Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

– Ну что, боярин? – спросил Олег. – Твои воины нашли его?

– Не нашли, – признал Евпатий. – Тридцать человек. Три часа. И ни одного следа. Твой разбойник знает дело. – Он посмотрел на Люта, и в его взгляде читалось уважение. – Научи моих людей. Научи их прятаться так, как прячешься ты.

Глава 22. Первая вылазка

Март пришёл в лес незаметно. Днём солнце уже припекало, и снег на открытых местах начинал подтаивать, оседая и становясь зернистым. Но к вечеру мороз снова сковывал его твёрдой коркой – настом, который держал человека, но проламывался под копытами коня. В воздухе пахло весной – едва уловимо, но уже отчётливо. Это был запах талой воды, прелых прошлогодних листьев и набухающих почек на ветвях берёз. Зима ещё не сдалась, но её время подходило к концу. А вместе с зимой подходило к концу и время подготовки.

Поисковые отряды вернулись – кто с новыми людьми, кто с пустыми руками, но все целые. Жданко привёл семью смердов с верховьев Оки. Корней – троих охотников от Чёрного болота. Лют вернулся из скита Спаса-на-Песках с новостями: монахи живы, держатся, но уходить в лагерь отказались. «Сказали – молитесь за нас, а мы за вас», – коротко передал Лют. Олег принял это как данность: монахи всегда были упрямы.

Олег подошел к ручью и увидел, как вода, освободившаяся от ледяной корки, бежит быстрее и веселее, чем месяц назад. Он думал о том, что скоро – очень скоро – начнётся новая фаза войны. Не оборонительная, не подготовительная. Наступательная. И первая вылазка должна была стать пробой сил. Проверкой всего, чему они научились за эти долгие зимние месяцы.

Весь минувший месяц, с того самого дня, когда Лют выиграл состязание у тридцати воинов, в лагере шли учения. Каждый день, с рассвета до заката, Лют и Добран гоняли всех бойцов – и тех, кто пришёл с Евпатием, и тех, кого привели из лесов, и ополченцев, что сражались на стенах Рязани. Никому не давали поблажки. Даже старые дружинники, поседевшие в битвах, учились заново – потому что война в лесу была не похожа на войну в поле.

Все проходили одно и то же: бесшумный шаг, чтение следов, маскировку, дыхание через траву, ориентирование по птицам. Лют был безжалостен. Он заставлял воинов ходить босиком по снегу, чтобы понять, как скрипит наст и как проваливается рыхлый снег. Он заставлял их стоять неподвижно часами, пока ноги не немели, а пальцы не переставали чувствовать холод. Он заставлял их ползать по-пластунски через кусты, не задев ни единой ветки. И если кто-то ошибался – заставлял начинать заново.

– Враг не будет ждать, пока вы научитесь, – говорил он, прохаживаясь перед строем. – Он убьёт вас раньше. Поэтому вы будете учиться быстро. Очень быстро.

Добран, в свою очередь, учил их читать следы. Он показывал, как отличать след волка от следа собаки, след тура от следа лося, след человека от следа зверя. Он учил их замирать и слушать: вот дятел застучал – значит, рядом никого нет, дятел не стучит, когда чует опасность. Вот сорока застрекотала – значит, кто-то идёт, сорока зря шуметь не будет. Вот синицы замолкли – значит, опасность близко, синицы чувствуют хищника за полсотни шагов. Он учил их читать следы на снегу: свежий след – края чёткие, снег не обветрился; старый – края оплыли, снег внутри рыхлый. Глубокий след – человек тяжело нагружен. Мелкий – налегке. След с припаданием на одну ногу – ранен или хромает. След, который петляет, – человек не знает дороги или пьян. След, который идёт прямо, – знает, куда идёт, или очень спешит.

– Следы – это книга, – говорил он, сидя у костра и чертя палочкой на снегу. – Читайте её. И вы будете знать о враге всё, что нужно.

Ульяна учила всех распознавать травы – не только те, что лечат, но и те, что убивают. Живых растений в лесу сейчас было не найти – земля ещё спала под снегом, и до первой зелени оставался месяц, а то и больше. Но у Ульяны был запас сушёных трав, собранных прошлым летом и спасённых при отступлении из Рязани. Она бережно, словно величайшую драгоценность, вынимала из холщовых мешочков пучки сушёного аконита, болиголова, волчьего лыка, белены. Раскладывала их на чистой тряпице, давала понюхать, потрогать, запомнить.

– Вот это – аконит, – говорила она, держа пучок сухих, почерневших листьев. – Видите, листья разрезанные, как у лютика, но темнее и шире. Корень – вот он, – она показывала сморщенный, похожий на старую репу корешок, – самый ядовитый. Если настоять его в кипятке и выпарить до густоты, получится яд для стрел. Попадание в кровь – и враг умрёт за несколько минут. Сначала онемение губ и языка, потом холодеют пальцы, потом отказывают ноги, потом сердце останавливается. А вот это – болиголов. – Она доставала другой пучок, с мелкими, похожими на укроп листьями и полыми стеблями. – Его часто путают с дикой морковью, но у моркови стебель опушённый, а у болиголова – гладкий и с красными пятнами. Запомните это. Ошибка может стоить жизни.

Она показывала кору волчьего лыка – тёмную, горьковатую даже на запах. Показывала сушёные ягоды белены – мелкие, серые, похожие на маковые зёрна. Рассказывала, как их собирать, как сушить, как хранить, чтобы не потеряли силу. И главное – как не отравиться самой, пока готовишь яд.

– Яд – это оружие слабых, – говорила она, и её глаза, обычно мягкие, становились жёсткими. – А мы пока слабы. Значит, яд – наше оружие. Но помните: одно неверное движение – и вы убьёте себя раньше, чем врага.

Но среди этой общей массы были те, кого Лют и Добран заприметили ещё во время испытания. Те, кто проявил особую сметку. Те, кто был внимательнее, тише, хитрее других. Этих оказалось ровно пятнадцать – костяк будущего ударного отряда. Именно они должны были идти в первую вылазку. Их готовили особенно тщательно: Лют занимался с ними отдельно, показывая то, чего не показывал остальным, – как путать следы петлями, как дышать через распушенный пучок травы, чтобы пар рассеивался незаметно, как натирать лицо сажей с топлёным жиром, чтобы кожа не блестела на морозе, как обмазывать оружие мокрой глиной с песком, чтобы оно не выдавало отблеском. Добран водил их в лес на целый день и заставлял читать следы – не просто узнавать, кто прошёл, а определять, когда, с какой скоростью и в каком настроении.

– Вот этот след, – говорил он, указывая на едва заметную вмятину на снегу, – оставлен три часа назад. Видите, края оплыли, снег внутри рыхлый. А этот – свежий, час назад, не больше. Края чёткие, снег плотный. Этот человек спешил – видите, шаг широкий, пятка глубже носка. Этот, наоборот, крался – шаг короткий, носок глубже пятки. Учитесь видеть. Потому что в бою это спасёт вам жизнь.

Через месяц эти пятнадцать человек двигались по лесу так, что даже старые охотники-бортники, вроде Демьяна, качали головами и говорили: «Тихо, как духи». Они научились читать следы, различать голоса птиц, понимать, когда лес замолкает в тревоге, а когда просто отдыхает. Они знали, как натирать лицо сажей с жиром, чтобы не блестеть на солнце. Как обмазывать оружие глиной, чтобы оно не выдавало отблеском. Как дышать через пучок сухой травы, чтобы пар не поднимался столбом. Как выворачивать тулуп мехом наружу, чтобы сливаться со снегом. Они стали тенями. И эти тени скоро должны были выйти на охоту.

Теперь, стоя у ручья и глядя на талую воду, Олег думал о том, что всё это было не зря. Его люди больше не были просто ополченцами, умевшими махать мечом. Они стали чем-то большим. Они стали тенями. И скоро эти тени выйдут на охоту.

Мы готовы. Не на все сто – но готовы. У нас есть оружие. У нас есть люди. У нас есть знания. Пора пустить их в дело.

Он повернулся и пошёл к землянке, где уже собирались на совет.

В землянке было тепло и людно. Евпатий, Мирослав, Лют, Добран, Доброга, Ульяна – все, кто составлял костяк лагеря, сидели на лавках и ждали. На столе, грубо сколоченном из сосновых плах, лежала карта – кусок бересты с отметками, которые сделал Лют. Олег вошёл и сел, оглядел собравшихся. Все смотрели на него – кто с тревогой, кто с нетерпением, кто с простым человеческим ожиданием.

– Завтра мы начинаем, – сказал он. – Первая вылазка. Разведка донесла, что по тракту на Владимир движется монгольский обоз. Около двух десятков охраны, несколько телег с добром, пленные. Мы ударим по нему.

Евпатий подался вперёд, и в его глазах загорелся знакомый огонь – тот самый, что Олег видел при первой встрече. Огонь ярости. Огонь мести.

– Кто пойдёт? – спросил Коловрат.

– Отборные. Пятнадцать человек. Ты, я, Корней, Жданко, Ратмир, Лют, Добран, ещё восемь твоих лучших людей. Лют будет проводником. Добран – разведчиком. Остальные останутся в лагере – охранять и молиться.

– Молитва – это хорошо, – заметил Мирослав. – Но оружие лучше.

– Оружие мы тоже возьмём, – усмехнулся Олег. – Доброга, что у нас есть?

Кузнец выпрямился и начал перечислять, загибая пальцы. Голос его звучал гордо – было чем гордиться.

– Мечи с двойной закалкой – двенадцать штук, по числу мечников. Копья – пять штук, наконечники бронебойные, древки из ясеня, не ломаются даже при сильном ударе. Каждому третьему бойцу. Луки – у каждого свои. Стрелы – обычные и с ядом, Ульяна скажет. Наручи кожаные – всем. «Чеснок» – целый мешок, я велел Васятке наковать побольше. И ещё – каждому запасной нож на пояс, на всякий случай. Мало ли что.

Евпатий взял одно из копий, взвесил в руке, проверил баланс. Древко было гладким, без сучков, наконечник – узкий, гранёный, способный пробить кольчугу. Коловрат сделал короткий выпад, проверяя хват.

– Хороши, – сказал он одобрительно. – С такими и на коня можно, и на пешего. Пять штук – это правильно. Каждому третьему. Будем бить с разбега, сбивать всадников с коней, держать строй.

– Не будем, – спокойно сказал Олег.

Евпатий замер. Его рука, сжимавшая древко, напряглась.

– То есть как – не будем? Ты же сам сказал: «Будем бить».

– Будем, – ответил Олег. – Но не в честной сшибке. Мы ударим из засады. Луками. С трёх сторон. Положим стрелами всех, кого сможем. Раненых добьём на земле. И плевать, что это не по-честному. Главное – максимальный урон врагу и выжить самим.

Евпатий медленно опустил копьё. Его лицо, обычно суровое, теперь выражало смесь недоверия и гнева.

– Ты хочешь сказать, что мы не сойдёмся с ними лицом к лицу? Что мы будем бить из кустов, как тати? Как разбойники?

– Как охотники, – поправил Олег. – Охотник не лезет на медведя с голыми руками. Он ставит ловушку. Он ждёт. Он бьёт наверняка. Ты хочешь честного боя? Хорошо. Давай посчитаем. У нас пятнадцать бойцов. У них – двадцать пять. В честной сшибке мы потеряем минимум пятерых. Может, больше. Это люди, которых мы учили, кормили, лечили всю зиму. Ты готов потерять их ради чести?

– Я готов потерять их ради победы! – отрезал Коловрат. – Честная победа – это слава. Это память. Это то, о чём будут петь песни!

И тут Олег взорвался.

Он вскочил с лавки, и его лицо, обычно спокойное, исказилось яростью. Глаза загорелись тем самым холодным огнём, который бывает у человека, дошедшего до предела.

– А они честно воюют?! – крикнул он, и голос его разнёсся по землянке так, что люди за стенами замерли и начали прислушиваться. – Монголы – они честно воюют?! Где был их честный бой, когда они жгли Рязань? Где был их честный бой, когда они выманивали наших из-за стен ложным отступлением? Где был их честный бой, когда они пускали перед собой пленных, как живой щит?!

Он шагнул к Евпатию, и тот невольно отступил на полшага.

– Почему они не выставили своих воинов по числу рязанцев?! – продолжал Олег, и его голос звенел. – Почему не бились десяток на десяток?! Сотня на сотню?! Тысяча на тысячу?! Почему они всегда давят массой, всегда бьют в спину, всегда хитрят?! Это честно?! Отвечай!

Евпатий молчал. Его лицо побледнело.

– Сдохнуть всегда можно! – Олег почти кричал теперь, и его голос был слышен далеко за пределами землянки. – Выйти в поле, броситься на врага, убить троих – и умереть! Это легко! Это каждый дурак сможет! А ты попробуй выжить! Попробуй убить врага и вернуться! Попробуй сделать так, чтобы твои люди жили, а не гибли за красивую песню! Вот это трудно! Вот это работа! А песни… песни пусть поют те, кто выжил. Мёртвым песни не нужны!

Он замолчал, тяжело дыша. В землянке повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают дрова в печи. Евпатий стоял, опустив голову. Его пальцы, сжимавшие древко копья, разжались.

Снаружи, у входа в землянку, собрались люди. Они пришли на крик – кто-то с тревогой, кто-то с любопытством. И теперь стояли, затаив дыхание, слушая своего князя. Среди них были и бойцы, которым завтра предстояло идти в бой, и женщины, которые будут ждать их возвращения. Они видели ярость Олега. Они слышали его слова. И они понимали: он прав. Он говорит то, о чём они сами думали, но боялись сказать.

Евпатий медленно поднял голову.

– Ты… ты прав, княже, – сказал он тихо. – Я старый дурак. Я думал о славе, а ты – о людях. Прости.

Олег выдохнул. Ярость ушла так же быстро, как и пришла. Он провёл ладонью по лицу, стирая пот.

– Не за что прощать, – сказал он уже спокойнее. – Ты воин. Ты привык бить в открытую. Это достойно уважения. Но сейчас – другое время. Сейчас мы должны быть умнее их. Не честнее. Умнее. Раненых добивать будешь ты. Я знаю, ты не дашь им мучиться.

Евпатий кивнул.

– Добро, – сказал он. – Пусть будет по-твоему. Засада. Луки. Три стороны. А я… я буду бить тех, кто останется.

Олег протянул руку, и Коловрат пожал её. Тяжёлый разговор был окончен.

– Ульяна, – Олег повернулся к травнице, – что с ядом?

Ульяна развязала узелок на столе и бережно, словно величайшую драгоценность, выложила пучок стрел. Их наконечники были покрыты тёмным, маслянистым налётом, и в свете лучины этот налёт отливал зеленоватым.

– Вот, – сказала она. – Наконечники смазаны соком аконита. Добран знает, где искать корни даже зимой, у тёплых ключей. Я сварила отвар по его рецепту, выпарила до густоты. Если такой наконечник попадёт в кровь – враг умрёт за несколько минут. Сначала – онемение, потом – паралич, потом сердце останавливается. Но осторожно, милые, – она обвела взглядом воинов, – если порежетесь сами, тоже умрёте. Не царапайтесь. Берите стрелы только в рукавицах, снимайте их перед самым выстрелом. И не трогайте наконечники голыми руками.

– Поняли, – сказал Олег. – С ядовитыми стрелами работаем осторожно. У каждого – отдельный колчан для них, чтобы не перепутать с обычными. Добран, проверь, чтобы все знали, как их держать.

Добран кивнул и взял одну из стрел, показывая.

– Вот так, – сказал он, держа стрелу за древко, подальше от наконечника. – Боимся не просто уколоться, сам наконечник даже не трогаем.

– Теперь – маскировка, – сказал Олег. – Лют, объясни.

Лют встал и развернул на столе кусок бересты с нацарапанными рисунками.

– Первое, – начал он, – одежда. Все надевают тулупы мехом наружу. Белая овчина сливается со снегом лучше любой ткани. Если у кого нет белого тулупа – меняемся, подгоняем. Никаких тёмных пятен на виду. Второе – лицо. На снегу лицо – это тёмное пятно, которое видно за версту. Мы будем натираться сажей с топлёным жиром. Сажа даёт черноту, жир – матовость. Получается серый цвет, как у древесной коры. Белые разводы на лбу и скулах разрушают узнаваемый овал лица. Третье – оружие. Железо блестит на солнце, и этот блеск виден издалека. Его нужно обмотать тканью или обмазать мокрой глиной с песком. На морозе глина схватится и не спадёт, а текстура станет матовой, неотличимой от коры. Четвёртое – дыхание. На морозе пар изо рта виден за сотню шагов. Дышать будем через распушенный пучок сухой травы или мочало – расщепленную липовую кору. Это разбивает струю пара на множество мелких, незаметных струек. Пятое – запах. Одежду перед выходом нужно натереть снегом, чтобы отбить запах жилья, дыма и человеческого пота. Монгольские кони чуют человека за сотню шагов. А мы не хотим, чтобы они нас чуяли.

Воины слушали, затаив дыхание. Лют говорил спокойно, но в его голосе была уверенность человека, который знает, о чём говорит.

– Теперь ты, – сказал Олег, глядя на Добрана. – Что скажешь про обоз?

Добран встал рядом с Лютом.

– Я скажу про обоз, – начал он. – Охрана – это не туменная гвардия. Это обозники. Многие – бывшие рабы, которых заставили служить. Они не горят желанием умирать за ханскую добычу. Их задача – довезти груз, а не воевать. Луки у них, скорее всего, не в боевом положении – тетива спущена из-за сырости, колчаны отставлены в сторону. Сабли и копья составлены в козлы. Лошади спутаны или пасутся под охраной двух-трёх коноводов. Они не смогут быстро вскочить в седло и контратаковать. Наша задача – ударить внезапно, посеять панику и не дать им опомниться. Если мы дадим им время натянуть луки – бой затянется. Если ударим сразу – они не успеют ничего.

– А как быть с лошадьми? – спросил Жданко.

– Лошади – наша цель, – ответил Олег. – Мы не будем их резать. Мы их заберём. В лесу конь – это не боевая единица, как в степи. Это транспорт. Мы уйдём на конях, увозя добычу и пленных. А чтобы нас не догнали, разбросаем «чеснок» за собой. И пустим ложные следы – Лют и Добран покажут, как это делать.

– Тогда – готовьтесь, – сказал Олег. – Выходим завтра на рассвете.

Утро выдалось серым и тихим. С неба сыпал мелкий снег – не густой, но достаточный, чтобы приглушить звуки и скрыть следы. Идеальная погода для засады. Отряд выстроился у ворот лагеря. Пятнадцать человек – Олег, Евпатий, Корней, Жданко, Ратмир, Лют, Добран и восемь дружинников Коловрата. Все в вывернутых тулупах, с лицами, натёртыми сажей и жиром, с оружием, обмотанным тканью или обмазанным глиной. Они были похожи на призраков – серые, бесформенные, почти невидимые на фоне заснеженного леса.

Ульяна подошла к Олегу и протянула ему отдельный колчан, обмотанный красной нитью.

– Вот, княже. Эти – с ядом. Две дюжины стрел. Остальные – обычные, в том колчане. Смотри, не перепутай. И помни – голыми руками не трогать.

– Не перепутаю, – ответил Олег. – Спасибо тебе. Ты спасёшь сегодня не одну жизнь.

Ульяна кивнула и отступила. Олег обвёл взглядом свой отряд. Все смотрели на него.

– Вы знаете, что делать, – сказал он. – Мы готовились к этому всю зиму. Сегодня – проверка. Покажем им, что мы не просто выжившие. Мы – воины. И мы будем бить. Вперёд.

Отряд двинулся в лес.

Шли молча, след в след. Лют – впереди, проверяя тропу. За ним – Добран, который то и дело останавливался и прислушивался к лесу. Остальные – цепочкой, стараясь не хрустеть ветками и не звякать оружием. Снег под ногами скрипел, но тихо – вывернутые тулупы и мягкие сапоги приглушали шаги. Дышали через пучки сухой травы, и пар от дыхания рассеивался незаметно.

Через час вышли к небольшой поляне у ручья, зажатой между густым ельником и склоном оврага. Лют остановился и поднял руку.

– Здесь, – сказал он. – Здесь оставим коней. В ельнике густо, лапы до земли – сверху не видно, ветер не продувает. Снега внутри почти нет. Кони отдохнут, а мы дальше пешком. Когда возьмём обоз – вернёмся сюда, заберём их и уйдём.

Он завёл своего коня под густые лапы старой ели. Там, под навесом из ветвей, было сухо и тихо – земля устлана сухой хвоей, а не снегом. Конь всхрапнул, но спокойно встал, принюхиваясь.

– В ельнике тепло, – пояснил Лют, закрепляя повод на ветке. – Ветви держат тепло, как крыша. Пар от дыхания запутывается в хвое и не поднимается столбом. Монголы так не умеют. Их кони на морозе парят, как котел у хорошей хозяйки, – за версту видать. А тут – тихо. Дадим им овса и сена – пусть отдыхают.

Остальные последовали его примеру. Вскоре все пятнадцать коней стояли под елями, укрытые от чужих глаз густыми лапами. Отряд двинулся дальше – уже пешком, на лыжах, которые Лют велел взять с собой.

К полудню вышли к тракту.

Добран, шедший впереди, вдруг поднял руку. Все замерли. Он присел за стволом старой ели и долго вглядывался в просвет между деревьями. Его лицо, обветренное и суровое, было сосредоточенным. Потом он обернулся и прошептал:

– Обоз. В полуверсте отсюда. Идут медленно, телеги вязнут в снегу. Охраны – два с половиной десятка, я насчитал двадцать пять. Пленные – человек десять, связаны, идут пешком за телегами. Среди них – женщины.

– Где именно? – спросил Олег.

– У поворота, где тракт спускается к ручью. Там удобное место для засады – кусты, овраг, деревья подступают к самой дороге. Мы можем ударить с трёх сторон, они не успеют развернуться.

Олег кивнул.

– Занимаем позиции. Лют, Добран – на левый фланг, вы двое с луками, бейте по охране. Евпатий, Корней – на правый, с вами четверо копейщиков. Я, Жданко и Ратмир – в центре. Ждём, пока они подойдут. По моему сигналу – залп. Первыми бьём по охране, целим в тех, кто ближе к лошадям. Пленных не трогать. Вопросы?

Вопросов не было. Все разошлись по местам.

Олег лежал в снегу за кустом орешника и смотрел на дорогу. Его тулуп, вывернутый мехом наружу, сливался со снегом, а лицо, натёртое сажей, не выделялось на фоне ствола. Он дышал через пучок сухой травы, и пар от его дыхания рассеивался незаметно. Рядом, в нескольких шагах, лежал Жданко – огромный, как медведь, но сейчас совершенно неподвижный. Он тоже дышал через мочало, и только лёгкое колыхание ветки, которую он пристроил перед лицом, выдавало его присутствие. Чуть дальше, за стволом поваленной сосны, залёг Ратмир с копьём наперевес.

Обоз приближался. Олег слышал скрип телег, фырканье коней, гортанные крики монголов. Телеги двигались медленно – снег на тракте был глубоким, и колёса вязли, оставляя глубокие колеи. Охрана – около двух десятков всадников – ехала впереди и по бокам. Они не ждали нападения. Олег видел, как один из них, разморённый долгой дорогой, клевал носом в седле. Другой лениво переговаривался с товарищем, даже не глядя по сторонам. Их луки были не в боевом положении – тетива спущена, чтобы не растягивалась от сырости, колчаны болтались за спиной. Сабли – в ножнах. Копья составлены в козлы на телегах.

Они не ждут нас. Идеально.

Олег подождал, пока обоз поравняется с его позицией. Первая телега прошла мимо, за ней – вторая. Охрана растянулась вдоль всего обоза, и всадники были разбросаны, а не собраны в кулак. Хуже позиции для отражения засады нельзя было придумать.

Олег поднял руку и резко опустил её.

– Бей! – добавил шепотом.

Первый залп был страшен. Пятнадцать стрел – обычных и с ядом – ударили по охране с трёх сторон одновременно. Пятеро монголов упали сразу, даже не поняв, что произошло – стрелы пробили их кожаные доспехи насквозь. Ещё трое закричали, хватаясь за раны, и рухнули с коней в снег. Лошади шарахнулись, заржали, ломая строй. Одна из телег перевернулась, и мешки с зерном посыпались на дорогу.

– Второй раз! – крикнул Олег. – Бей!

Он видел, как монголы заметались, не понимая, откуда летят стрелы. Кто-то пытался натянуть лук, но руки тряслись, и тетива соскальзывала с мокрого рога. Кто-то бросился к лошадям, но лошади шарахались, не даваясь в руки. Кто-то просто бежал в сторону леса, сам не зная куда. Паника была полной.

Второй залп лёг так же плотно. Ещё четверо монголов упали. Один из них – тот, что пытался натянуть лук, – получил стрелу в плечо и рухнул на землю, корчась от боли. Другой, бежавший к лошадям, был сбит двумя стрелами сразу и затих в снегу. Их командир – Олег заметил его по более богатому доспеху – пытался собрать вокруг себя уцелевших, но его голос тонул в ржании коней и криках раненых.

– Третий залп! – крикнул Олег. – Бей по тем, кто ещё на ногах!

Третий залп добил оставшихся. Командир рухнул с коня, пронзённый тремя стрелами сразу. Ещё двое, пытавшиеся укрыться за телегой, были сняты точными выстрелами Корнея и Люта. Остальные – те, кто ещё был жив, – лежали в снегу и не пытались подняться. Тишина опустилась на дорогу, только стоны раненых да всхрапывание перепуганных коней нарушали её.

Олег подождал ещё немного, вглядываясь в поле боя. Сердце его колотилось, но рука, сжимавшая лук, была твёрдой. Он видел, как Евпатий на правом фланге уже поднялся и ждал сигнала. Видел, как Лют и Добран держат левый фланг, готовые выстрелить при малейшем движении.

– Вперёд! – скомандовал он. – Осторожно! Лучники – прикрывать! Копейщики – проверить телеги! Раненых врагов – добить, своих – не трогать!

Они вышли из кустов – не бегом, а осторожно, держа луки наготове. Евпатий с мечом шёл первым, за ним – четверо копейщиков, чьи наконечники на ясеневых древках, были уже перепачканы снегом и глиной. Добран и Лют держали фланги, их глаза обшаривали каждый куст, каждый сугроб. Но двигаться было некому. Враги лежали в снегу, и тёмные пятна расползались вокруг них.

– Добить раненых, – приказал Олег. – Быстро. Без жестокости.

Евпатий кивнул и пошёл вдоль телег. Его меч поднимался и опускался – коротко, без замаха, прекращая мучения. Он делал это молча, с лицом, застывшим как маска.

– Пленных – освободить! – продолжал Олег. – Обыскать телеги! Всё, что можно унести, – забираем. Одежду с убитых – снять. Оружие – собрать. Кони, что уцелели, – наши. Остальное – уничтожить или спрятать.

Он подошёл к телегам. Там, привязанные друг к другу длинной верёвкой, сидели русские пленники. Десять человек. Мужчины, женщины – все грязные, измученные, в рваной одежде, с затравленными глазами. Они жались друг к другу и смотрели на Олега с тем особым выражением, какое бывает у людей, которые уже не надеялись на спасение.

– Вы свободны, – сказал Олег, перерезая путы. – Мы рязанцы. Мы вас не бросим.

Одна из женщин – немолодая, с лицом, изрезанным морщинами, – заплакала и бросилась ему в ноги.

– Спасибо, княже! Спасибо! Мы уж и не чаяли…

– Встань, – сказал Олег, поднимая её. – Не меня благодари. Моих людей. Сейчас – в лагерь. Там тепло, еда. Отогреетесь, поедите, потом расскажете, кто вы и откуда.

Работа закипела. Ополченцы, ещё не остывшие после боя, стаскивали с убитых монголов всё, что могло пригодиться: кожаные доспехи, тёплые халаты, сапоги, пояса с пряжками. Одежду, пропитанную кровью, тоже не бросали – выварят в котлах, очистят, перешьют. Обувь на вес золота – за зиму сапоги износились у многих. Оружие – сабли, ножи, луки, колчаны со стрелами – собирали в общую кучу, чтобы потом Доброга осмотрел и решил, что перековать, а что оставить.

Кузнец, тот самый, что ехал в обозе пленником, стоял над убитым монголом и стаскивал с него сапоги. Руки у него ещё дрожали – то ли от холода, то ли от пережитого, – но работал он споро, сноровисто.

– Ты чего делаешь? – окликнул его Олег.

– Сапоги, княже, – ответил кузнец, не оборачиваясь. – У меня свои прохудились. А эти – добротные. Чего добру пропадать?

– Правильно. – Олег усмехнулся. – Всё, что можешь унести, – твоё.

Несколько мужиков из отряда занялись конями. Три лошади, убитые в бою, были разделаны тут же, на месте: шкуры сняли, мясо нарубили и сложили в мешки. Работали быстро, умело – Тур, стоявший над тушей с ножом, показывал, как резать, а остальные помогали. В лагере каждый кусок мяса был на счету, а конина – это еда на несколько дней для всего поселения. Четверых уцелевших коней, что не сбежали, забрали с собой – они пойдут под седло и под вьюки.

Телеги разобрали до последней доски. Дерево было хорошее, сухое, выдержанное. Доски пойдут на новые землянки, оси – на рычаги для камнемётов, колёса – на вороты и лебёдки. Даже гвозди и скобы повыдёргивали – Доброга потом перекуёт.

А трупы врагов и конские останки, которые не пошли в дело, стащили к незамерзающему, болоту и затолкали под лёд. Чёрная вода сомкнулась над ними без всплеска. Лют лично проверил – ни следа. Через день-два всё замёрзнет снова, и уже никто не скажет, что здесь произошло.

– Будто и не было ничего, – сказал он, вытирая руки о снег.

– Вот и хорошо, – кивнул Олег. – Пусть ищут свой обоз и гадают: то ли на духов лесных напоролись, то ли охрана сама сбежала, прихватив добро. Страх перед невидимым – вот наше оружие.

Они уходили быстро. Лют и Добран показали, как путать следы – делать петли, уходить в сторону, возвращаться по собственному следу, а потом сворачивать в ручей, где вода скрывала отпечатки. Позади разбрасывали «чеснок» – железные колючки, которые калечили коней. Олег знал, что монголы могут выслать погоню, и хотел сделать эту погоню невозможной.

До скрытого лагеря в ельнике добрались через час. Кони, отдохнувшие под густыми лапами, были готовы. Их накормили вражеским овсом, захваченным в обозе, и нарубленным ивняком. На них навьючили добычу – мешки зерна, оружие, ткани, два бочонка соли, мотки верёвок, запас железа в крицах, кожаные доспехи, сапоги, конские шкуры, мясо, дерево от разобранных телег. Пленных посадили на захваченных монгольских коней – спутанных, но послушных, уже привыкших к новым хозяевам.

– В лагерь, – скомандовал Олег. – Быстро, но без спешки. Лют – впереди. Добран – замыкает. Все – смотреть по сторонам. Если заметите погоню – сразу сигнал. Уходим тихо, как тени.

В лагерь вернулись к вечеру. Дозорные заметили их издалека и подняли тревогу, но тут же узнали своих – серые фигуры на лыжах, вывернутые тулупы, лица, перемазанные сажей. Толпа собралась у ворот – женщины, дети, старики, все, кто оставался в лагере. Они смотрели на отряд, на захваченных коней, на освобождённых пленных, и в их глазах Олег видел то, ради чего всё это было. Надежду. Чистую, незамутнённую надежду.

– Получилось, – сказал он, спешиваясь. – Мы ударили. Мы победили. Потерь нет. Все пятнадцать вернулись. И мы привели новых людей.

Толпа взорвалась криками. Женщины плакали, обнимая вернувшихся мужей и братьев. Дети прыгали от радости. Старики крестились и шептали молитвы. Ульяна бросилась к освобождённым женщинам, и вскоре те уже сидели у костра, закутанные в тёплые плащи, и жадно ели похлёбку из общего котла. Еремей, старый тиун, уже подсчитывал добычу – зерно, соль, ткани, оружие, кожаные доспехи, сапоги, конские шкуры, мясо, дерево от разобранных телег. Его пальцы, сухие и узловатые, ловко перебирали мешки, а губы шевелились, беззвучно считая. Рядом с ним Вячко, его ученик, старательно выводил палочки на бересте – учился хозяйствовать. Доброга осматривал захваченные монгольские сабли и презрительно морщился – «сталь дрянная, но на перековку сгодится». А конину уже разделывали у костра – завтра будет сытный обед для всего лагеря.

Вечером у костра освобождённые пленники рассказывали о себе. Кузнец, что постарше, оказался родом из Пронска – его кузню сожгли, а его самого угнали. Горшечник – из Заречья, его деревню спалили дотла. Резчик по кости – из самой Рязани, он делал гребни и фигурки на продажу, а теперь будет делать костяные накладки на луки. Подмастерья – парни лет по пятнадцать – жались к старшим и молчали, но глаза их уже блестели по-новому. Три женщины-швеи сразу попросились к Ульяне – «мы шить умеем, мы пригодимся». Две травницы, пожилые, но с живыми глазами, тут же начали спорить о рецептах – какая трава от какой хвори лучше помогает. Повитуха, едва отогревшись, пошла смотреть больных – у неё был тот особый, цепкий взгляд, который бывает у людей, привыкших отвечать за чужие жизни.