Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Глава 15. Дорога в лес

Город умирал не сразу.

Он умирал долго, мучительно, вздрагивая изнутри, как раненый бык. Когда колонна Олега скрылась в лесу, Рязань ещё дышала. Не вся – но отдельными, разрозненными очагами, где люди, не знавшие, что детинец уже пал, продолжали сражаться.

Где-то в боярских домах, за крепкими дубовыми воротами, ещё кипели последние схватки. Те, кто отступил от стен, сбились в отряды и держали оборону вокруг своих хозяев. Они знали, что город пал, но не знали, что делать дальше. И они дрались – отчаянно, безнадёжно, до последнего.

Где-то простой люд сколотился вокруг своего вожака – кто-то из бывших десятских, кто-то из ремесленников, – и отбивал двор. У них не было ни шанса, ни надежды, но они не сдавались. Они стояли, потому что не могли бежать. Потому что позади были их дома. И семьи. И некуда было идти.

А над местами веры – над тремя каменными церквями, что стояли в центре города, – раздавались крики. Те, кто укрылся в храмах, знали: враг не пощадит. Но они не вышли. Они остались там – женщины, дети, старики, те, кто не мог держать оружие. Они молились, пока за стенами храмов умирал город.

Борисоглебский собор – кафедральный, главный храм Рязанского княжества, тот самый, где когда-то хоронили князей, – пал первым. Его двери выбили тараном, и крики защитников заглушались гортанными воплями захватчиков. Они спешили. Как было многие сотни лет до них, так будет и тысячу лет после них – захватить, награбить, вынести всё, что можно унести. Города больше нет. Пора брать своё.

Спасский собор – второй – стоял до полуночи. Его защищали горстка дружинников и несколько десятков простых людей. Они отбивались от лестниц, лили кипяток, сбрасывали брёвна. Но к полуночи и он пал.

А Успенский собор – третий и последний – держался до утра. Его стены были толстыми, ворота – окованными железом. Но монголы подожгли его с трёх сторон, и огонь лизал камень, пробиваясь внутрь через щели в крыше. Крики последнего яростного боя постепенно стихали, заглушаясь бешенными воплями захватчиков.

Город, состоявший уже не из домов, а из сплошных костров, дымил удушливо, разъедая глаза и лёгкие. Дым стелился низко, заволакивая улицы, делая их похожими на дорогу в никуда. В этом дыму метались монголы – они выносили из домов всё, что могли унести: ткани, утварь, зерно, мёд, оружие. Они не искали выживших – они искали добычу.

А из города, из самого сердца этого пекла, вытекали люди.

Они выходили из ворот, из проломов, из подземных ходов – тонкими ручейками, но многочисленными. Те, кто сумел пережить эту ночь. Те, кто не сгорел, не был зарублен, не погиб под обломками. Они шли на запад, на юг, в леса – куда угодно, только подальше от этого пепла. Они шли молча. Многие несли на руках детей. Некоторые тащили раненых. Другие шли с пустыми руками, глядя перед собой невидящими глазами.

Старуха в тёмном платке, прижимавшая к груди узелок с каким-то скарбом. Мужчина с седой бородой и топором в руке – он не собирался бросать оружие, даже бежал с ним. Мальчишка, который тащил за руку младшую сестру – у неё была сломана рука, но она не плакала. Женщина с младенцем на руках, у которой горела одежда на плече, – она не замечала огня.

Они вытекали из города, как кровь из раны. Тонкие ручейки, которые рассеивались в окрестных лесах, таяли в предрассветном тумане. Кому-то было суждено выжить. Кто-то был обречён замерзнуть в снегу, умереть от голода, от ран, от отчаяния. Но они шли. Потому что другого выбора у них не было.

Некоторые из них, уже в лесу, натыкались на следы колонны Олега. Они не знали, куда она идёт, но чувствовали – туда, где есть надежда. И они сворачивали, шли по этим следам, стараясь не отставать.

Но тропа была сложной. Она вилась между болот, уходила в непролазные чащи, переходила через ручьи по скользким брёвнам. Для тех, кто не знал леса, она казалась бесконечной, запутанной, обманчивой. Следы то исчезали на каменистых участках, то раздваивались, то терялись среди завалов.

И многие сворачивали. Не потому, что хотели – потому что не могли идти дальше. Слишком много сил было потеряно, слишком много страха и холода выпили их до дна. Они уходили в глухой лес, подальше от тракта, подальше от монголов, подальше от всего. Они искали убежище там, где его не было. Исчезали в чаще без следа, и больше их никто не видел.

Их становилось всё больше. Они появлялись на рассвете, в полдень, в сумерках – израненные, замёрзшие, с опустошёнными лицами. И каждый раз Лют или кто-то из дозорных выводили их к лагерю.

Но не всех. Те, кто свернул не туда, кто потерял следы среди бурелома, кто ушёл в трясину или просто остановился, обессилев, – те остались в лесу. Весной, когда снег растает, найдут их тела. Или не найдут никогда.

Они шли весь день и всю ночь.

Путь до «Медвежьего угла» был неблизким даже для здорового человека, а для колонны измученных, раненых, перепуганных людей он казался бесконечным. Демьян вёл их тайными тропами – теми самыми, которые они разведали ещё весной, когда всё только начиналось. Он шёл впереди, не останавливаясь, и его серая фигура то появлялась, то исчезала между стволами. Лют замыкал цепочку, то и дело пропадая в темноте – проверял, нет ли погони. Погони не было. Монголам было не до них.

Отряд Олега шёл молча. Раненые стонали сквозь зубы, но никто не просил остановиться. Женщины несли детей – закутанных в плащи, притихших, слишком уставших, чтобы плакать. Мужчины тащили носилки, на которых лежали те, кто не мог идти. Мирослав был без сознания, но дышал. Родя, которого несли на плаще, иногда открывал глаза и что-то шептал брату. Лука неизменно отвечал: «Тихо, брат, крепись. Скоро придём». И Родя снова закрывал глаза.

Тропа петляла между болотами. Несколько раз переходили ручьи по скользким брёвнам – вода была ледяной, и каждый шаг отдавался болью в затёкших ногах. Однажды пришлось обходить завал из поваленных деревьев – Лют сказал, что это старая ловушка, ещё с осени. К счастью, снег был неглубоким, и следы быстро заметало. Когда луна ушла за тучи, Демьян велел зажечь факелы – риск был оправдан: в такой темноте люди могли покалечиться.

На вторую ночь впереди блеснул огонёк. Потом ещё один. И ещё. Цепочка факелов вытянулась навстречу колонне – это Лютовы дозорные, заметив своих, вышли встречать.

– Наши, – сказал Демьян, и в его голосе Олег услышал облегчение. – Пришли.

Их встречали на опушке. Те, кто ушёл в лес раньше, – женщины, дети, старики, которых Демьян вывел из города ещё до последнего штурма. Ульяна стояла впереди, сжимая топор мужа, и её глаза обшаривали колонну – искали Фрола. Олег, увидев её взгляд, отвёл глаза. «Потом», – сказал он себе. – «Не сейчас».

– Живы, – выдохнула Ульяна, увидев знакомые лица. – Живы…

Она бросилась обнимать выживших – Жданко, Корнея, братьев. И всё время оглядывалась, искала мужа. И не находила. Но не спрашивала. Может, боялась услышать ответ.

Лагерь «Медвежий угол» за эти месяцы превратился из одинокой землянки с провалившейся крышей в настоящий лесной городок. Четыре жилых землянки – добротные, срубленные из сосновых брёвен, с крышами, заваленными мхом. Подземные дымоходы, скрывавшие дым. Склады, вырытые в склоне холма, – там уже лежали запасы зерна, вяленого мяса, соли, оружия. Кузня с малым горном и переносными мехами. Система дозорных постов, сейчас почти пустующих, но ждущих новых дозорных, опоясывавшая лагерь на версту вокруг. Волчьи ямы на подступах. Замаскированные тайники.

Всё это Олег обходил на следующее утро, едва рассвело. Лют шёл рядом, докладывая, как комендант крепости – старшему по званию.

– Хоть ты ты и все знаешь, но расскажу еще раз. Так сподобнее. Здесь у нас жилая. Вмещает двенадцать человек. Здесь – склад. Здесь – кузня. Здесь – как ты говорил правильно? Лечебница? Короче вот, князь, странноприемница, начали рыть на прошлой неделе, через три дня закончим. Дым из печей выходит через подземные дымоходы – рассеивается в кронах. Снаружи не видно, даже в мороз. Проверено.

– А вода?

– Ручей в двухстах шагах. Чистый, не замерзает даже в стужу. Рыба есть. Бобры. Кабаны неподалёку, лося видели.

– Дозоры?

– По два человека, сменяются каждые четыре часа. Двое у тракта – следят за монголами. Был у нас ещё один в городе – слушал, что Гостомысл говорил. Теперь он тоже у тракта, смотрит, куда монголы двинулись. К весне будем знать каждый их шаг. Народу прибавилось, теперь дозоры усилим, хотя бы малые отроки пусть на первое время от дозорных ко мне бегают, авось потом и возьмем на серьёзное дело.

Лют повёл Олега дальше, через густой ельник, по едва заметной тропе. Ветки смыкались над головой, и через сотню шагов поляна с землянками исчезла из виду. Они вышли к болоту. Чёрная вода поблёскивала между кочками, и от неё тянуло холодом и прелью. Лют указал на цепочку холмистых островков, поросших сосняком, – они темнели среди трясины, как спины спящих зверей.

– Видишь? – сказал он. – Вот здесь, на этом островке, можно поставить ещё две землянки. А здесь – одну, но просторную, на полтора десятка человек. А на том, дальнем, – склад. Всего я присмотрел пять таких мест. Они скрыты болотами – без проводника никто не пройдёт. Гать только одна, и та под водой. Я уже разметил, где рыть.

Олег оглядел островки. Место было идеальным. Если основной лагерь обнаружат – люди уйдут сюда, и монголы будут плутать по болотам, пока их не перестреляют по одному.

– Это ты хорошо придумал, – сказал он. – Сколько нужно времени, чтобы построить всё?

– Если дашь людей – за пару седмиц управимся. Земля мёрзлая, но это не беда – костры разведём, отогреем, будем рыть посменно. Главное – брёвна уже есть. Мы их ещё с осени заготовили. Да и я мы заготовили под следующие землянки, а это уже полдела.

– Бери людей. Всех, кто на ногах и не занят в дозоре. Это теперь главная стройка.

Лют кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Он строил не просто лагерь. Он строил будущее.

К полудню Олег собрал всех, кто мог стоять на ногах. На поляне перед центральной землянкой собралось около полусотни воинов и около сотни мирных жителей. Олег обвёл их взглядом и начал говорить – негромко, но так, что слышал каждый.

– Мы отступили. Но мы не проиграли. Мы сделали всё, что могли. И даже больше.

Он не говорил о башнях и стенах – они сами всё видели. Он не говорил о ловушках – они сами их копали. Он говорил о людях. О тех, кто не дожил до этого дня.

– Влас. Он крикнул «За Рязань!» и бросился на монгола с голыми руками, когда у него уже была сломана рука. Он погиб в первой стычке, но его крик мы запомним навсегда. Прохор – он пытался вытащить Власа и пал рядом с ним. Журавль – он не был воином, он был кузнецом, но он тащил на стену котёл со смолой, когда его настигла стрела. Добрыня-младший. Кузьма. Два брата из Ожского. Будимир. Горислав. Изяслав – он присягнул мне на княжеской гривне и умер, прикрывая пролом. Они все погибли, защищая Рязань.

Он помолчал. Поляна молчала. Ветер шевелил волосы. Где-то в лесу крикнула птица – одиноко и резко.

– Фрол, – сказал он, и голос его дрогнул. – Он остался у ворот. Он сказал: «Идите. Я задержу». И не вернулся. Он держал ворота один против семерых. Убил их всех и умер с топором в руках, прикрывая наш отход. Он дал нам время уйти.

Ульяна, стоявшая в первом ряду, не шевельнулась. Только пальцы её, сжимавшие топор мужа, побелели. Она не заплакала. Она стояла и смотрела на Олега, и в её глазах была не боль – лёд. Тихий, страшный лёд.

Олег перевёл дыхание и продолжил:

– Мирослав – жив. Он получил три стрелы, но выжил, и теперь лежит в землянке. Он обещал мне выжить. Я ему верю. Стоян – ранен, но на ногах. Родя – ранен, но поправляется. Еремей – пропал без вести. Возможно, ещё жив.

Он помолчал. Потом добавил – и голос его стал жёстче:

– Гостомысла мы забрали. В порубе он был, когда мы уходили. Родя с десятком вытащил его – живого, перепуганного, в дорогом кафтане, перепачканном сажей. Он кричал, что мы не имеем права, что он боярин, что его судить должен князь, а не какие-то смерды. Я велел везти его с собой. Не потому, что он мне нужен. А потому, что глупо было бы оставить его монголам – те бы его быстро на кол посадили за то, что он сдаться хотел. А нам нужен суд. Справедливый. Чтобы все видели: предателей судят не монголы. Предателей судят свои.

По толпе прошёл глухой ропот. Кто-то выкрикнул: «Смерть предателю!» – и этот крик подхватили. Олег поднял руку, и гул стих.

– Смерть – это просто. Смерть – это то, что монголы делают каждый день. А мы не монголы. Мы – рязанцы. И судить будем по-нашему. По правде. Когда придёт время. А пока – пусть сидит. Пусть смотрит, как мы выживаем без него. И как мы вернёмся. Завтра я иду на пепелище. Кто хочет – со мной.

Он обвёл их взглядом.

– Мы не сломлены. Мы не разбиты. Мы – армия. Потрёпанная, израненная, но армия. И весной мы начнём воевать. Не обороняться – нападать. Они сожгли наш город. Мы сожжём их покой.

Толпа загудела. Сначала – тихо, потом всё громче. И когда Корней выкрикнул: «Веди, княже!» – гул перерос в рёв. Они были готовы.

Потом начали говорить остальные. Тихон – о том, что лес для нового строительства уже присмотрен, что брёвна можно брать прямо здесь, не выходя за периметр. Доброга – о том, что походную кузню можно расширить, что железа хватит на десяток мечей и сотню наконечников, нужно только угля побольше. Демьян – о тропах, о тайниках, о том, что у него есть ещё два места в лесу, где можно прятать людей. Лют – о дозорах, о ловушках, о том, что монголы пока в лес не суются, но к весне могут осмелеть.

Олег слушал их и понимал: это не просто выжившие. Это армия. Потрёпанная, израненная, но армия. И у неё есть командиры.

Вечером Олег обошёл лагерь ещё раз. Теперь – с пристрастием, заглядывая в каждую землянку, проверяя, как разместили раненых, как кормят детей, как организована охрана. Он говорил с людьми – не как князь, а как командир, который проверяет позиции перед долгой зимовкой. Спрашивал, где не хватает одеял, где протекает крыша, где нужно усилить дозоры.

– Там, у ручья, можно поставить ещё одну кузню, – сказал Доброга, показывая на ровную площадку у воды. – Место хорошее: вода рядом, уголь можно жечь тут же. Я уже присмотрел.

– Ставь, – кивнул Олег. – Людей дам.

– У меня есть ещё два места для тайников, – добавил Демьян. – Одно у Чёртова болота, другое – на старой вырубке. Если монголы найдут этот лагерь – уйдём туда. Я уже пометил тропы.

– Добро, а должны? Я сюда, знаю тропу добираюсь с трудом, пока шел трижды заплутали.

– Осторожность, князь, всего лишь осторожность, а ещё, княже, – сказал Лют, – нам нужно больше дозорных. Сейчас у меня по два человека на пост, но этого мало. Если монголы придут – мы узнаем слишком поздно.

– Возьми людей из ополченцев. Тех, кто на ногах. Обучи.

Лют кивнул.

Олег подошёл к костру, где сидели его ближники – Жданко, Корней, братья, Доброга с сыном, Демьян, Лют, Щур. И сказал то, что должен был сказать:

– Завтра я иду на пепелище. Со мной пойдут добровольцы. Нужно найти выживших, похоронить брата и забрать всё, что уцелело. Еремей может быть жив – Корней сказал, тела не нашли. Если он в подвале – у него есть шанс. И ещё – нужно посмотреть, что осталось от города. Что можно использовать. Что можно восстановить.

Вызвались все. Олег отобрал четверых – Корнея, Жданко, Луку и Люта. Остальные останутся в лагере – охранять, лечить, готовиться к зиме.

Он сидел у костра и смотрел на пламя. Мы отступили. Но мы живы. И мы вернёмся. Не сегодня. Не завтра. Но вернёмся. А пока – зима. Долгая, тёмная, холодная зима. И за эту зиму я сделаю из этих людей армию. Такую, которой ещё не было.

Ульяна подошла к нему, когда все начали расходиться. В руках у неё был топор мужа – тот самый, заточенный до бритвенной остроты.

– Княже, – сказала она, и голос её был спокойным, как замёрзшая река. – Ты сказал правду. Теперь я знаю. – Она помолчала. – Я хочу учиться. Не просто таскать воду и перевязывать. Хочу бить. Как Фрол. Возьмёшь?

Олег посмотрел на неё – на эту женщину, которая потеряла всё, но не сломалась.

– Возьму, – сказал он. – Завтра же начнём.

Ульяна кивнула и отошла. А Олег ещё долго сидел у костра, глядя в пламя, и думал о том, что завтра ему предстоит снова увидеть свой город. То, что от него осталось. И похоронить брата. И найти тех, кто, возможно, ещё жив.

Корней подошёл к нему, когда костёр уже догорал. Он сел рядом на бревно, вытянул ноги к огню и долго молчал. Потом сказал:

– Я думал, что умру в тот день. Когда стена рухнула. А теперь сижу здесь. И не знаю, что чувствовать.

– Не надо чувствовать, – ответил Олег. – Просто делай.

Корней кивнул и ничего не сказал. Они сидели вдвоём, глядя, как угли дышат алым в темноте.

Где-то в глубине лагеря, у ручья, стоял Лют. Он смотрел на воду, отражённый свет костров дрожал на её поверхности, и было непонятно – видит ли он что-то в этой воде или просто смотрит, чтобы не видеть того, что осталось за спиной.

Но это будет завтра. А сегодня – у них был лагерь, у них были припасы, у них было оружие. И у них была надежда. Тихая, упрямая, как сами эти люди.

Глава 16. Пепел

Те, кто добрался до «Медвежьего угла» в ту страшную ночь, не могли позволить себе отдыхать. Зима не ждала, пока они оплачут мёртвых.

Землянок было мало – всего четыре, и те были рассчитаны на малую группу, а не на толпу измученных людей. Люди лежали прямо на снегу, укрываясь тем, что было, – кто плащом, кто рваным зипуном, кто просто лапником, который Лют срочно велел нарубить. Дети плакали от холода, женщины кутали их в свои одежды, старики сидели у костров, протягивая к огню посиневшие руки. Нужно было строить. Быстро. Не думая об усталости.

Олег работал наравне со всеми. Он копал землю, пока она ещё не промёрзла окончательно, рубил сосны для новых землянок, таскал брёвна, собирал лапник для подстилок. Он не давал себе отдыха – боялся, что если остановится, то сойдёт с ума от горя и гнева.

Сначала его никто не замечал. Люди были слишком заняты собой – усталые, обожжённые, в садинах и ранах, они сидели у костров, перевязывали друг друга, плакали или просто смотрели в одну точку пустыми глазами. Они не видели, что князь работает. Они видели только свою боль.

Но кто-то первый заметил.

– Гляди, – прошептал старый мужик, сидевший у костра, и ткнул пальцем в сторону Олега. – Князь… он с нами.

Его сосед поднял голову. Потом другой. Потом третий. Олег рубил сосну – широкую, старую, с толстым стволом. Топор в его руках взлетал и опускался, взлетал и опускался. Он работал молча, без крика, без приказов. Просто делал то, что должен был делать.

– Глянь, – донёсся ещё один шёпот из темноты, тихий и удивлённый. – Он же сам… своими руками. Где это видано, чтобы князь бревна таскал?

– Не в терем пошёл, – отозвался другой голос, с хрипотцой, как у человека, который уже отчаялся, но всё ещё хочет верить. – Не в шатёр.

– А землянки… – третий голос, женский, тихий, срывающийся на дрожь. – Он же для нас их строит. Не для себя. Для нас.

Эти слова передавались из уст в уста, как огонь по сухой траве. Сначала – робко, неуверенно, с недоверием. Люди переглядывались, качали головами, не верили своим глазам. Князь? С ними? С топором? Это было так непохоже на всё, что они знали о власти, о князьях, о том, как устроен мир, что они просто не могли осмыслить это.

– Зачем ему? – спросил кто-то, и в голосе его слышалась растерянность. – Он же князь. У него же есть люди.

– Нету у него людей, – ответил другой, и голос его был твёрже. – Все мы тут. Все, кто остался. Он – как мы.

Шёпот стих. Переглядывания прекратились. Люди молча, с угрюмой уверенностью, начали подниматься.

Они вставали – те, кто ещё минуту назад лежал на снегу и не верил, что доживёт до утра. Поднимались медленно, с трудом, держась за раненые бока, за обожжённые руки, за больные ноги. Но они вставали. И шли к нему.

Старый мужик, у которого была сломана рука, одной рукой подхватил ветку и потащил её к куче лапника. Женщина, перевязанная после ожога, взяла лопату и начала копать. Молодой парень, ещё вчера лежавший на земле и не верящий, что доживёт до утра, подхватил бревно и понёс его к месту будущей землянки.

Они подходили, брали инструменты, начинали работать. Молча. Никто не спрашивал, что делать, никто не ждал приказов. Они смотрели на князя – и видели его спину, его руки, его топор. Он работал. И они работали. Он не оглядывался, не проверял, делают ли они, что надо. Он просто кивал – коротко, когда кто-то подхватывал бревно или оттаскивал землю. Этого было достаточно. Они не нуждались в словах.

– Я не брошу, – прошептал кто-то рядом, и голос его дрогнул. – Я не отступлю. Я буду стоять.

Этот шёпот пошёл по кругу, как эхо. Не крик, не приказ – обещание. Себе. Другим. Князю.

У некоторых на глазах были слёзы – от усталости, от гнева, от боли, от надежды. Но никто не останавливался. Работа кипела. И когда вечером Олег выпрямился, чтобы перевести дыхание, он увидел, что вокруг него уже не было ни одного человека, который сидел бы без дела.

Все работали. Все строили. Все выживали. Вместе.

Лют работал рядом, молча и деловито. Жданко, Корней, братья Родя и Лука – все, кто мог стоять на ногах, рыли землю, рубили лес, строили шалаши, чтобы укрыть людей от ночного холода.

– За два дня управимся, – сказал Лют, когда они остановились перекусить у костра. – Ещё три землянки – и все, кто сейчас на снегу, будут под крышей.

– А если не управимся? – спросил Жданко, вытирая пот со лба – на морозе он тут же превращался в ледяную корку.

– Если не управимся – будут строить дальше. Или помёрзнут. Другого выбора нет.

Олег кивнул. Другого выбора действительно не было.

Они работали от зари до зари, не останавливаясь. Спали по два-три часа прямо на земле, укрываясь еловыми ветками. Ели всухомятку – вяленое мясо, которое Лют и Щур заготовили ещё осенью, и сухари, припасённые Корнеем на случай отхода. Хлеба не было – печи сгорели в городе, а тот, что успели взять с собой, съели в первые же часы. Воду грели на кострах, но горячей она не становилась – только тёплой, и то если успевали выпить сразу, пока она не остыла на морозе.

К концу второго дня были готовы ещё две землянки. К концу третьего – третья. Это было быстро, слишком быстро, за такое короткое время, но Лют, утешил князя, сказал, что до весны точно протянут, а там перестроят или подлатают, главное что люди в тело худо-бедное, дамногие уже укрылись. Люди перебирались внутрь, ложились на лапник, укрывались тряпками и плащами. Это было не тепло, но это было лучше, чем открытый снег. Олег отдал приказ: в первую очередь – землянки для женщин с детьми и раненых. Воины и мужчины ночевали в шалашах из веток, прикрытых корой. Это было жёстко, но справедливо. И никто не жаловался – все понимали: зима не прощает ошибок.

К вечеру третьего дня в лагере уже было более-менее налажено жильё для всех, кто добрался сюда живым. Дым из подземных дымоходов рассеивался в кронах деревьев, не выдавая присутствия людей. Лют и Щур установили дополнительные дозоры на подступах – монголы в лес пока не совались, но бережёного Бог бережёт.

Олег сидел у костра, глядя в пламя. Рядом – Корней, Жданко, Лука и Лют.

– Хотел сегодня, но дел было дюже много, завтра я иду на пепелище», – сказал он. – Я должен увидеть, что осталось от города. Должен похоронить брата. Должен найти тех, кто, возможно, ещё жив. Кто со мной?

Вызвались все. Олег отобрал четверых – Корнея, Жданко, Луку и Люта. Остальные останутся в лагере – охранять, лечить, готовиться к зиме.

Олег вернулся на пепелище через три дня после пожара.

Он не мог иначе. Он должен был увидеть своими глазами то, что осталось от города. Должен был похоронить брата. Должен был найти тех, кто, возможно, ещё жив. Где-то там, под обгорелыми брёвнами, могли оставаться люди – раненые, обессиленные, ждущие помощи. И пока оставался хоть один шанс найти выжившего, он не имел права сидеть в лесу.

С ним пошли только добровольцы. Корней, Жданко, Лука – оставивший брата на попечение лекаря, – и Лют, который знал все тайные тропы. Остальные остались в лесу – охранять лагерь, ухаживать за ранеными, хоронить мёртвых. Мирослав был ещё плох, лежал в землянке, но лекарь сказал, что жить будет. Родя тоже шёл на поправку – молодая кровь брала своё, рана затягивалась чисто, без заражения. Когда Олег зашёл к нему перед выходом, Родя попытался встать, но князь удержал его за плечо:

– Лежи. Твоя битва пока – выжить. Остальное – потом.

– Я быстро, княже, – прошептал Родя. – Неделя – и встану. Вот увидишь.

– Верю. Лука за тебя всё сделает.

Лука, сидевший рядом с братом, молча кивнул.

Они вышли затемно. Олег настоял на этом – он опасался, что монголы могли оставить в городе патрули или дозоры. После таких побед враг часто оставляет арьергард – собирать трофеи, добивать раненых, ловить тех, кто пытается вернуться. Или ещё хуже – в городе могли рыскать мародёры, свои же, из окрестных деревень, которые пришли поживиться на пепелище.

– Если встретим кого – не вступать в бой, – сказал Олег перед выходом. – Уходим тихо. Наша задача – найти выживших, а не убивать врагов. Для этого будет другое время.

– А если это мародёры? – спросил Корней. – Свои же, русские? Что с ними делать?

Олег помолчал.

– Если простые люди ищут пищу, одежку, говорим с ними, спрашиваем кто ои и как устроились, где обосновались, запоминаем. Ежели мародёры – пусть уходят подобру-поздорову. Скажем им, что город мёртв, что здесь ничего нет. Если не уйдут… – Он не договорил. Все поняли без слов.

Они шли молча, быстро, не зажигая факелов – луна давала достаточно света. Над лесом стояла тишина, глубокая и плотная, как вода в колодце. Только снег скрипел под ногами да где-то далеко ухал филин. Лют шёл впереди, проверяя тропу. Каждые сто шагов он поднимал руку, и отряд замирал, вслушиваясь в темноту. Но тревога была ложной – лес был пуст. Монголы сюда не сунулись.

Олег шагал и думал о том, что он увидит, когда они выйдут из леса. И ещё он думал о Еремее. Корней тогда, на опушке, сказал: «Еремей? Не видели его. Был в житнице… Но тела не нашли – может, ушёл. Может, в лесу где-то. Будем искать». Если кто и мог выжить в этом аду – то только старый тиун. Он знал каждый закуток в этих подвалах. Если у кого и был шанс – то у него.

Когда они вышли на опушку, Олег остановился. Он смотрел на то, что осталось от Рязани, и не мог отвести глаз.

Город был мёртв.

От стен остались только обугленные брёвна, кое-где ещё державшиеся на уцелевших венцах. Одна из башен, построенных Тихоном, рухнула целиком – только груда головешек. Вторая, восточная, ещё стояла, но вся в чёрных подпалинах, с проломом в боку. От посада – груды пепла и обгорелые остовы печей. От детинца – каменное основание терема, на котором ещё держались остатки стен, чёрных от копоти. Над всем этим висел запах гари – густой, удушливый, пропитавший всё вокруг. И тишина. Страшная, неестественная тишина.

Олег стоял на краю леса и смотрел на мёртвый город. Его город. Город, в котором он прожил семь месяцев. Город, ради которого он работал до седьмого пота в кузне, на стенах, в лесу. Город, который он не смог спасти.

Снег под ногами был серым от пепла. Олег наклонился, взял горсть. На ладони остался чёрный след – сажа, смешанная с ледяной крошкой. Он растёр её пальцами, и она окрасила кожу в траурный цвет.

Это всё, что осталось от Рязани. Пепел. Чёрный, жирный, въедливый пепел. Он будет сниться мне до конца жизни.

Но не это поразило Олега больше всего. Поразило отсутствие врага. Ни патрулей, ни дозоров, ни мародёров. Никого. Монголы ушли – видимо, сразу после штурма двинулись дальше, на Владимир, на Суздаль, на всё, что стояло у них на пути.

Они даже не оставили гарнизона. Мы для них – просто точка на карте. Взяли, сожгли, пошли дальше. Как будто нас и не было.

Внутри у него что-то оборвалось.

Я отомщу. Клянусь. За каждую смерть. За каждый пепел. За каждый камень этого города.

Он заставил себя думать не о мести, а о деле. Оглядел руины уже не взглядом князя, а взглядом хозяйственника. Кузня Доброги – от неё остался только каменный остов горна. Но металл не горит. Если разобрать завалы, можно найти инструмент, заготовки, может, даже готовые мечи, что не успели вывезти. Торг – там были ряды с железным товаром: гвозди, петли, подковы, обручи для бочек. Всё это лежит под пеплом. Усадьба Гостомысла – говорят, у него в подклете хранились серебряная посуда и кованые сундуки. Детинец – в подвалах терема могли уцелеть оружейные запасы.

Он мысленно составил список. Завтра сюда придёт команда – Тихон, Доброга, ополченцы. Им нужен будет план: где искать, что вывозить в первую очередь.

– Княже? – голос Жданко вырвал его из раздумий. – Ты в порядке?

– В порядке. – Олег тряхнул головой. – Разделимся. Корней – к детинцу, проверь подвалы. Лука – к посаду, ищи погреба. Лют – к пристани. Жданко – со мной, к житницам. Запоминайте, где что лежит. Завтра вернёмся с людьми.

Они разошлись. Олег с Жданко двинулись к тому месту, где раньше были княжеские житницы.

Идти было трудно. Улицы, которые Олег знал наизусть, теперь были неузнаваемы. Там, где раньше стояла кузня Доброги, теперь чернел обгорелый остов. Там, где был дом Тихона, теперь лежала груда головешек. Там, где был торг с его шумом и гамом, теперь было ровное, засыпанное пеплом поле.

Олег шёл и узнавал каждое место. Вот здесь они с Юрием мальчишками играли в городки. Вот здесь сидел старый нищий, которому Олег всегда подавал медяк. Вот здесь был дом, в котором жила девушка… как же её звали? Память тела подсказала: Любава. Дочь купца. Олег был в неё влюблён в четырнадцать лет.

Теперь здесь никого нет. Ни Любавы. Ни купца. Ни нищего. Только пепел.

От житниц почти ничего не осталось – крыша рухнула, стены обуглились. Но подвал – Олег знал это – был глубоким, выложенным камнем. Его строил ещё дед, Глеб Ростиславич, и строил на совесть. В детстве Олег прятался здесь от грозы. В юности – от отцовского гнева. Теперь здесь мог кто-то спрятаться от смерти.

Они начали разбирать завал. Брёвна были тяжёлыми, обгорелыми, покрытыми чёрной коркой сажи. Олег работал молча, остервенело. Жданко работал рядом. Через полчаса они расчистили вход в подвал. Из чёрного провала пахнуло холодом и сыростью.

– Есть кто живой? – крикнул Олег в темноту.

Тишина. Долгая, мучительная тишина. Олег уже решил, что никого нет, когда из темноты донёсся шорох. И слабый, дрожащий голос:

– Княже… ты?

Олег замер.

Еремей. Жив. Господи, он жив.

Из темноты, цепляясь за стены, выбрался человек. Худой, грязный, в прожжённой одежде. Борода его, всегда аккуратная, была спутана и покрыта сажей. На левой скуле темнел свежий ожог. Он дрожал крупной, непрерывной дрожью, и зубы его выбивали частую дробь. Но глаза – выцветшие, цепкие – смотрели ясно. Он был жив.