Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Глава 10. Дымы на горизонте

Весть пришла на рассвете.

Олег вернулся из «Медвежьего угла» только вчера – уставший, пропылённый, но довольный. Лагерь был в порядке. Лют и Щур своё дело знали. Запасы пополнены, тайники проверены, люди обучены. Можно было выдохнуть – хотя бы на день, хотя бы на несколько часов. Он лёг спать поздно, провалился в тяжёлый сон без сновидений и не слышал, как в предрассветных сумерках к воротам детинца прискакал гонец.

В дверь застучали громко, настойчиво, с той особенной тревожной дробью, которую невозможно спутать ни с чем. Так стучат, когда случилось что-то страшное.

Олег проснулся мгновенно – сказалась старая армейская привычка. Он вскочил с лежанки, на ходу запахивая кафтан, и распахнул дверь. Холодный утренний воздух ударил в лицо, принёс запах реки, дыма и мокрой земли. Над Окой ещё лежал туман – густой, белёсый, похожий на вату.

На пороге стоял Мирослав. Старый воевода был бледен, губы плотно сжаты, а глаза горели мрачным, тревожным огнём. Кольчуга на нём была надета наспех: один ремень болтался у пояса, второй перекручен. Он тяжело дышал – видно, бежал всю дорогу от ворот.

– Княже, – сказал он, и голос его прозвучал глухо, как дальний гром. – Дозоры вернулись. Монгольский авангард двинулся к Воронежу. Разъезды идут по всем дорогам. Основные силы стягиваются к границе.

Олег почувствовал, как внутри всё холодеет. Не от страха – от осознания. Вот оно. Началось.

Он стоял на пороге, босой, в распахнутом кафтане, и смотрел на Мирослава. В голове проносились обрывки мыслей – быстрые, рваные. Три с лишним месяца. Я думал, у меня есть год. Я читал, что Батый пошёл на Русь в декабре 1237-го. Сейчас – конец августа. Значит, у меня – три месяца. Может, меньше. А может – и больше. Я не знаю. И это хуже всего.

– Где именно? – спросил он, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

– У Воронежа. Там, где был их стан. Мы думали, это разведка, а это был авангард. Теперь двинулись основные силы. Идут на запад. На нас. – Мирослав говорил быстро, отрывисто. – Гонец прискакал час назад. Конь под ним пал у ворот – загнали, еле отходили.

– Сколько?

– Много, княже. Очень много. Дозорные говорят – тьма. Тысячи. Десятки тысяч. Конница, обозы, осадные машины. Вся степь в дымах. Гонец сказал: когда он поднялся на холм у Воронежа, он увидел море огней. Как будто вся степь горит. И гул – такой, что земля дрожит за версту.

Олег закрыл глаза. На мгновение он увидел то, что видел раньше только в книгах: бескрайнее море всадников, затянутое серой пеленой дыма, и землю, дрожащую от удара десятков тысяч копыт. Теперь это было не в книгах. Теперь это было здесь.

Тьма. Десятки тысяч. А у меня – три десятка дружинников, две дюжины ополченцев, стены, которые не достроены, и тайники, которые не до конца пополнены. У меня лично. А сколько у Юрия? Две сотни дружины – это он знал. Бояре – кто сколько даст. Городское ополчение – тысячи, но плохо вооружённые. Память тела молчала. Летописи молчали. Никто не знал точного числа. Даже Юрий.

Он открыл глаза и заставил себя думать. Не чувствовать – думать. Эмоции – это роскошь, которую командир не может себе позволить.

Что сделано за эти месяцы? Кузня: Доброга выковал двадцать три новых меча, полсотни гранёных наконечников, три дюжины наручей. Котлы для дёгтя готовы. Стены: восточное прясло перебрано полностью, южное – наполовину, северное – начато. Ров углублён, надолбы поставлены с востока. Запасы: зерна – около тридцати берковцев с учётом обмолота нового урожая, вяленого мяса – полтонны, сушёных грибов и ягод – три бочки. Соль – большой запас, Еремей расстарался. Дружина: тридцать шесть человек обучены держать строй, бить из засады, отступать без паники. Ополчение: полсотни мужиков прошли начальную подготовку. Лес: лагерь готов, тайники пополнены, тропы проверены, ловушки поставлены.

Что не сделано? Многое. Но у меня есть ещё время. Сколько – не знаю.

Спокойно. Ты знал, что это случится. Ты готовился. У тебя есть план.

– Буди Юрия. Буди бояр. Всех – в терем. Сейчас же.

– Уже, – кивнул Мирослав. – Я разослал людей.

– Добро. Я сейчас приду. И, Мирослав… пошли кого-нибудь к Жданко. Пусть поднимает моих людей. Всех. Корнея, братьев, Фрола, Демьяна. Чтобы были у дружинной избы через час.

Мирослав кивнул и исчез в тумане.

Олег закрыл дверь и на мгновение прижался лбом к холодному дереву. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Он заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Паника отступила на шаг, дала место холодной, расчётливой сосредоточенности.

Он оделся быстро, но тщательно. Кафтан – тёмный, без вышивки. Пояс с мечом. Сапоги – разношенные за эти месяцы по лесным тропам. Сегодня ему не нужно было выглядеть князем. Сегодня ему нужно было быть командиром.

Он вышел из дома. Город только просыпался. Дымы над крышами, петухи, мычание коровы. Баба несла ведро с водой. Мальчишки бежали к реке. Всё было как обычно. И это было страшнее всего.

Они ещё не знают. А через несколько месяцев здесь будет пепел.

Он пошёл к терему.

В тереме уже собрались люди. Палата была полна – бояре сидели вдоль стен, плечом к плечу. Гостомысл, как всегда, занял место ближе к столу. Добрыня Лукич сидел у стены, поглаживая седую бороду. Мирослав стоял у двери, скрестив руки на груди.

Юрий стоял у стола, уперев в него руки, и смотрел на вошедшего брата тяжёлым, давящим взглядом. За те месяцы, что Олег провёл в этом мире, Юрий постарел на несколько лет – морщины у глаз стали глубже, в бороде прибавилось седины, плечи опустились.

Олег прошёл в центр палаты. Помедлил. Потом заговорил – негромко, но так, что каждое слово падало в тишину, как камень в воду.

– Монгольский авангард двинулся к Воронежу. Разъезды идут по всем дорогам. Основные силы стягиваются к границе. Их тьма. Десятки тысяч. Конница, обозы, осадные машины. У нас есть время. Но сколько – я не знаю.

По палате пробежал гул. Бояре зашептались, задвигались. Кто-то охнул. Кто-то перекрестился.

– Что будем делать? – спросил Юрий, глядя на Олега.

– Мы не удержим город. Не в открытом поле. Не за стенами. Их слишком много. У них лучшая конница в мире. У них осадные машины, которых мы никогда не видели. Они прошли полмира – и никто их не остановил. Мы не остановим тоже.

По палате пробежал новый гул – громче, тревожнее.

– Но мы можем задержать их. Можем нанести им такой урон, что они запомнят. Можем выиграть время – чтобы увести людей в лес.

– Опять лес! – Гостомысл поднялся, тяжело опираясь на стол. Его лицо налилось багровым румянцем, пальцы, унизанные перстнями, сжали край столешницы так, что побелели костяшки. – Ты, княже, всё о бегстве толкуешь. А где твои ловушки, о которых ты столько твердил? Где эти ямы, где «чеснок»? Мы их не видели! Ты говоришь – готовься, готовься. А где результат? Где хоть одна монгольская голова?

Олег повернулся к нему. Взгляд его был тяжёлым, холодным – как у человека, который больше не намерен терпеть возражения. Он шагнул к столу, и Гостомысл невольно отступил на полшага.

– Ты хочешь увидеть результат, боярин? – голос Олега был тихим, но в нём звенела сталь. – Ты хочешь увидеть монгольскую голову? Я принесу её тебе, если она тебе так нужна. Но когда эта голова окажется на твоём столе – ты поймёшь, что враг уже у ворот. И что твоя вчерашняя спесь тебе не поможет.

По палате прошёл гул. Бояре переглянулись.

– Ты… – начал Гостомысл, но не договорил.

– Сядь, боярин, – сказал Юрий негромко, но так, что Гостомысл осёкся на полуслове. – Олег, продолжай.

Олег перевёл дыхание, повернулся к остальным.

– Мы будем биться. Но не в открытом поле, где нас перебьют за час. Мы будем биться с умом. Засады. Ловушки. Ночные вылазки. Мы сделаем так, что каждый шаг по нашей земле будет стоить им крови. А потом – уйдём. В лес. Где они нас не найдут. И оттуда будем бить снова.

– А город? – спросил старый Ратмир, бывший воевода. Он сидел на лавке, опираясь на клюку, и смотрел на Олега из-под нависших седых бровей.

– Город – это не стены. Город – это люди. И если мы спасём людей, мы спасём Рязань. Даже если стены сгорят.

Юрий помолчал. Потом поднял голову. Он провёл ладонью по лицу – устало, тяжело – и обвёл взглядом палату.

– Будем делать и то, и другое. Стены – готовить к осаде. Людей – готовить к отходу. Олег, я даю тебе полную власть над подготовкой отхода. Бояре пусть помогают. А кто будет мешать, – он посмотрел на Гостомысла, – тот ответит передо мной. И не словом – головой.

Гостомысл поджал губы, но смолчал. Только пальцы его, унизанные перстнями, нервно сжали край стола.

– Все свободны, – сказал Юрий. – Олег – останься.

Когда бояре вышли и дверь затворилась, Юрий опустился на лавку. Он выглядел смертельно уставшим – не столько телом, сколько душой. Некоторое время он молчал, глядя в стену. Олег стоял напротив, ожидая.

– Садись, брат.

Олег сел. Юрий поднял на него глаза – тёмные, глубоко посаженные, полные той особенной тревоги, которую может понять только человек, отвечающий за жизни тысяч людей.

– Скажи мне честно, – произнёс он. – Ты правда веришь, что Рязань падёт?

– Верю, – сказал Олег. – Я знаю это так же твёрдо, как то, что солнце встаёт на востоке.

– И ничто не спасёт? Стены? Дружина? Молитвы?

– Стены задержат их на несколько дней. Может, на неделю. Дружина погибнет – если мы бросим её в открытый бой. Молитвы… – Олег покачал головой. – Я верю в Бога. Но я верю и в то, что Он помогает тем, кто сам что-то делает.

Юрий долго молчал. Потом встал, подошёл к окну. Свет, проникавший сквозь затянутый пузырём проём, падал на его лицо неровными полосами. Он постоял, глядя на просыпающийся город, потом обернулся.

– Я дам тебе всё, что смогу, – сказал он. – В княжеских клетях есть шерсть – двадцать тюков, лежит без дела. Забирай. Сошьёте зимнюю одежду для лесного лагеря. Гвозди, скобы, инструменты – всё, что Тихону нужно, – забирай. Железо – Доброге, сколько сможет увезти. И соль. – Он обернулся. – Ты говорил, соль нужна для мяса. Бери серебро из казны, закупай у купцов, сколько найдёшь. Я дам грамоту.

Олег слушал и чувствовал, как в груди разливается странное тепло – смесь благодарности и горечи.

– Ты много даёшь, брат. Гостомысл узнает.

– Гостомысл пусть подавится, – отрезал Юрий. – Я – великий князь. И я хочу, чтобы хоть кто-то выжил.

Он вернулся к столу и сел напротив Олега.

– И ещё, – сказал он. – Моя дружина. У меня две сотни всадников. Обучены биться в поле, но не умеют тому, чему учишь ты. Засадам. Отходам. Лесному бою. Я хочу, чтобы ты взял их в обучение. Хотя бы сотню. Успеешь?

– Успею, – сказал Олег. – Но мне нужны будут помощники. Корней – он лучший стрелок в моей дружине. Стоян – он ведёт учения. Я назначу их наставниками.

– Назначай кого хочешь. – Юрий махнул рукой. – Делай что должен.

– И ещё. – Олег подался вперёд. – На подступах к городу нужно сделать ловушки. Волчьи ямы с кольями – чтобы конница не прошла. Надолбы – брёвна, врытые под наклоном. «Чеснок» разбросать по всем полям – Доброга наковал уже сотни. Перекопать восточное поле – пусть монголы не смогут подтащить осадные машины. И вкопать заострённые колья перед рвом – как ежи против конницы.

– Заострённые колья? – переспросил Юрий.

– Врытые в землю, под углом, остриями в сторону врага. Конь налетит – проткнёт грудь. Всадник упадёт. Они замедлятся. А нам нужно максимальное замедление.

Юрий помолчал, обдумывая. Потом кивнул.

– Делай. Люди у Тихона есть, лес найдём. Я распоряжусь.

– И вот ещё что, – сказал Олег. – Когда придёт время уходить… твоя семья. Княгиня, дети. Я хочу, чтобы ты разрешил мне забрать их в лес. Заранее. Пока враг не подошёл к стенам.

Юрий долго молчал. Потом посмотрел на Олега, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Не за себя – за жену и детей.

– Ты правда веришь, что мы не удержим город?

– Верю.

– Тогда забирай. Как только начнётся осада – увози их. Я останусь на стенах. С дружиной. С теми, кто не захочет уйти.

– Я знаю, что ты останешься, – сказал Олег. – Поэтому и прошу.

Юрий встал. Олег встал тоже. Братья стояли друг напротив друга – старший и младший, князь и воин.

– Делай что должен, – повторил Юрий. – А я буду держать город, сколько смогу.

Олег шагнул к нему и обнял – крепко, по-мужски. Юрий ответил на объятие, и Олег почувствовал, как напряглись его плечи – как у человека, который готовится к самому страшному в своей жизни.

– Храни тебя Бог, брат, – сказал Олег.

– И тебя, – ответил Юрий. – И всех, кто с тобой.

Олег вышел из терема. На крыльце его ждал Мирослав. Старый воевода стоял, прислонившись плечом к столбу, и смотрел на Олега с тем выражением, которое бывает у людей, знающих, что впереди – тьма.

– Ну что, княже?

– Всё, – сказал Олег. – Теперь у нас есть всё, что нужно. Кроме времени.

Весь оставшийся день Олег провёл на ногах. Он был везде.

У дружинной избы уже ждали его люди. Жданко, Корней, братья Родя и Лука, Фрол, Демьян-бортник. Все шестеро стояли перед ним, и лица их были серьёзны.

– Вы уже знаете, – сказал Олег.

– Знаем, – ответил за всех Корней. – Монголы идут.

– Через несколько месяцев они будут здесь. Мы не удержим город. Но мы уйдём. Все, кто сможет. В лес. Сейчас главное – подготовить отход. Нужно отнести в лес последние припасы. Нужно проверить тропы. И ещё – нужно сделать так, чтобы в городе не осталось ничего, что могло бы пригодиться врагу.

– Это как? – спросил Жданко.

– Сейчас объясню. Но сначала – к Доброге. За мной.

В кузне, как всегда, было жарко. Но сегодня жар был другим – не рабочим, а лихорадочным. Доброга работал без остановки – молот его стучал ровно, размеренно, как сердце огромного зверя. Подмастерья сновали вокруг.

На наковальне лежал новый клинок. Рядом, на лавке, выстроились уже готовые: пять мечей, десяток гранёных наконечников, две пары наручей.

При виде князя кузнец отложил молот и вытер пот со лба.

– Здрав будь, княже. Слышал новости.

– Тогда ты понимаешь, что времени мало. Сколько ещё сможешь сделать?

– Мечей? Ещё пяток. Может, семь. Наконечников – сколько угля хватит. Но, княже… Если враг войдёт в город, всё это достанется ему. И мои мечи будут рубить наших же.

– Не будут. Всё, что не успеешь вывезти, – уничтожить. Мечи, которые не заберём, – сломать. Наконечники – утопить в колодце. А горн – залей водой, когда уйдём. Меха забери с собой. Они лёгкие, унесёшь. В лесу пригодятся.

Доброга долго смотрел на него. В его глазах читалась боль – боль мастера, который должен уничтожить свои творения. Потом кивнул – медленно, тяжело.

– Понял, княже. Сделаю.

– А пока – продолжай ковать. Каждый новый меч – это чья-то спасённая жизнь. – Олег понизил голос. – И вот ещё что. Твой сын Семён. Где он?

– Дома пока. На ноги встал.

– Забери его в кузню. Сегодня же. Когда придёт время уходить – уйдёте вместе.

Доброга посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на слёзы. Но он сдержался – только кивнул.

– Понял, княже. Спасибо.

Олег хлопнул его по плечу и вышел.

На стенах работа кипела. Тихон Ломака с мужиками заканчивал южное прясло. Рядом землекопы углубляли ров. Мужики работали молча, без обычных шуток и песен. Весть о монголах уже разнеслась по городу.

– Тихон! – окликнул Олег древодела.

Тот спустился с лесов, вытирая руки о фартук.

– Здрав будь, княже. Слышал, монголы идут?

– Идут. Поэтому слушай внимательно. Стены – продолжайте чинить. Но, кроме того, нужно сделать ещё кое-что. Ловушки на подступах. Волчьи ямы – глубокие, с кольями на дне. Замаскированные рвы, прикрытые дёрном. Надолбы – брёвна, врытые под наклоном, чтобы конница не прошла. «Чеснок» – у Доброги есть целый мешок, разбросайте по всем подходам. И ещё – перекопайте восточное поле. Пусть монголы не смогут подтащить осадные машины. И вкопайте заострённые колья перед рвом – остриями в сторону врага. Как ежи.

– Сделаем, княже. Но это ж сколько леса нужно…

– Бери из старых запасов. Всё равно их на стены не пустишь. А для ловушек – сгодятся. – Олег помолчал. – И ещё, Тихон. Когда придёт время уходить – ты уйдёшь с нами? С мужиками?

Тихон посмотрел на него долгим взглядом.

– Уйду, княже. И мужики уйдут. Мы тут все уже промеж себя говорили. Ты нас не бросил – и мы тебя не бросим.

Олег кивнул.

– Тогда готовьтесь. Но тихо. Всё, что нельзя будет унести, – уничтожить.

– Понял, княже. Сделаем.

В житницах Еремей готовил запасы к вывозу. Вяленое мясо, сушёные грибы, яблоки, зерно в мешках – всё это укладывалось в короба. Часть уже ушла в лес с Корнеем и братьями.

– Княже, я вот что думаю… Зерна у нас больше, чем мы унести сможем. Может, часть зарыть?

– В земле сохранится, если зарыть в бочках или в глиняных кувшинах. Есть у тебя такие?

– Есть, княже. Кадушки старые, смолой промазаны. Мы их из погребов вытащим. Туда зерно засыплем, закроем плотно – и в землю. До весны простоит, если от мышей уберечь.

– Добро. Зарыть – хорошо. Но так, чтобы враг не нашёл. На глубину не меньше трёх локтей. И сверху дёрном прикрыть. И людей дам. Сегодня же.

– Сделаю, княже, – кивнул Еремей. – Не подведу.

К вечеру город гудел, как растревоженный улей.

Новость о монголах разнеслась мгновенно. Люди выходили на улицы, собирались кучками, перешёптывались. Женщины плакали. Мужики спорили – кто-то кричал, что надо уходить, кто-то стучал кулаком по стене. Старики сидели на завалинках и молчали – они уже видели войну.

У торга несколько мужиков пытались силой отобрать зерно у перекупщиков. Зазвенело оружие. Кто-то закричал: «Бей боярских прихвостней!» Только появление дружинников остановило бунт.

Олег проходил через город и видел всё это. Он видел страх. Видел растерянность. Видел злость. Паника – это враг не меньший, чем монголы.

Он остановился посреди площади, у колодца, и громко, так, чтобы слышали все, сказал:

– Слушайте меня! Слушайте все!

Толпа затихла.

– Монголы идут. Но мы не беспомощны. У нас есть стены. У нас есть мечи. У нас есть лес. И у нас есть время. Каждый, кто хочет жить, – будет жить. Каждый, кто хочет биться, – будет биться. Но для этого нужно сохранять спокойствие. Не метаться. Не грабить. Не сеять панику. Слушайте десятских. Слушайте старост. Делайте, что велят. И мы выстоим.

Толпа молчала. Потом кто-то выкрикнул из задних рядов:

– А ты нас не бросишь, княже?

– Я буду с вами. До конца.

Кто-то из толпы крикнул «Слава князю!», и это подхватили другие. Голоса становились всё громче, и в них уже не было страха. Олег поднял руку, призывая к тишине.

– А теперь – расходитесь. Завтра с утра – всем на стены. Кто с топором – к Тихону. Кто с луком – к Корнею. Кто с кулаками – к Еремею, таскать мешки. Работы хватит всем.

Толпа зашевелилась и начала понемногу расходиться. Паника отступила. Лица стали спокойнее – недоверие сменилось надеждой, а страх – решимостью.

Поздней ночью Олег стоял на стене и смотрел на восток. Небо там было тёмным, но ему казалось, что он видит зарево. Далёкое, едва заметное, но неумолимо приближающееся. Зарево тысяч костров. Зарево войны.

Рядом встал Мирослав. Старый воевода оперся на бревно стены, глядя в ту же сторону, что и Олег.

– Не спится, княже?

– Не спится.

– Я тоже не сплю. Всё думаю. – Воевода помолчал, глядя в темноту. – Знаешь, я ведь много воевал. С половцами. С булгарами. Но такого… такого ещё не было.

– Это только начало.

– Знаю. – Мирослав посмотрел на него. – Но ты не бойся. Ты всё правильно делаешь. Я старый человек, я вижу: ты знаешь, что делать. И люди это чувствуют. Они за тобой пойдут.

Олег ничего не ответил. Он смотрел на восток и думал о том, что времени у него меньше, чем он рассчитывал. Или больше. Он не знал. И это было хуже всего.

Я не успею сделать всё, что планировал. Но я успею главное. Я спасу тех, кого можно спасти. А остальным – отомщу.

Где-то далеко, за лесом, за Воронежем, горели костры. Десятки тысяч костров. И каждый из них приближался.

Олег перекрестился – медленно, истово – и пошёл спать. Завтра предстоял тяжёлый день.

Глава 11. Первая кровь

Стычка произошла через месяц после того, как пришли вести о монголах.

Олег потом часто вспоминал эту дату – конец сентября 1237 года, преддверие зимы. День, когда всё изменилось. День, когда он впервые увидел врага не на миниатюрах и не в летописях, а воочию – и понял, что никакие книги, никакие научные статьи, никакие лекции не готовят к этому. Одно дело – знать по источникам, что монгольская конница была лучшей в XIII веке. Другое – увидеть её в двухстах шагах от себя, услышать свист стрел и крики раненых, почувствовать запах крови и конского пота.

Утро началось серым и пасмурным. Низкие облака висели над городом, обещая дождь, который всё никак не проливался – только морось висела в воздухе, мелкая, почти невидимая. Ветер с Оки приносил запах мокрой земли, прелых листьев и чего-то ещё – горьковатого, тревожного, – может, дыма далёких костров, а может, просто предчувствия беды.

Олег стоял на стене, кутаясь в плащ, и смотрел на восток. Там, за лесами, всё ещё поднимались дымы – теперь уже ближе, чем вчера. Война приближалась с каждым часом. Он чувствовал это физически – как нарастающий гул, как дрожь земли под ногами.

Вчера они были за Воронежем. Сегодня – на полпути к Рязани. Завтра будут здесь. А у меня ещё ничего не готово.

Он одёрнул себя. Это было неправдой. Стены усилены. Ловушки расставлены. Запасы вывезены в лес. Люди обучены. Но ощущение, что он не успевает, не отпускало – и он знал, что это ощущение будет с ним до самого конца.

– Княже!

Олег обернулся. На стену, тяжело дыша, поднимался Жданко. Лицо его было бледным, глаза – расширенными.

– Что? – Олег шагнул к нему.

– Разъезд… вернулся… Стоян… У ворот. Говорит – монголы. В десяти верстах от города. У старого брода. Была стычка.

– Раненые?

– Есть. И убитые тоже. Много.

Олег не помнил, как добежал до ворот. Ноги несли его сами – через детинец, по бревенчатой мостовой, мимо кузни, где Доброга проводил его тревожным взглядом, мимо житниц, где Еремей замер с мешком зерна на плече.

У ворот уже собралась толпа. Люди стояли полукругом, молча, как стоят на похоронах. Слышно было только, как ветер треплет стяги на башне, да как всхрапывают уставшие кони.

Из разъезда, ушедшего вчера на восток, вернулось меньше половины. Семь человек из пятнадцати. Остальные – восемь – остались там, у старого брода.

Они спешились – вернее, слезли с коней, потому что некоторые едва держались в седле. Кольчуги порублены. Шлемы помяты. У одного дружинника – Ивашки – через всю щёку тянулась рваная рана, и парень то и дело прижимал к ней грязную тряпицу, пропитанную кровью. Другой держал руку на перевязи, и рука эта висела под неестественным углом. Третий – совсем молодой, безусый – сидел прямо на земле, обхватив голову руками, и плакал, не стесняясь слёз.

Никто не смеялся над ним. Никто не утешал. Все просто стояли и смотрели.

А впереди, на коне, сидел Стоян. Хмурый, мрачный Стоян. Он был цел – ни царапины, – но лицо его было серым, как пепел. Олег сразу понял: это не страх. Это шок.

– Тихо! – рявкнул Олег, и голос его перекрыл шум. – Тихо, я сказал! Раненые – в дружинную избу. Лекаря сюда. Быстро!

Толпа замерла.

Олег подошёл к Стояну. Тот спешился, опёрся о коня.

– Докладывай, – сказал Олег.

Стоян поднял на него глаза.

– Мы шли по тракту к Воронежу. Как ты велел. Дорога была пуста – ни души. Слишком тихо. Птицы не поют. А они… они ждали нас. У старого брода. С обеих сторон. Пропустили через брод и ударили в спину. Мы даже не видели их, пока первые стрелы не ударили.

– Сколько их было?

– Два десятка. Может, три. Мы не считали. – Стоян потёр лоб. – Они стреляют на скаку, княже. Мчатся во весь опор и бьют без промаха. Целят в коней. Мы потеряли трёх коней убитыми, ещё двух – ранеными, они еле дотащились. Кони падали, ломали строй…

– А потом?

– А потом они сделали вид, что отступают. Я вспомнил, чему ты учил. Кричал: «Стой! Ни с места! Щиты!» Но Ивашка рванулся. За ним – Влас и Прохор. Я кричал им: «Стой! Назад!» А потом те, что отступали, развернулись. Быстро. Очень быстро. Как будто и не убегали вовсе.

Он замолчал. Тишина повисла над площадью.

– Ивашку рубанули по лицу. Саблей. Я думал – всё. А он встал. Потому что рядом был Влас. У него уже рука была сломана, меч не мог держать. Но он бросился на того монгола – телом, плечом, сшиб его с коня. Крикнул: «За Рязань!» – и они покатились по земле. Тут подскочил второй. Полоснул Власа по горлу. Я видел, как он упал. Как кровь хлынула. Как он пытался что-то сказать – и не мог.

Стоян смахнул со щеки слезу – быстрым, злым движением.

– А Прохора – стрелой в спину. Когда пытался вытащить Власа. – Он выдохнул. – Восемь человек, княже. Из пятнадцати. Влас, Прохор, Добрыня-младший, Кузьма, два брата из Ожского… и ещё двое. Раненые вернулись по двое на конях, здоровые вели лошадей в поводу. Остальные – здесь.

По толпе прокатился гул. Кто-то из баб заголосил в голос. Мужики закрестились.

Олег стоял, сжимая кулаки. Восемь человек. Восемь жизней. Влас – рыжебородый весельчак, что ещё вчера шутил у костра. Прохор – коренастый, молчаливый. Добрыня-младший – совсем юный. Влас крикнул «За Рязань!» перед смертью. Как в былинах. Как в песнях, которые ещё не сложили.

Восемь человек. Не тысячи, что полегли бы у Воронежа, если бы Юрий вывел рать. Но и это – кровь. И это – только начало.

Он заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Паника отступила, сменившись холодной ясностью – той самой, что приходит перед боем.

– Ты всё правильно сделал, Стоян. Ты вывел людей. Ты сохранил строй. Если бы не ты – погибли бы все. Влас, Прохор, остальные – они погибли не зря. Теперь мы знаем: они бьют из засады. Они целят в коней. Они притворяются, что отступают. И мы больше не попадёмся.

Стоян поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на благодарность. Он кивнул – коротко, по-воински.

– Мы взяли одного, – добавил он. – Живого. Раненого. Стрела в плече, но идти может. Он в обозе, под охраной.

– Молодец. Раненых – к лекарю. Убитых – похоронить завтра с честью. Пленного – в поруб. Я допрошу его лично.

Он повернулся к толпе.

– Люди рязанские! Мы потеряли сегодня восьмерых. Восемь храбрых воинов. Они не прятались. Они не бежали. Влас перед смертью крикнул «За Рязань!» – и я хочу, чтобы вы это запомнили. Чтобы каждый из вас, кто пойдёт на стены, помнил: мы бьёмся за своих. За живых и за мёртвых.

Из толпы выкрикнули:

– Влас!

И другой голос подхватил:

– Прохор!

И третий:

– Добрыня!

Имена павших полетели над площадью, как знамёна. Олег подождал, пока стихнет.

– Враг силён. Враг хитёр. Но теперь мы знаем, как он воюет. И мы будем готовы. А сейчас – расходитесь по домам. Раненых – в дружинную избу. Мёртвых похороним завтра. Они погибли, защищая Рязань. И Рязань этого не забудет.

Толпа начала медленно расходиться. Олег повернулся к Жданко.

– Беги к Мирославу. Пусть собирает дружину. Через час – у терема. И пошли кого-нибудь к Тихону. Пусть готовит людей к отходу. И к Доброге – пусть начинает уничтожать то, что нельзя вывезти.

Жданко кивнул и исчез.

Допрос пленного Олег провёл лично.

В порубе пахло сыростью, прелой соломой, кровью и чем-то чужим – запахом степной полыни и конского пота. Пленный сидел в углу, на охапке соломы. Он был невысок, но коренаст. Одет в стёганый халат, пропитанный засохшей кровью в том месте, где стрела вошла в плечо. Лицо – широкое, скуластое, с раскосыми глазами и жидкой бородкой. На левой скуле темнел старый шрам. Глаза – тёмные, почти чёрные – смотрели на Олега без страха. Скорее с холодным, оценивающим любопытством.

Олег сел на перевёрнутую бадью напротив пленного. Рядом встал Жданко с факелом.

– Ты говоришь по-нашему? – спросил он.

Пленный молчал.

Олег повторил вопрос на половецком. Потом – на тюркском. Пленный не реагировал. Только едва заметно дёрнул уголком рта.

Не понимает. Или делает вид, что не понимает. Ладно, попробуем иначе.

Олег достал из-за пазухи кусок бересты и уголёк. Провёл линию – река Воронеж. Нарисовал несколько палочек – всадников. Обвёл кружком и вопросительно посмотрел на пленного.

Тот долго смотрел на рисунок. Потом медленно взял уголёк из рук князя и начал рисовать палочки. Много палочек. Гораздо больше, чем Олег ожидал. Десятки, сотни – береста заполнялась чёрточками. Закончив, он ткнул пальцем в свои палочки, потом в Олега, потом провёл ребром ладони по горлу. И – Олег заметил – сломал уголёк пополам, бросил обломки на земляной пол. Жест был понятен без перевода: «Конец».

Олег сглотнул. Их много. Очень много. И они идут.

Он взял новый уголёк и нарисовал солнце над горами, потом несколько кружков – луны. Вопрос: когда?

Пленный посмотрел на рисунок, потом на Олега. Показал три пальца.

Три. Три дня.

Олег почувствовал, как внутри всё холодеет. Три дня. Не недели. Не месяц. Три дня. Всего три дня до того, как орда встанет под стенами Рязани.

Но где-то в глубине, под слоем паники, шевельнулась мысль. Неуверенная, робкая. А может, не три дня? Может, три недели? Может, три месяца? Язык жестов – не грамота. Три пальца – это три чего угодно. Три луны. Три месяца. Октябрь, ноябрь, декабрь. Он же знал, он же читал, что Батый пошёл на Русь в декабре. Знал. Но сейчас – паника, кровь, крики, раненые – всё смешалось. И он не мог думать. Не мог вспомнить. Только смотрел на три пальца – и видел три дня.

– Почему так быстро? – спросил он вслух, хотя понимал, что пленный не ответит.

Но тот, кажется, понял интонацию. Он ткнул пальцем в свои палочки, потом – в рисунок реки, потом – в Олега. И снова провёл ребром ладони по горлу.

Олег встал.

– Охранять. Кормить, поить. Не бить. Он ещё пригодится.

Он вышел из поруба. Снаружи его ждал Мирослав.

– Что он сказал?

– Много. Три дня. Через три дня они будут здесь.

Мирослав перекрестился.

– Тогда надо спешить.

– Надо. Но сначала – разведка. Пошли ещё один разъезд на восток. Пусть узнают, где основные силы и как быстро они движутся. И пусть запомнят: от других княжеств помощи не будет. Владимир не ответил. Чернигов не ответил. Смоленск молчит. Мы одни.

– Я пошлю Корнея. Он лучший следопыт.

– Добро. – Олег помолчал, глядя на восточную стену, за которой лежало поле – ровное, открытое, идеальное для конницы. – А теперь – зови Тихона. И старост. И всех, кто может держать лопату.

Через час у восточных ворот собралось две сотни человек.

Олег вышел к ним без меча, с простой лопатой в руке. Рядом стоял Тихон – с мотыгой на плече. Люди смотрели на князя с недоумением: они привыкли, что он работает вместе со всеми, но сейчас, после стычки, после крови, после вести о том, что враг в трёх днях пути, – они ждали приказов. А он пришёл с лопатой.

– Слушайте меня, – сказал Олег, и голос его разнёсся над толпой. – Враг будет здесь через три дня. Их конница – лучшая в мире. Их осадные машины проламывают любые стены. Мы не победим их в открытом поле. Но мы можем сделать так, что это поле станет для них адом.