Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Олег ничего не ответил. Он стоял и смотрел на эту женщину – простую, немолодую, потерявшую мужа, – и чувствовал, как в груди что-то сжимается. Он кивнул. И отошёл.

Вечером он собрал всех у главного костра.

Это был не костёр в привычном понимании, а широкая яма, выложенная камнями, в которой рдели угли – целая гора углей, принесённых от кузни. Жар от них поднимался такой, что снег вокруг стаял на три шага, обнажив мёрзлую землю. Дыма почти не было – только лёгкое дрожание воздуха над ямой, и даже оно скрадывалось навесом из еловых веток. Но света угли давали достаточно – ровного, тёплого, малинового, – чтобы осветить лица людей, собравшихся вокруг.

Люди шли медленно. Выбирались из землянок, отрывались от работы, подходили ближе к жару. Свет углей падал на лица, выхватывая из темноты то чью-то седую бороду, то шрам через щёку, то глаза – усталые, но живые. Кто-то нёс детей на руках, кто-то опирался на плечо соседа. Они собирались не как толпа – как одна семья.

Олег встал так, чтобы все его видели. Угли освещали его лицо снизу, делая черты острыми, резкими. Он обвёл взглядом людей – своих людей, – и заговорил. Голос его был негромким, но в тишине слышался отчётливо, как удар колокола.

– Я хочу сказать вам то, что думаю. Я горжусь вами. Каждым из вас.

Люди зашевелились. Кто-то удивлённо переглянулся. Они не привыкли, чтобы князь говорил «горжусь». Ульяна вытерла глаза краем платка.

– Мы прошли через ад. Мы потеряли город. Наш город. Рязань. – Он сделал паузу, и само это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень. – Мы потеряли близких. Отцов, мужей, жён, детей. Мы потеряли всё, что у нас было. Всё обратилось в пепел.

Он замолчал, и тишина стала ещё глубже. Кто-то всхлипнул. Ульяна прижала ладонь к губам.

– Но мы не потеряли себя. Мы здесь. Мы живы. Мы дышим. Мы строим. Мы куём оружие. Мы растим детей. Мы хороним мёртвых – и заботимся о живых. Это не бегство. Это возрождение. Воз-рож-де-ни-е. Из пепла. Из ничего. Мы возрождаемся.

Он обвёл взглядом лица. Усталые. Измученные. Но живые.

– Враг силён. Его больше. Я не буду вам врать – их тысячи, а нас пока мало. Нас осталось две с половиной сотни. Из целого города. Но этого достаточно, чтобы начать. Мы уже доказали, что их можно бить. Мы положили под стенами Рязани тысячи их воинов. Слышите? Тысячи! Они не ожидали такого отпора. Они думали, что мы побежим. Что мы сдадимся. А мы не побежали. Мы стояли.

– Стояли! – выкрикнул кто-то из темноты. Кажется, Жданко, и его голос прозвучал как клич.

– И мы будем стоять дальше. Но не просто стоять. Мы будем усиливаться. Мы будем делать их жизнь сложной. Мы будем бить их там, где они не ждут. В лесу. В поле. На переправах. Ночью. Днём. Всегда. Мы будем мстить. И наша месть будет не слепой яростью, а холодным расчётом. Такой местью, которую они запомнят.

Люди загудели. Гул был негромким – одобрительным, глубоким. Кто-то начал хлопать. Один. За ним – второй. Третий.

– Веди, княже! – крикнул Жданко.

– Я поведу. Но мне нужны вы. Каждый из вас. Кто может держать топор – к Тихону. Кто может ковать – к Доброге. Кто может охотиться – к Люту. Кто может лечить – к лекарю. Кто может готовить – к Ульяне. Работы хватит всем. Никто не будет лишним. Никто не будет брошен. А когда придёт время – мы ударим. Не сегодня. Не завтра. Но ударим. Так, что земля задрожит.

Он замолчал. Тишина стояла такая, что слышно было, как осыпаются угли в яме. Потом кто-то начал хлопать. Один. За ним – второй. Третий. И вот уже все, кто мог, били в ладоши. Нестройно, неумело, но искренне. Это была не овация князю. Это была клятва. Клятва выжить. Клятва отомстить. Клятва возродиться из пепла.

На краю лагеря, под старой елью, в отдельной яме сидел Гостомысл. К нему приставили двух человек – из тех, кому Олег доверял безоговорочно. Боярина не пытали, не допрашивали – просто держали, ожидая княжеского суда. Олег решил: судить будет потом. Когда остынет. Когда перестанет видеть перед глазами открытые ворота и холопов Гостомысла, пытавшихся запустить врага в город. Сейчас у него не было времени на суды. Сейчас у него было время только на жизнь.

Глава 18. Возрождение. Часть 2

Евпатий, сын Льва, боярин рязанский, вернулся на пепелище через седмицу после падения города.

Он не знал точной даты. Даты больше не имели значения.

Отряд его – двадцать три человека, всё, что осталось от дружины, ушедшей с ним в Чернигов три месяца назад, – стоял на краю того, что когда-то было Рязанью. Кони всхрапывали, чуя запах гари, и этот запах был таким густым, таким плотным, что его, казалось, можно было потрогать руками. Снег здесь был не белым, а серым, перемешанным с пеплом, и под копытами коней он превращался в грязное, чёрное месиво. Люди молчали. Сам Евпатий смотрел на обугленные остовы домов, на почерневший частокол, на холм, где раньше стоял княжеский терем, и не мог произнести ни слова.

Он уехал отсюда три месяца назад. Уехал с надеждой. Михаил Черниговский обещал помочь. Евпатий верил. Он ждал месяц. Второй. Третий. А потом понял – не поможет. Никто не поможет. Рязань одна. И вот теперь Рязани больше нет.

– Боже мой, – прошептал кто-то за спиной. – Боже мой… Да что ж это такое…

Евпатий не обернулся. Он смотрел на город и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное. Ярость. Чистая, незамутнённая, раскалённая добела.

– Кто? – спросил Евпатий. Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. – Кто это сделал?

– Монголы, – ответил старый дружинник Добран. – Больше некому.

– Я знаю, что монголы. – Евпатий сжал кулаки. – Я спрашиваю: кто именно? Какой тумен? Чей?

Никто не ответил.

Евпатий спрыгнул с коня и пошёл по пепелищу. Сапоги проваливались в золу, перемешанную с подтаявшим снегом. Он шёл мимо рухнувших домов, мимо обгорелых тел, и с каждым шагом ярость его крепла. Но вместе с ней росло и что-то другое. Удивление.

Перед стенами, на подступах к городу, он видел следы чудовищной битвы. Ямы-ловушки – некоторые ещё зияли чёрными провалами, хотя снег уже начал заметать их края. На дне темнели острые колья, обломанные, окрашенные засохшей кровью. Остовы осадных машин – одна лежала на боку, вторая была разбита в щепу. Надолбы – толстые брёвна, врытые под наклоном, – всё ещё торчали из земли, и на некоторых висели обрывки сбруи, вырванные с мясом. А вокруг – повсюду, куда ни глянь, – лежали конские трупы. Многие сотни конских тел, застывших в неестественных позах, уже припорошённых недельным снегом, но всё равно различимых. Один конь так и остался лежать, напоровшись грудью на заострённое бревно. Другой провалился в яму – только задние ноги торчали из сугроба. Третий лежал на боку с переломанными ногами, и вокруг него снег был истоптан десятками копыт.

И повсюду – он не мог не заметить – повсюду, среди руин и конских тел, лежали монгольские трупы. Не десятки. Сотни. Замёрзшие, припорошённые недельным снегом. У кого-то из сугроба торчала стрела с узким бронебойным наконечником. Кто-то так и остался лежать в яме, пронзённый кольями. Кто-то упал лицом в снег, и снег вокруг него был чёрным от запёкшейся крови.

– Добран, – позвал Евпатий. Голос его прозвучал странно – не яростно, а скорее задумчиво. – Ты видишь?

– Вижу, боярин. – Старый следопыт остановился рядом, оглядывая поле. – Их тут… много. Очень много. И кони… гляди, сколько коней. Это не просто оборона была. Это бойня. Они положили их тут не одну сотню. И далеко не две.

Из-за его спины выступил молодой дружинник Ратибор – широкоплечий, с выбитым зубом и вечно хмурым взглядом. Он долго смотрел на поле, на ямы, на конские туши, и лицо его менялось – от ужаса к чему-то похожему на гордость.

– Это ж кто такое устроил? – проговорил он. – Это ж не просто отбивались. Это ж… это ж как на охоте. Заманили, загнали, перебили. Я такого не видел никогда. Это ж какой воевода нужен, чтобы так всё рассчитать? Ямы, колья, надолбы… Да тут каждый шаг продуман. Каждый шаг! Кто это? Кто вёл оборону?

– Не знаю пока, – ответил Евпатий. – Но я хочу знать. И я хочу с ним встретиться.

Добран покачал головой.

– Если он выжил, боярин, – сказал он, – то это тот, за кем стоит идти. Кто бы он ни был.

К ним подошли ещё двое дружинников – старый воин с седой бородой и молодой парень, почти мальчишка. Они тоже смотрели на поле и не могли отвести глаз.

– Я тридцать лет в дружине, – сказал седой. – Был на Калке. Был в булгарском походе. Но такого… такого не видел. Это не бой был, боярин. Это работа. Тот, кто это сделал, знал, как убивать. Знал, куда бить. Знал, как остановит. Я бы так не смог.

– Я бы тоже, – тихо добавил молодой.

Евпатий ничего не ответил. Он дошёл до княжеского терема. На холме, под старой берёзой, темнела свежая могила, припорошённая снегом. Рядом с ней был воткнут в землю меч. Княжеский меч, с серебряной насечкой на рукояти.

Евпатий остановился перед могилой. Долго смотрел.

– Юрий, – сказал он глухо. – Я помню, как ты стоял на стене. Ты сказал: «Возвращайся с войском. Мы продержимся». И я уехал.

Он замолчал. Ветер тронул ветви берёзы, и они заскрипели.

– Я не вернулся с войском. Я вернулся с двумя десятками. Но я вернулся. Я здесь. И я отомщу. Слышишь, княже? Я отомщу. За тебя. За всех. Клянусь тебе. Клянусь этим мечом.

Он перекрестился, опустился на колено, взял горсть земли с могилы и поднёс к лицу. Земля была холодной, мёрзлой, пахла гарью.

– Царствие небесное, княже. Ты честно бился. Теперь наш черёд.

Он поднялся и пошёл обратно.

У края пепелища, там, где начинался лес, его ждал Добран. Старый следопыт сидел на корточках и изучал снег.

– Боярин, – сказал он, поднимая голову. – Гляди.

Евпатий подошёл и присел рядом. Следы. Много следов. Но не беспорядочные, какие бывают, когда люди бегут в панике. Эти следы были организованными. Ровными. Кто-то уводил людей колонной, прикрывая раненых. Кто-то тащил волокуши. Кто-то шёл последним и заметал следы сосновыми лапами.

– Это не беглецы, – сказал Добран. – Это отряд. Небольшой, но хорошо организованный. Смотри, боярин. Здесь шли пешие. Колонной по трое, как дружинники ходят. Не толпой – строем. Здесь кони с вьюками, гружёные. Здесь волокуши с ранеными. И здесь – видишь? – шли последние. Заметали. Заметали умело. Тот, кто это делал, знал, что за ним могут пойти.

Он помолчал, вглядываясь в следы.

– Только читаются они плохо. Очень плохо. След путаный. Вон там – видишь? – они разделились на три ручья, а потом снова сошлись. Вон там – прошли по ручью, чтобы сбить со следа собак. Вон там – настелили лапника, чтобы волокуши не оставляли полос. Я сорок лет хожу по лесу, боярин, но такие следы читаю с трудом. – Он покачал головой. – След старый. Седмица прошла. Снег его почти скрыл. Но то, что осталось… работал мастер. Тот, кто знает лес не хуже меня. А может, и лучше.

Евпатий нахмурился. Кто? Кто мог это сделать? Юрий мёртв – он видел могилу. Мирослав? Старый воевода был опытным воином, но чтобы организовать такое… отход с ранеными, с женщинами, с обозом, да ещё и следы запутать так, что лучший следопыт дружины читает их с трудом? Нет, это не Мирослав. Может, кто-то из бояр? Но кто? Гостомысл? Нет, этот трус скорее сдался бы монголам. Кто-то ещё из бояр, но они никогда не были похожи на стратегов, добрыми рубаками – да, но вот так мыслить? Кто-то, кого он не знает? Кто-то, кто появился за те три месяца, что он проторчал в Чернигове, вымаливая войска у трусливого князя?

Олег? Эта мысль мелькнула и исчезла. Нет. Олег – горячий, ярый, вечно рвущийся в драку. О нём говорили: «Олег Красный вспыхивает быстрее соломы». Чтобы он организовал отход? Чтобы он увёл людей? Чтобы он спас? Нет. Это кто-то другой. Интересно, кстати, где Олег, могила был только Юрия, что с ним, пал или пленен?. Это был кто-то, кого Евпатий пока не знает. Но он хочет знать. И он узнает.

– Идём по следу, – сказал Евпатий решительно и поднялся. – Я хочу увидеть того, кто это сделал.

– Если догоним. – Добран тоже поднялся, отряхнул снег с колен. – След старый, седмица прошла. И ведёт он в такую глушь, куда я бы сам не сунулся.

– Догоним. Они в лесу. А лес – не поле. В лесу с обозом быстро не ходят.

Добран кивнул и первым двинулся в лес. Отряд Евпатия, понукая коней, потянулся следом.

Они шли почти сутки. И это оказалось еще быстро, быстро только благодаря Добрану, он со своим неимоверным чутьем и опытом умудрялся находить следы и понимать направление, но все равно, часто останавливался и изучал след. Несколько раз возвращались обратно из тупиков ведущих в болотную топь, припорошенную снегом.

Лес был тих, но не мёртв. В нём чувствовалось чьё-то присутствие – тени между деревьями, шорохи в кронах, ощущение, что за тобой наблюдают. Не враждебно, но пристально. Так смотрит лесной зверь, когда видит человека и решает: свой или чужой?

Евпатий чувствовал эти взгляды кожей – как лёгкое покалывание между лопаток. Сначала он думал, что это просто нервы. Потом заметил: Добран тоже оглядывается. Его цепкие глаза скользили по кронам, по теням между стволами, по едва заметным следам на снегу. Старый следопыт ничего не говорил, но по его напряжённой спине, по тому, как он то и дело клал руку на рукоять ножа, Евпатий понимал: их ведут. Кто-то идёт за ними. Кто-то наблюдает. Не нападает, не выходит, не подаёт голоса – но присутствует.

– Добран, – тихо позвал Евпатий. – Ты тоже это чувствуешь?

– Чувствую, боярин. – Голос старого следопыта был спокойным, но в нём слышалась напряжённая нотка. – Уже час, как чувствую. Они идут за нами с того самого ручья. Я их не вижу. Но они есть. Может, трое. Может, пятеро. Может, больше.

– Почему не нападают?

– А зачем? – Добран усмехнулся. – Мы идём туда, куда им нужно. Они просто смотрят. И ждут.

– Чего?

– Приказа. Или ошибки. Если мы ошибёмся – они ударят. А пока – просто ведут. Как волки ведут стадо к обрыву.

Евпатий поёжился. Не от холода – от ощущения, что за ним следят. Он привык к открытому бою, к честной рубке лицом к лицу. Но это – это было что-то другое. Лесная война. Теневая. Невидимая.

– Как лешие, – пробормотал он. – Их воспитали те кто знает этот лес. Какие молодцы.

– Кто бы они ни были, – тихо ответил Добран, – они знают своё дело. Я сорок лет хожу по лесу, боярин. Но так, как они, не умею. Они движутся бесшумно. Не ломают веток. Не оставляя следов. Я чувствую их только потому, что сам старый. А молодой бы и не заметил.

Он замолчал, вглядываясь в темноту между стволами.

– Они ведут нас. И делают это так, что мы даже не можем понять, куда именно. След петляет. Раздваивается. Исчезает на камнях. Я уже дважды думал, что потерял его. Но каждый раз – вот он, снова. Как будто кто-то хочет, чтобы мы шли. Но не хочет, чтобы мы знали – куда.

Евпатий стиснул зубы. Ему было не по себе. Но вместе с неуютностью в нём росло и что-то другое. Уважение. Те, кто скрывался в этом лесу, знали, что делают. Это была не горстка беглецов. Это была сила.

Однажды из-за деревьев бесшумно вышли люди. Они словно выткались из зимнего воздуха, из серых теней, из самого леса. Серые плащи с бахромой, луки наготове – но не подняты. Лица – спокойные, без страха, но и без наглости. Евпатий насчитал шестерых.

Один из них – жилистый, с обветренным лицом и старым шрамом через всю левую щёку – вышел вперёд. Поднял руку в останавливающем жесте.

– Стой, – сказал он. Голос его был спокойным. – Кто такие? И куда путь держите?

– Я – Евпатий, сын Льва, боярин рязанский, – ответил Евпатий, сдерживая коня. – Со мной дружина моя – двадцать три человека. Мы идём из Чернигова. Ищем тех, кто выжил.

– Зачем?

– Чтобы мстить вместе

Человек со шрамом помолчал, оценивая.

– Жди здесь, – сказал он наконец и опустил лук. – Я пошлю за князем.

– За князем? – Евпатий подался вперёд. – Кто из Ингваревичей выжил? Говори!

– Олег, – коротко ответил человек. – Олег Ингваревич. Жди.

Он развернулся и исчез между деревьями – бесшумно, как и появился.

Евпатий остался стоять, глядя ему вслед. Олег. Младший брат Юрия. Тот самый, кого он помнил горячим и нерассудительным. Неужели это он? Неужели он смог?

Олег пришёл через час.

Он вышел из леса не один – с ним были Жданко, Корней и пятеро лучших дружинников. Вышли так же бесшумно, как и дозорные, но без скрытности. Открыто. Спокойно. Олег остановился напротив Евпатия и посмотрел ему прямо в глаза.

И Евпатий узнал его – не сразу, но узнал. Перед ним стоял человек с холодным взглядом и спокойной речью. Лицо его было усталым – под глазами залегли глубокие тени, скулы заострились, на виске белел свежий шрам, – но в глазах горел огонь. Тот же самый огонь, что и у Евпатия. Огонь мести. Только у Олега он был не яростным, не слепым. Он был холодным. Спокойным. Страшным.

– Ты – Олег? – спросил Евпатий. Голос его дрогнул – не от страха, от удивления.

– Я.

– Тот самый Олег Ингваревич? Младший брат Юрия? «Красный»?

– Тот самый.

Евпатий долго смотрел на него. Молча. Потом медленно покачал головой.

– Я помню тебя другим, княже. Ты был горячим. О тебе говорили: «Олег Красный вспыхивает быстрее соломы». А теперь…

– Я изменился. Война меняет всех. Меня закалила.

– Война, – горько усмехнулся Евпатий. – Война – это всё, что у нас осталось. Город сожжён. Князь мёртв. И осталась только война. Я ехал сюда и думал, что найду горстку перепуганных беженцев. А нашёл… это. – Он развёл руками, обводя невидимый лагерь. – И ещё – я видел поле перед городом. Ямы. Надолбы. Остовы машин. И сотни трупов – конских и человеческих. Ты положил их там, княже. Не просто оборонялся – ты их перемолол. Как тебе это удалось?

– Готовился, – коротко ответил Олег. – Месяцы готовился. Стены, ловушки, кузня, стрелы. Они не ожидали. Думали, мы побежим.

– А вы не побежали.

– Нет. Мы стояли. И теперь мы здесь.

Евпатий посмотрел на него долгим взглядом.

– Я был в Чернигове. Михаил обещал войска.

– Обещал, – голос Олега стал жёстче. – И не прислал.

– Не прислал. Я ждал. Пока не понял – не поможет. Никто не поможет.

– Значит, мы сами.

– Расскажи мне. Кто ты теперь, Олег Ингваревич?

– Тот, кто хочет выжить. И тот, кто хочет отомстить. Идём, боярин. Я покажу тебе лагерь. Идите след в след за мной, и не сходите с тропы.

Они шли через лес, и Евпатий молчал. Он смотрел по сторонам и мысленно отмечал: замаскированные ямы-ловушки, часовые на деревьях, тропы, проложенные с умом. Всё это было сделано с расчётом.

Когда они вышли к «Медвежьему углу», Евпатий остановился как вкопанный.

Перед ним был не лагерь. Перед ним было маленькое добротное селение, спрятанный в лесу. Землянки с подземными дымоходами. Кузня, из которой доносился мерный стук молотов. Склад с припасами. Женщины у очагов, дети, играющие возле землянок, мужики, обтёсывающие брёвна. Люди занимались своими делами – без паники, без суеты, без страха.

– Сколько вас? – спросил он глухо.

– Больше сотни. Скоро будет чуть больше. Бойцов – три десятка. Ещё два десятка тех, кого можно поставить в строй, это выжившие смельчаки со стен. Остальные – женщины, дети, старики. Ремесленников не брал в расчет, но не подумай, они тоже сражались, просто берегу, сам понимаешь. Людей было больше вдвое когда вывел, но часть ушла в лесные заимки и селения к родне. Держать не стал, есть где перезимовать уже хорошо, спас их – дело уже сделано.

– Три десятка, – повторил Евпатий. – А я привёл ещё два. Итого – пятьдесят. Против сорока тысяч.

– Пока – да.

– Пока? – Евпатий резко повернулся к нему. – Ты думаешь, что-то изменится? На что ты надеешься, княже?

– Я знаю, что изменится. Если мы будем действовать с умом. Если будем бить не числом, а умением. Пятьдесят воинов в лесу могут сделать больше, чем пятьсот в открытом поле. – Ты предлагаешь прятаться? Сидеть в лесу и ждать? Я не для этого вернулся, княже.

– Я тоже хочу мстить. Но я хочу мстить так, чтобы это приносило плоды. Ты хочешь умереть?

Евпатий опешил.

– Я хочу убивать. А умереть… если придётся – умру.

– Умереть легко, – сказал Олег. – Выйти в поле, броситься на врага, убить десятерых – и погибнуть. Это сделает тебя героем. Но это не вернёт Рязань. Твоя смерть никого не спасёт, боярин. Твоя жизнь – может.

Он помолчал.

– Я не прячусь. Я готовлюсь. Я собираю силы, оружие, разведку. Зима – наш союзник. Монголы не знают леса. Не знают троп. А мы – знаем. И когда они будут меньше всего ждать – мы ударим.

– Красиво говоришь. Но слова – это слова. Что ты можешь дать мне, кроме слов?

– Оружие. Наконечники, которые пробивают монгольские доспехи. Кальтропы. Яды для стрел. Разведку – мои люди знают лес как свои пять пальцев. Всё это я могу дать тебе, Евпатий. Но взамен я прошу только одного.

– Чего?

– Не умирай. Пока не придёт время.

Долгое молчание повисло между ними. Евпатий смотрел на Олега и видел не того горячего юнца, которого помнил. Он видел человека, которого война перековала в оружие.

– Горячая месть слепа. Она убивает, но не побеждает. Холодная месть расчётлива. И она побеждает всегда.

– Холодная месть, – повторил Евпатий, пробуя эти слова на вкус. – Никогда не думал о мести так. Месть всегда была для меня пламенем. А ты говоришь – лёд. Допустим. Допустим, я согласен ждать. Но ждать – чего?

– Пока мы не будем готовы. Пока у нас не будет достаточно оружия, людей, информации. А пока ты будешь делать то, что умеешь лучше всего.

– Что?

– Убивать. Тренировать воинов. Ты лучший боец, какого я знаю. Научи их. Я дам тебе людей – самых сильных, самых упорных. Сделай из них армию.

– А ты?

– А я буду делать то, что умею. Планировать. Снабжать. Искать слабые места врага. И когда придёт время – мы ударим вместе.

Евпатий помолчал. В его глазах боролись ярость и уважение.

– Месяц, – сказал он наконец и протянул руку. – Не больше. Через месяц я ударю. С тобой или без тебя.

– Месяц, – согласился Олег и пожал его руку. Ладонь у Евпатия была твёрдой, сухой, горячей. Ладонь воина. Ладонь союзника.

Ночью Олег стоял у ручья и смотрел на звёзды. Мороз крепчал. Снег под ногами скрипел особенно громко. Где-то далеко, в одной из землянок, наверное, всё ещё не спал Евпатий. Думал о мести. Готовился. Привыкал к мысли, что месть должна быть холодной.

Коловрат. Тот самый. Легенда. Герой, о котором будут петь песни. А теперь – мой союзник. История переписывается прямо здесь, в этом мёрзлом лесу, под этими равнодушными звёздами.

Он усмехнулся и пошёл спать. Завтра предстоял долгий день. Завтра начиналась работа. Завтра начиналась холодная месть.

А где-то на востоке, в сожжённой Рязани, под старой берёзой, княжеский меч с серебряной насечкой ловил звёздный свет и ждал. Ждал, когда за ним придут.