Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

– Ты это… спасибо. Что спросил. Что выслушал. Я уж и не чаял, что до стен дело дойдёт. Думал – так и сгниют, пока враг не придёт. А ты пришёл – и за один разговор всё с места сдвинул.

Олег посмотрел на него – на этого сухого, жилистого мужика с прищуренным глазом и руками, которые могли построить дом, а могли и разрушить, – и вдруг почувствовал что-то, похожее на братство. Не княжеское. Человеческое.

– Дойдёт, Тихон, – сказал он. – Обязательно дойдёт.

На следующее утро Олег собрал людей.

Это было непросто. Посадские не любили, когда их отрывали от дел – у каждого был свой двор, своя скотина, своя пашня, своя работа, которая ждать не будет. Но Жданко постарался: с раннего утра обежал дворы, поговорил со старостами, с десятскими, с уважаемыми людьми. Где уговорил – ссылаясь на княжеское слово. Где пригрозил – ссылаясь на княжеский гнев. Где-то, Олег подозревал, просто пообещал лишнюю резану из княжеской казны.

К полудню на площади перед детинцем собралось человек тридцать – кто с топором, кто с лопатой, кто с пустыми руками и недовольным выражением лица. Были мужики в летах, степенные, бородатые, с крепкими крестьянскими руками, привыкшими к работе, – эти стояли молча, ждали, что скажут. Были парни помоложе – эти держались стайкой, пересмеивались, пихали друг друга локтями, делали вид, что им всё нипочём. Были и такие, кто пришёл просто поглазеть, – бабы с корзинами, старики с клюками, мальчишки, которых ветер носил по площади, как сухие листья.

Пахло толпой – потом, дымом, мокрой шерстью, – и Олег вдруг поймал себя на мысли, что этот запах ему нравится. Он был живым, настоящим, неразбавленным.

Олег вышел к ним без меча, в простом кафтане, чтобы не давить видом. Он помнил, как в прошлой жизни, ещё в университете, читал лекции перед студентами: главное – не показывать превосходства. Главное – говорить на равных. Даже если ты князь. Даже если ты знаешь больше. Даже если ты знаешь, что через год всё это сгорит.

Рядом встал Тихон, держа в руках свёрнутый чертёж – корявый, нацарапанный углём на бересте, но понятный тому, кто умел читать такие чертежи.

– Люди рязанские! – начал Олег, и голос его разнёсся над площадью, отразившись от бревенчатых стен. Он сам удивился тому, как звучит его голос – глубже, увереннее, чем он ожидал. – Вы знаете меня. Я – Олег Ингваревич, брат вашего князя. И я пришёл просить вас о деле.

Толпа загудела. Кто-то выкрикнул:

– О каком ещё деле, княже? Сейчас посевная! Когда работать-то?

Олег узнал говорившего – тот самый краснолицый мужик с торга, что вечно спорил со всеми. Имя его он пока не запомнил, но лицо уже врезалось в память.

– Знаю, – ответил Олег. – И не прошу вас бросать поля. Но есть работа, которую нельзя откладывать. – Он указал на стену за своей спиной. – Наши стены. Вы сами видите: они старые. Они гнилые. Если враг подойдёт – они нас не защитят.

– Какой враг? – выкрикнул тот же краснолицый. – Откель врагу взяться? Мы ж ни с кем не воюем!

– Пока не воюем, – сказал Олег. – И дай Бог, чтоб и дальше так было. Но если враг придёт – будет поздно. Я не хочу, чтобы ваши жёны и дети горели заживо. Я хочу, чтобы Рязань стояла. Чтобы она выстояла.

Толпа притихла. Олег обвёл их взглядом – мужиков, баб, стариков, – и увидел в их глазах не враждебность, а скорее неуверенность. Они не знали, верить ему или нет. Они не привыкли, чтобы князь говорил с ними так – прямо, без боярской спеси, глядя в глаза, а не поверх голов.

– Я заплачу за работу, – продолжал он. – Серебром. Каждому, кто выйдет на стены, – по резане в день. Это не много. Но это честно.

По толпе пробежал говор. Резана в день – это было не богатство, но и не насмешка. За неделю набегало столько, сколько иной ремесленник зарабатывал за месяц. Мужики зашептались, задвигались, прикидывая.

– А кто руководить будет? – спросил кто-то из мужиков постарше, с окладистой седой бородой и лицом, изрезанным морщинами, как старая кора.

– Тихон Ломака, – Олег указал на древодела. – Вы его знаете. Он мастер честный. Он скажет, что делать. А я… – он помедлил, – я буду работать вместе с вами.

По толпе пробежал удивлённый гул. Князь – и работать? Своими руками? Кто-то хмыкнул, кто-то недоверчиво покачал головой. Краснолицый мужик открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и закрыл.

Тихон выступил вперёд, развернул чертёж.

– Мужики, – сказал он просто, и голос его, привыкший перекрикивать ветер на пристани, легко перекрыл гомон. – Работа знакомая. Брёвна есть, инструмент есть. Начинаем с восточной стены, она хуже всех. Кто с топором – за мной. Кто с лопатой – ров чистить. Остальные – подносить брёвна. Работаем до заката. Кто устанет – может уйти, но плата будет по работе.

Толпа зашевелилась, задвигалась. Кто-то пошёл за Тихоном. Кто-то остался на площади, раздумывая. Кто-то побрёл домой – но таких было мало. Краснолицый мужик потоптался на месте, что-то проворчал себе под нос – Олег разобрал только «…не видали, чтоб князь…», – но тоже взял топор и поплёлся к стене.

Олег скинул кафтан, оставшись в одной рубахе, взял топор и пошёл помогать.

День пролетел незаметно.

Олег работал вместе со всеми. Тело быстро привыкло к труду – видно, прежний Олег не чурался работы. Руки помнили, как держать топор, как наносить удар, чтобы бревно легло ровно, как подтёсывать угол, чтобы венец сел плотно, без щелей. Спина ныла, ладони горели, пот заливал глаза и стекал по вискам солёными дорожками, но он не останавливался. Не потому, что хотел что-то доказать. А потому, что это было единственное, что имело смысл.

Мужики косились на него с удивлением, потом – с уважением. Князь, который работает руками, – такого они ещё не видели. Жданко, помогавший таскать брёвна, тихо сказал кому-то из своих:

– А князь-то наш – ничего. Свой.

Олег услышал краем уха и улыбнулся про себя.

К вечеру восточная стена преобразилась. Старые, гнилые брёвна были вынуты – они лежали в стороне, груда тёмного, трухлявого дерева, готового к отправке на дрова. На их место встали новые, ещё пахнущие смолой – желтоватые, светящиеся в лучах заходящего солнца, как свежий срез на сосне. Тихон ходил вдоль стены, проверял каждый венец, подгонял, подтёсывал, ворчал на молодых, хвалил опытных. Мужики работали споро – кто-то даже затянул песню, грубую, тягучую, в ритм ударам топора. Песня была про Волгу, про разбойников, про удалую голову, которой нечего терять. Голоса взлетали над стеной, уходили в небо, и чайки над Окой отвечали им своими скрипучими криками.

Олег вытер пот со лба, присел на бревно. Спина гудела так, будто по ней прошлись палками. Ладони горели – он посмотрел на них и увидел первые мозоли, ещё не кровавые, но уже красные, набухшие. Но на душе было спокойно. Впервые за эти дни он чувствовал, что делает что-то настоящее.

– Княже! – окликнул его Тихон. – Глянь-ка!

Олег подошёл. Древодел показывал на крайний зубец частокола – тот самый, что шатался ещё вчера. Теперь он стоял крепко, обхваченный новыми поперечинами. Дерево было светлым, почти жёлтым на фоне старых, потемневших брёвен – как заплатка на старой рубахе.

– Вот, – сказал Тихон, и в голосе его слышалась гордость мастера, который видит результат своего труда. – Это теперь надёжно. Хоть тараном бей – не возьмёшь.

– Добро, – сказал Олег. – Завтра продолжим.

– Продолжим, княже. – Тихон помолчал, потом добавил тише, так, чтобы слышал только Олег: – Знаешь, княже, я ведь и не чаял, что до этого дело дойдёт. Сколько лет говорили, сколько обещали, сколько на советах лавки протирали – а воз и ныне там. А ты пришёл – и за день всё с места сдвинул.

Олег посмотрел на него – на этого сухого, жилистого мужика, который десять лет ждал, пока князья договорятся, – и усмехнулся.

– Я не пришёл, Тихон. Я просто не ушёл.

Древодел посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Так смотрят на новое бревно: годится ли, не треснет ли под нагрузкой. Потом кивнул – не как работник князю, а как равный равному.

– Добро, княже. Завтра придём.

Олег возвращался домой в сумерках. Солнце уже село за Оку, и небо на западе окрасилось в густой, почти кровавый цвет – багровый, с золотыми подпалинами по краям. Над рекой поднимался туман – он стелился по воде, заволакивал мостки, скрадывал очертания лодок, и казалось, что лодки висят в воздухе, над белой пеленой.

Город затихал. Где-то далеко, на посаде, лаяла собака – одиноко, безответно. Перекликались ночные сторожа: «Слу-у-шай!» – «Слу-у-шаю!» – и голоса их, протяжные, низкие, плыли над городом, как далёкий колокольный звон. Ветер, вернувшийся под вечер, снова трепал ставни, но уже без дневной злости – мягко, по-домашнему, словно укладывал город спать.

Рядом шагал Корней. Он работал вместе со всеми – таскал брёвна, подносил воду, – и теперь, уставший, но довольный, шёл рядом с князем. Он был из тех людей, которые не говорят без нужды, но если говорят – то по делу.

– Знаешь, княже, – сказал он негромко, – я ведь сначала думал: чего ты на стены полез? Древоделы сами справятся. А теперь вижу – ты не за тем пошёл. Ты пошёл, чтоб Тихон тебя увидел. Чтоб мужики увидели. Чтоб знали: князь рядом. Князь не в тереме сидит.

Олег усмехнулся.

– Ты умный, Корней.

– Не умный. Жизнь научила. – Корней помолчал, глядя на тёмную воду Оки. – Я когда мальчишкой был, у нас в Заречье половцы набежали. Князь тогда в городе сидел, дружину не выслал – побоялся. Мы сами отбивались. Трёх мужиков убили, двоих в полон угнали. А князю хоть бы что. С тех пор я князьям не верю.

– А мне?

Корней посмотрел на него долгим взглядом. В сумерках его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева – резкие черты, глубокие тени под скулами, крепко сжатые губы.

– Ты другой, Олег Ингваревич. Ты сам в кузне стоишь. Сам на стены лезешь. Сам пашешь. Такому – верю.

Олег ничего не ответил. Он стоял и смотрел на реку, на туман, на тёмную полосу леса за Окой. Где-то там, за этим лесом, за Воронежем, уже стояли монгольские шатры. Где-то там решалась судьба всего, что он видел сейчас.

Год. Может, меньше. Я проиграю. Но те, кто выживет, – запомнят. И пойдут за мной.

Они попрощались у развилки, и Олег направился к детинцу. В тереме было тихо – только свеча потрескивала на столе, да где-то вдалеке, на стене, перекликались сторожа. Он сел на лавку, вытянул гудящие ноги и закрыл глаза.

Перед глазами встало лицо Гостомысла – красное, мясистое, с маленькими колючими глазками. «Он за постройки отвечает. Все городские работы – через него». Значит, завтра придётся идти к нему. Или к Юрию. Или к обоим сразу.

Ничего. Прорвёмся.

Глава 6. Свой

Утро висело над Рязанью серой, мелкой моросью. Дождь не прогонял людей с улиц, только прибивал пыль – и город пах иначе: мокрым деревом, нагретой за вчера землёй и чем-то горьковатым, как предчувствие. Ветер с Оки нёс запах мокрой земли, нагретой за день, но ещё не успевшей остыть, и от этого казалось, что весь мир дышит. Олег вышел из терема, вдохнул влажный воздух и направился к брату. Сапоги хлюпали по размокшей бревенчатой мостовой, и капли, срываясь с крыш, падали на плечи, оставляя тёмные пятна на тёмно-синем кафтане.

Юрий сидел в трапезной – завтракал. Перед ним стояла миска с кашей, горшочек мёда и кружка с квасом. Выглядел он усталым – под глазами залегли тени, а на лбу – глубокая складка, которая появлялась только когда он не спал ночами. При виде Олега он отодвинул миску, жестом отпустил слугу и устало потёр переносицу.

– Олег? – он поднял брови, и в голосе его послышалось удивление. – Ты чего в такую рань?

– Дело есть, брат.

Олег сел напротив, не дожидаясь приглашения. Юрий кивнул – мол, говори. Но прежде чем Олег успел открыть рот, Юрий взял ложку, повертел – и не глядя отложил в сторону. Пальцы его на мгновение сжали край стола, потом разжались. Жест был нервным, и Олег понял: брат уже догадывается, о чём пойдёт речь.

– Тихон Ломака говорит, что для ремонта стен нужно разрешение Гостомысла. Ты знаешь об этом?

Юрий поморщился, словно у него заболел зуб. Его пальцы сжали край скатерти, и он несколько мгновений молча смотрел в стол, прежде чем поднять глаза на брата.

– Знаю. Гостомысл – боярин старый, при батюшке ещё в думе сидел. Он за постройки отвечает испокон веку. Таков порядок.

– Порядок, при котором стены гниют десять лет? – сухо заметил Олег. Он подался вперёд, положив локти на стол, и голос его стал тише, но твёрже. – Брат, я не прошу тебя воевать с ним. Я прошу только одного: дай мне право нанимать мастеров напрямую. Без боярского слова. Я не прошу казну – я прошу только твоего имени.

Юрий отодвинул миску, взял кружку с квасом, отпил – медленно, словно собираясь с мыслями. Потом вытер усы тыльной стороной ладони и посмотрел на Олега долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде читалась усталость, но и что-то ещё – может быть, надежда.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что этот порядок нужно менять. Или хотя бы обойти. – Олег не отводил глаз. – Я знаю, что Гостомысл будет против. Я знаю, что он будет мстить. Но если мы будем ждать, пока он даст разрешение, – стены рухнут раньше, чем враг подойдёт к воротам.

Юрий долго молчал. Он крутил в пальцах край скатерти, и Олег видел, как его пальцы – крепкие, привыкшие к мечу – сжимались и разжимались. В углу, за спиной Юрия, мерно потрескивала свеча – и тишина в горнице была такой плотной, что слышно было, как на посаде кричит петух.

– Я дам грамоту, – сказал он наконец, и голос его был глухим, но твёрдым. – Сегодня же. Но, Олег… – он посмотрел на брата тяжело, с тревогой, и в этом взгляде Олег увидел то, что редко показывал Юрий: страх. Не за себя – за брата. – Гостомысл этого так не оставит. У него люди везде. Он будет мстить.

– Пусть мстит, – спокойно ответил Олег. – Лишь бы не мешал. А если будет мешать – я найду способ остановить его.

Юрий покачал головой, но спорить не стал. Он кликнул писца, велел принести бересту и воск. Олег смотрел, как брат диктует грамоту – твёрдо, чётко, без колебаний, – и думал о том, что этот человек, при всех его сомнениях и усталости, всё-таки на его стороне. И это было важнее любых грамот.

Когда грамота была готова и скреплена княжеской печатью, Юрий протянул её Олегу. Тот взял её, развернул, пробежал глазами по строкам, потом бережно свернул и убрал за пазуху – к самому сердцу.

– Держи. – Юрий положил руку на плечо брата, и это прикосновение было тёплым, почти отеческим. – И будь осторожен. Ты мне нужен живым.

– Спасибо, брат.

Олег уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. Он помедлил, глядя на брата, и сказал, чуть наклонив голову:

– Брат, у меня есть ещё одна просьба.

Юрий поднял глаза, устало, но внимательно.

– Говори.

– У меня есть Жданко. Молодой, верный, ходит за мной по пятам, носит меч. Всегда рядом, всегда на подхвате. Он – не просто дружинник. Я хочу, чтобы он был при мне. Отроком. Оруженосцем. Запиши его в княжью дружину официально. Как сына Горислава.

Юрий удивлённо приподнял бровь и, помолчав, усмехнулся краем губ:

– Мне мелочь, а ему – служить тебе?

Олег спокойно встретил его взгляд:

– Для тебя, может, и мелочь. Для него – всё. И для меня – тоже. Я хочу, чтобы он был со мной не как слуга, а как тот, кто при мне. По праву, а не по случаю.

Юрий долго смотрел на брата, затем молча кивнул и глянул на писаря, стоявшего у двери:

– Ты слышал. Когда закончишь с грамотой, выйди вслед за князем и расспроси его, как записать того отрока. Чтобы по справедливости и по порядку.

Олег коротко поклонился брату и вышел.

На выходе из терема его догнал писарь – молодой, с берестой в руках, и перехватил на крыльце, чуть запыхавшись.

– Княже, – сказал он, – Юрий Игоревич велел записать твоего дружинника. Сказал: «Пиши Жданко, сын…» – он запнулся, глядя на Олега. – Как отчество у него?

Олег обернулся к Жданко. Тот стоял, приоткрыв рот, и его лицо было растерянным – как у человека, который слышит слова, но не может ухватить их смысл. Он переводил взгляд с Олега на писаря, с писаря на бересту, и его пальцы, сжимавшие край перевязи, дрожали мелкой, заметной дрожью. Он явно не понимал, о чём речь. Зачем записывать? Зачем отчество? Он же просто дружинник.

– Жданко, сын… – Олег тоже запнулся и посмотрел на него. – Ты говорил, отец твой дружинником был. Как звали?

– Горислав, – выдохнул Жданко, и в его голосе послышалось удивление. Он всё ещё не понимал, к чему этот вопрос.

Олег кивнул писарю:

– Пиши: Жданко, сын Горислава. Оруженосец при мне.

Слова упали в утреннюю тишину, и Жданко замер. Он моргнул. Потом ещё раз. Оруженосец? При князе? Это же не просто слова. Это грамота. Это имя в списке. Это признание.

Его лицо, ещё мгновение назад растерянное, начало меняться на глазах. Он не мог произнести ни звука. Он просто стоял и смотрел на Олега, и в его глазах, обычно спокойных и немного удивлённых, вспыхнул свет. Он понял. До него дошло, что он больше не «тот парень, который ходит за князем». Он – тот, кого вписали в грамоту. Тот, кого запомнили. Тот, чьё имя и имя отца теперь есть у великого князя.

Пальцы его, дрожавшие ещё минуту назад, сжались в кулаки – не от гнева, а от того, что он сдерживал себя, чтобы не закричать от восторга. Он не сказал ни слова, но глаза его сияли так, что Олег почувствовал это спиной. И плечи его – те самые, всегда чуть сгорбленные, – вдруг расправились, будто он впервые в жизни встал в полный рост.

Писарь уже выводил буквы на бересте, и Жданко не мог отвести взгляд от того, как появляется его имя. «Жданко, сын Горислава. Оруженосец при князе Олеге Ингваревиче. Подпись и печать Юрия Игоревича».

– Ты чего хотел? – усмехнулся Олег, глядя на него. – Ты за мной по пятам ходишь уже не первый день. Всё знаешь, всё подсказываешь. Справишься?

– Справлюсь, княже, – выдохнул Жданко, и его голос, обычно тихий и ровный, вдруг стал глубже, твёрже. Он не улыбнулся – он просто стоял и смотрел, но в этом взгляде было больше, чем в любой улыбке.

Олег хлопнул его по плечу и пошёл дальше.

А Жданко остался стоять на крыльце, глядя на берестяную грамоту, которую писарь уже сворачивал, чтобы отдать на хранение. Он не мог отвести взгляд от того, как буквы складывались в его имя. Он не знал, что он чувствует. Но он знал, что это – важнее любого меча.

Он спустился с крыльца и зашагал к Тихону. Утро все ещё было серым, дождливым – мелкая морось висела в воздухе, оседала на волосах, на ресницах, на ворсе кафтана, заставляла всё пахнуть острее и чище. Пахло мокрым деревом, влажной землёй и свежестью – той особенной, какая бывает только в мае, когда природа ещё не устала от жары. Олег поднял воротник, но холода не чувствовал – внутри горел ровный, спокойный огонь.

У восточной стены уже собрались люди. Тихон расхаживал перед строем, раздавая указания. При виде Олега он оборвал себя на полуслове и шагнул навстречу.

– Княже! Я уж думал, не придёшь.

– Я обещал – я пришёл. – Олег вынул из-за пазухи грамоту, развернул. – Вот. Юрий Игоревич дал право нанимать мастеров напрямую. Без боярского слова. Можешь работать.

Тихон взял грамоту, поднёс к глазам. Он читал медленно, шевеля губами, водя пальцем по строкам, – видно, грамота давалась ему нелегко. Олег стоял, сложив руки на груди, и ждал. Вокруг, за его спиной, уже собрались мужики – кто-то переминался, кто-то перешёптывался. Наконец Тихон выдохнул – словно держал воздух всё время чтения – и поднял глаза на Олега. В них мелькнуло что-то похожее на торжество.

– Стало быть, Гостомысл – в сторону?

– В сторону, – подтвердил Олег. – По крайней мере, пока.

Тихон свернул грамоту, бережно убрал за пазуху и похлопал по ней ладонью – жест, означающий «теперь моё». Потом повернулся к мужикам и крикнул:

– Добро. Тогда начнём!

И работа закипела.

Дождь не помешал – наоборот, прибил пыль, и воздух стал чистым, промытым. Мужики работали споро, с огоньком, словно грамота, которую Олег предъявил Тихону, освободила не только мастера, но и их самих. Они меняли подгнившие брёвна, подтёсывали пазы, забивали мох в щели. Топоры стучали в унисон – размеренно, тяжело, как одно большое сердце. Пахло свежей щепой, смолой, мужским потом и мокрой землёй – запахи смешивались, создавая тот особенный дух работы, который Олег помнил ещё по армейским стройкам.

К обеду восточное прясло преобразилось. Три новых венца легли на место – ровно, плотно, без щелей. Ещё два дня – и можно будет переходить к надвратной башне.

Олег работал вместе со всеми. Тело уже не болело так, как вчера, – мышцы привыкали, наливались силой. Он чувствовал, как топор ложится в ладонь, как дерево поддаётся удару, как летят щепки – светлые, пахучие, – и в этом чувстве было что-то древнее, почти ритуальное. Так работали его предки. Так работали все князья до него – не в теремах, а в поле и на стенах.

В полдень объявили перерыв. Мужики расселись на брёвнах, достали припасы: хлеб, варёное мясо, лук, квас в глиняных кувшинах. Пахло едой, дымом от костра, который развели тут же, у стены, чтобы согреть воду для взвара. Олег сел вместе со всеми, взял свою краюху хлеба и кусок солонины – жёсткой, волокнистой, но невероятно вкусной.

К нему подсел Корней. Он жевал хлеб медленно, задумчиво, глядя куда-то в сторону реки, и Олег заметил, как его пальцы – сильные, привыкшие к луку – сжимали краюху хлеба, словно он искал опору.

– Княже, – сказал он негромко, – дозволь спросить.

– Спрашивай.

– Ты вот вчера говорил – стены не спасут. А сегодня работаешь на стенах. Зачем?

Олег откусил хлеба, прожевал. Хлеб был грубым, с отрубями, но вкусным – таким, какой пекут в русских печах, на закваске, с хрустящей коркой и мягкой, ноздреватой серединой.

– Я не верю в стены, – сказал он. – Но я верю в людей. Если я не приду на стены – люди не пойдут за мной в лес. А если не пойдут в лес – они погибнут здесь. Понимаешь?

Корней помолчал, дожёвывая. Его глаза, обычно спокойные, на мгновение стали глубокими, словно он вспоминал что-то очень личное.

– Понимаю, – сказал он. – Ты как тот плотник, что строит мост, а сам знает: мост сгорит. Но люди-то по мосту перейдут.

– Примерно так, – кивнул Олег. – Только я надеюсь, что мост не сгорит. Или сгорит, но не сразу.

Корней вдруг усмехнулся – скупо, краем рта, но искренне. Он отломил ещё кусок хлеба и сказал, глядя в сторону реки:

– Странный ты князь, Олег Ингваревич. Другие князья говорят: «Мы победим». А ты говоришь: «Мы проиграем, но не сразу». И от этого – веришь тебе больше.

Олег ничего не ответил. Он смотрел на мужчин, сидящих на брёвнах, – на их усталые, но довольные лица, на их руки, испачканные смолой и глиной, на их спины, которые завтра снова будут гнуться под тяжестью брёвен. Вот они – люди, которых он должен спасти. Не всех. Но хотя бы часть. Хотя бы тех, кто сможет уйти в лес и начать войну заново.

После обеда работа продолжилась. К вечеру Тихон объявил, что восточное прясло готово. Мужики расходились, получая плату, – Олег расплачивался из своего кошеля, отсчитывая резаны в нагруженные ладони. Серебро переходило из рук в руки – маленькие, тёмные монетки с неровными краями, – и каждый раз Олег ловил на себе взгляд: удивлённый, благодарный, иногда недоверчивый. Князь, который платит, как обещал. Такого здесь не помнили.

Когда последний работник ушёл, к Олегу подошёл Тихон. Он был уставшим, но довольным – прищуренный глаз блестел, в бороде застряли свежие щепки. Он остановился рядом, вытер руки о фартук и посмотрел на Олега с той смесью уважения и облегчения, которая бывает у людей, которые наконец-то увидели, что их услышали.

– Завтра, княже, начнём надвратную башню. Там работы больше, но если дашь людей – управимся за седмицу.

– Дам, – сказал Олег. – И ещё: я говорил с Доброгой. Он сделает новые петли и засовы для ворот. Крепкие. Такие, что тараном не выбьешь.

– Добро. – Тихон помолчал, потом добавил тише, так, чтобы слышал только Олег: – А Гостомысл-то? Он ведь не успокоится. Ты у него из рук дело вырвал. Он такого не прощает. У него люди везде, он везде уши имеет. Если он узнает, что я работаю без его ведома – он меня со света сживёт.

– Пусть приходит. Я готов. – Олег положил руку на плечо Тихона, и тот вздрогнул – не от страха, от неожиданности. – Если он придёт к тебе – скажи, что я приказал. Скажи, что ты выполняешь княжескую волю. И не бойся. Я не дам тебя в обиду.

Тихон покачал головой – то ли с сомнением, то ли с восхищением. Потом кивнул, и в его прищуренном глазу мелькнула искра надежды.

– Добро, княже. Тогда завтра – за башню.

И пошёл к себе на пристань, тяжело ступая по мокрой траве.

Вечером Олег стоял у костра с Корнеем и Жданко. Дождь кончился, небо расчистилось, и над городом зажглись первые звёзды – яркие, холодные, равнодушные. Костёр потрескивал, выбрасывая в темноту снопы искр, и искры эти улетали вверх, к звёздам, словно хотели стать ими. Пахло дымом, смолой и рекой – привычный, уютный запах, который Олег уже начинал считать родным.

– Ты сегодня Гостомыслова холопа отшил, – сказал Жданко. Он подбросил в костёр сухую ветку и смотрел, как она загорается, охваченная огнём. – А он ведь не просто так приходил. Он тебя прощупывал.

– Знаю, – сказал Олег. – Потому и не пошёл.

Корней, сидевший на бревне и чистивший нож, поднял глаза. Он сплюнул в костёр – коротко, по-военному, – и вытер лезвие о колено.

– Берегись его, княже. У Гостомысла длинные руки. И память длинная. Он не прощает тех, кто перешёл ему дорогу. Я слышал, он уже начал собирать на тебя «сведения». Кто-то из его людей приходил к Еремею, расспрашивал про запасы. Кто-то – к Доброге, про кузню. Он копает, княже. Глубоко копает.

– У меня тоже память длинная, – спокойно ответил Олег. – И руки не короче, чем у него.

Они помолчали. Костёр трещал, ветер шевелил верхушки берёз, где-то далеко лаяла собака. Жданко вдруг зевнул – широко, от души, потянулся так, что хрустнули кости, – и сказал:

– Я вот что думаю, княже. Ты за эти дни больше сделал, чем иные князья за год. Кузня, стены, дружина… Что дальше-то?

Олег посмотрел в огонь. Пламя плясало на поленьях, лизало их, обнимало, пожирало. В его отсветах лицо Олега казалось выкованным из меди – резким, твёрдым, неподвижным.

– Запасы, – сказал он. – И лес. Завтра поговорю с Еремеем о зерне. А потом – пойдём искать место в лесу.

– В лесу? – Жданко поднял брови. – Зачем?

– Чтобы было куда уйти. Когда всё это, – он обвёл рукой город, стену, костры на посаде, – будет гореть.

Жданко переглянулся с Корнеем. Корней ничего не сказал – только кивнул, медленно и веско.

– Я пойду с тобой, княже, – сказал он. – В лес. Если надо будет.

– И я, – подхватил Жданко. – Я тебя одного не оставлю.

Олег посмотрел на них – на этих двух людей, которые ещё неделю назад не знали его, а теперь готовы были идти за ним неизвестно куда, – и почувствовал, как в груди разливается тепло. Не то, что от костра. Другое.

– Спасибо, – сказал он просто.

И они остались у костра – втроём, под звёздами, в тишине, которая была дороже любых слов.

Поздним вечером Олег сидел у себя в горнице и писал на бересте. Свеча потрескивала, тени плясали по бревенчатым стенам. За окном было темно, только звёзды мерцали над частоколом.

Он писал, медленно выводя буквы писалом:

Кузня – меха сделаны. Закалка в масле опробована. Доброга начал делать наручи. Сын его, Семён, – взять в ученики, как поправится.

Стены – восточное прясло сделано. Завтра – надвратная башня. Грамота от Юрия получена. Гостомысл в ярости – ждать удара.

Дружина – учения каждый день. Стоян ведёт. Костяк верных людей растёт: Жданко, Корней, Стоян, Ивашка, Родя, Лука.

Запасы – поговорить с Еремеем. Зерно, солонина, крупы. Начать делать тайные склады.

Лес – пойти смотреть место. Корней поведёт. Не откладывать.

Разбойники – навестить снова. Лют и Щур знают лес. Могут пригодиться.

Гостомысл – главный враг внутри. Следит, копает, будет мстить. Осторожнее. Не давать повода. Но и не уступать.

Он отложил писало, потёр глаза. Пальцы пахли дымом и смолой – запах, который он теперь носил с собой постоянно.

Год. Может, меньше. Я проиграю. Но я сделаю так, что они запомнят эту землю.

А пока – шаг за шагом. Стены. Мечи. Люди. Запасы. Лес.

Он задул свечу, и тьма поглотила горницу. Завтра – новый день. Новые дела. Новые опасности.