Над головой были видны деревянные плахи, темные, с глубокими вмятинами и с черными подпалинами сажи. Сквозь щели пробивался свет тусклый, серый, непохожий на утреннее солнце. Скорее похоже на свет пасмурного дня, процеженный сквозь мутную пленку и фотоэффект в режиме сепии. Он скосил глаза в сторону и увидел окно, оно было маленьким, кривым, как у ребенка из задания "а нарисуйте домик". Окно было затянуто не стеклом, а чем-то полупрозрачным, желтоватым, вроде промасленной ткани или тонко выделанной кожи. Света такое окно не давало, читать книгу он бы точно вне осмелился, но оно хотя бы давало шанс рассмотреть предметы и обстановку. Хоть свет опять же был иной, силишкой мутный, желтый, сюрреалистичный, и сильно сбивал с толку.

Он моргнул. Потом ещё раз.

Плахи исчезать отказывались. Окно от моргания тоже не становилось привычным стеклянным. Запах, кстати, тоже не особо не уходил.

Он медленно, очень медленно повернул голову, точнее попытался. Шея затекла и слушалась плохо, мышцы были словно чужие – тяжёлые, неповоротливые, как будто он провёл в постели не ночь, а месяц. Казалось что каждый шейный позвонок отзывался тупой болью, когда он двигал головой. Взгляд упёрся в стену. Бревенчатую. Самую настоящую бревенчатую стену, не новодел, не облицовка, как стало модно в последнее время на всех турбазах и домах отдыха. Бревна были не совсем ровными, грубо отесанными, и между ним был заткнут мох, уже посеревший от времени, слежавшийся, и местами почерневший от сырости. В пазах темнела засохшая глина, кое-где выкрошившаяся, и в пустоты набился мелкий мусор. По одному из брёвен, прямо на уровне глаз, ползло что-то мелкое, тёмное – может, муравей, может, жучок-древоточец. Алексей проводил его взглядом, не в силах оторваться, и вдруг поймал себя на мысли, что этот жучок – самое понятное из всего, что он видит.

Где я?

Вопрос был простым – и пугающим. Потому что ответа на него не было. Вообще.

Он попытался сесть – и замер.

Тело было чужим.

Он почувствовал это сразу, всем существом – как чувствуют, что надел не свою одежду. Только эту одежду нельзя было снять. Плечи казались шире – намного шире, чем он привык. Нет не казались, они точно были шире, Алексей почувствовал это просто попытавшись пошевелить ими. Грудная клетка тоже была тяжелее, массивнее, с глубоким, мощным дыханием, которое он ощущал как чужой ритм. Руки, лежащие поверх грубой ткани, были не его руками. Он уставился на них и долго не мог отвести взгляд.

Молодые руки. Сильные. С длинными, цепкими пальцами и широкими ладонями. Кожа на ладонях была грубой, в мозолях – такие мозоли бывают у тех, кто много работает топором или держит поводья. Ладони были широкими, с въевшейся под ногти тёмной каймой – будто он рыл землю голыми руками. На костяшках – старые, выцветшие шрамы, белели полосками на коже. На запястье, там, где бился пульс, белел тонкий кривой рубец – старый, побелевший от времени, но бугрящийся, оттого и заметный. Кожа была смуглой, обветренной, с мелкими веснушками на тыльной стороне, которых у Алексея никогда не было.

У Алексея были другие руки – старческие, с набухшими венами и пигментными пятнами, с артритной шишкой на правом указательном, с родинкой на левом предплечье. Он помнил каждую морщину на своих руках. Ничего этого не было.

Он смотрел на свои руки, чувствовал их, понимал что мозг отдает им команды и они шевелится, пальцы сжались в кулак, растопырил, снова сжал, они слушались, но сознание отказывалось их воспринимать как свои. Алексей почувствовал как внутри поднимается холод. Не тот, что от утреннего сквозняка, а другой, глубинный, липкий, парализующий, пробирающий до пяток. Такой холод он чувствовал однажды, в армии, когда во время учений сорвался с верёвки и летел в темноту, не зная, есть ли внизу вода или камни.

Спокойно, Туров! Дыши! Соберись! Ты служил в разведбате. Ты умеешь оценивать обстановку.

Он зажмурился, сделал глубокий вдох, в голову опять ударили тяжелые запахи дерева, прелой соломы, дыма, потом такой же выдох, медленно, потом еще три глубоких вдоха-выдоха, так же медленно, размеренно, как учили. Паника не ушла, но отступила на шаг, дала место другим ощущениям.

Алексей прислушался к телу – ступни холодило, он пошевелил пальцами разминая их. Он тяжело спустил одну ногу с досок на которых очнулся, и босыми пальцами коснулся чего-то жёсткого и колючего, как оказалось, позже, рогожи на земляном полу. Жёсткость лежанки впивалась в бока, до ортопедического матраса ей явно далеко. Тяжесть в мышцах – такая, будто вчера он целый день, поверив в себя, приседал с гирей как в студенческие или армейские годы. Ну или пропалывал огород на даче. Голова просто гудела – странное, почти физическое ощущение, как будто внутри черепа сейчас что-то шевелилось, ворочалось, пыталось проснуться. Как будто кто-то другой жил в его голове, или точнее в этой голове, и только сейчас начинал приходить в себя.

Внезапно и с пугающей ясностью он понял нечто новый, как будто нейроны новые зажглись в голове.

Алексей понял, его тело помнило то, чего не знал разум. Как держать меч. Как сидеть в седле. Как говорить на языке, которого Алексей никогда не учил. Как затягивать ремень на поясе, чтобы не давил на живот. Как поправлять ножны, чтобы меч не бил по ноге при ходьбе. Как кланяться владыке – чуть ниже, чем боярам.

Но пока эти знания ощущались как воспоминания. Все эти знания пока пребывали в анабиозе, были заперты где-то в уголках подсознания, но Алексей чувствовал как они бьются наружу, как будто царапаются изнутри, пытаясь пробиться наружу и активироваться. Пока эта память была заперта где-то глубоко и только царапалась изнутри, пытаясь пробиться наружу. Похоже было на сон в которым ты владел навыком или умением, но проснувшись понимаешь что это знание улетучивается.

Он собрался и рывком сел, о чем пожалел мгновенно. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна, из недр желудка до горла прокатился плотный комок тошноты. Комната качнулась, как палуба в шторм, руки дрожали, чувствовалась слабость как при температуре. Наверное так себя чувствуют люди вышедшие из комы. Он упёрся руками в лежанку и зажмурился, пережидая приступ. Пальцы впились в овчину, сжимая её до хруста.

Туров! Ты спишь! Это сон. Просто очень реалистичный сон. Не сиди допоздна, не кури на ночь, и меньше сиди за ноутбуком. Сейчас я проснусь в палатке, будет утро, пахнуть кофе и немного пылью, Седов будет орать: «Туров, подъём, всё на свете проспишь!». Я сделаю зарядку, сделаю чай с лимоном.

Он открыл глаза.

Открывшаяся картина его обескуражила и снова ввела в ступор. Не было его "польской" палатки, как называли ее студенты, белая сверху с широким красным кантом внизу. Аромат кофе тоже не витал привычно в воздухе. Седова не было с его криками. Ничего из его прошлой жизни не было.

Что было. А была в наличии бревенчатая комната. Земляной пол, застеленный рогожей – грубой, серой, с протёртыми до дыр местами. Печь в углу – грузная, каменная, с закопчённым устьем, из которого тянуло едва уловимым теплом, запахом золы и сухой глины. Полка с горшками – серыми, с кривыми венчиками, будто вылепленными детскими ладонями, – стояла у стены. Над печью висела связка сушёных трав, пучки каких-то кореньев и пучок лука. Стол у окна, на столе – миска с остатками каши, деревянная ложка, глиняная кружка с отбитым краем.

И запах. Живой, густой, прямо невыносимо настоящий запах, который ну никак не мог присниться. Потому что сны не пахнут. Это Алексей знал точно. Даже ученные об этом заявили. Во сне обоняние отключено – так писали все нейрофизиологи, которых он читал и смотрел передачи. А здесь пахло, да не просто пахло, просто било в нос. Пахло так, что щипало в носу.

Кома? Инсульт? Я умер?

Алексей ущипнул себя за руку – сильно, до боли, до красного следа на коже. Не помогло. Ничего не изменилось, бревенчатая комната так и осталась, запахи тоже. Из изменений только на смуглой коже осталось белое пятно, которое медленно наливалось розовым.

Так. Соберись. Факты. Только факты.

Он провёл ладонью по лицу, ого, не морщинистому и шероховатому как известная бумага из Набережных Челнов, а молодому, гладкому, без морщин, без той седой бороды, которую он носил последние двадцать лет. Пальцы наткнулись на густую, тёмную, чужую бороду. Волосы были жёсткими, чуть вьющимися. Не волосы, а маленькие пружины. Он провёл по ним ещё раз, ощупывая, привыкая, – и отдёрнул руку, как от огня.

Он спустил вторую ногу с лежанки и встал. Тело слушалось уже лучше – то ли привыкало, то ли шок отступал. Только в пояснице ныло – глухо, знакомо, будто он проспал на боку на голых досках. Он сделал шаг, другой. Босые ступни ощутили холод земляного пола и колючую ткань рогожи. Холод пробирал до костей – в мае, в таком помещении, должно быть, ещё не топили, и ночной холод держался в углах.

Он, пошатываясь, подошёл к столу, взял кружку. Тяжелая, глиняная, чуть шероховатая, с кривоватой ручкой, обожжённую неровно, с тёмным пятном на боку. Поднес ее к носу и принюхался, пахло чем-то кисловатым, хлебным, похожим на закваску, которую забыли вовремя поставить в холодильник. Непонятно, то ли квас, то ли брага, то ли ещё что-то хлебное. Не стал рисковать пить из нее и поставил обратно. Голова всё ещё была тяжелой и кружилась, да и тошнота не прошла до конца.

Взгляд упал на лавку у стены.

На лавке лежала аккуратно сложенная одежда. Он подошёл ближе, протянул руку, потрогал. Ткань была приятной на ощупь, добротной, плотной, и крашеной в тёмно-синий цвет, на сколько он помнил, такие красители стоили дорого в средневековье, это он только для бояр и знатных людей. По вороту шла вышивка – красные и золотые нити, сложный геометрический узор, что-то вроде растительного орнамента с вплетёнными крестами. Кафтан. Или что-то вроде кафтана – длинный, с запахом, с серебряными пуговицами на груди. На плече ткань была чуть протёрта – видно, часто носили, много ходили в этом кафтане. Рядом лежали широкие холщовые порты, серые, с грубым швом по внутреннему шву. Сапоги – кожаные, мягкие, без каблуков, с загнутыми кверху носками, из тёмной, хорошо выделанной кожи. Подошва была прошита толстой ниткой, местами стёртой до нитки. Пояс – кожаный, с металлическими бляшками, на которых темнел какой-то узор – то ли звериный, то ли растительный, разглядеть было трудно. И меч. В ножнах. Рукоять выглядывала из кожаного устья – деревянная, обмотанная тонким ремешком, отполированная ладонями до блеска.