Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Всё наступление захлёбывалось. Не его сотня – всё наступление.

Баатур потерял треть людей, прежде чем приказал спешиться. Треть! За первые минуты боя! Он не мог поверить своим глазам. Он стоял, оглушённый, и смотрел, как гибнут воины – его воины, которых он вёл в бой десять лет. В груди ворочалось что-то тяжёлое и чужое. Такого не было со времён хорезмийской кампании. Да и тогда – такого не было.

А потом со стен полетели камни.

Он видел эти башни и раньше, но не принимал их всерьёз. Когда смотришь то под ноги, то в небо, не до башен. А теперь они ожили.

Камень размером с половину барана рухнул в гущу пехоты и смёл целый ряд, как сухие стебли.

Баатур видел, как троих воинов из соседней сотни разорвало на куски – они даже не успели закричать. Одна из машин ушла в землю по самые колёса, похоронив под собой всех, кто её двигал.

А потом сверху ударили самострелы.

О таких штуках он слышал от стариков. Но не думал, что встретит их здесь.

Самострелы били редко, но каждый болт находил цель. А между ними, без остановки, летели обычные стрелы – их было в пять раз больше.

Он видел, как вражеские ополченцы – не воины, простые мужики – поднимали на бруствер короткие деревянные ложи. Целились недолго, нажимали что-то – и болт уходил вниз. Один выстрел – один упавший. Второй – ещё один.

Его лучший десятник, старый и надёжный, как сам степной ветер, выронил саблю и рухнул с коня. Из груди его, пробив железную пластину, торчал короткий толстый болт.

А стрелы всё сыпались, как град, забивая щит.

«Только бы не в коня», – думал Баатур.

Он почувствовал то, чего не чувствовал давно. Сомнение.

Он оглянулся – на своих воинов, на их лица, искажённые страхом, на коней, бьющихся в агонии, на тела, устилавшие поле.

«Может, остановиться? Может, отвести людей? Может, доложить тысячнику, что здесь нужны другие силы, другая тактика?»

Но он знал, что тысячник не примет такого доклада.

«Ты испугался деревянных стен, Баатур? Ты, старый воин? Ты, бравший Хорезм и Булгар?»

И он погнал людей вперёд. Он сам повёл их. И сам лез по лестнице, прикрываясь щитом. Стрелы сыпались сверху, как град, забивая щит.

Он взобрался на гребень.

И тогда он разглядел их.

Он ждал испуганных землепашцев и чернь. А встретил воинов.

Они стояли на стене плечом к плечу, прикрываясь большими щитами, обитыми кожей. В их глазах не было того, что он привык видеть у побеждённых. Только ярость.

На гребне стоял человек. Он был высок – выше многих здешних. В его руке был меч, и этот меч жил – поднимался и опускался, не останавливаясь. Баатур видел, как он одним ударом сбил с лестницы монгольского воина, вторым – разрубил плечо другому, третьим – отбросил щит и ударил в лицо третьему.

Он двигался так, будто не знал усталости и боли. Но главное – он не просто рубился. Он командовал. Он перебрасывал людей туда, где было горячее всего. Он выкрикивал приказы, и его слушались.

«Князь! – кричали вокруг него. – Князь с нами!»

Баатур запомнил его лицо. Молодое, красивое, искажённое яростью. Глаза его были светлыми и злыми. Этот человек не боялся.

Рядом с князем стояли другие. Простые мужики в кожаных доспехах, с топорами и рогатинами. Старики с седыми бородами. Мальчишки, едва достававшие до плеча взрослому. Они не были воинами – Баатур видел это по их движениям. Но они дрались, как воины. Они прикрывали друг друга. Они умирали, но не отступали ни на шаг.

Один из них – старый, седой, с окладистой бородой – упал, пронзённый стрелой, но перед этим успел столкнуть лестницу вместе с тремя монголами. Он падал, а с ним падали его враги, и старик кричал что-то – не от боли, от ярости. Другой – молодой, почти мальчишка, с перевязанной головой – с рёвом бросился на монгольского воина, который был вдвое больше него, и всадил ему нож в горло. Убил! Мальчишка! А потом стоял над телом, тяжело дыша, и по лицу его текли слёзы – не от страха, от ненависти.

Баатур смотрел и не мог понять. Откуда в них это? Откуда такая ярость? Такая сила? Такой дух?

Он отступил. Сам спустился по лестнице, прикрываясь щитом, чувствуя, как стрелы бьют в дерево над головой. Крикнул своим воинам отходить – и они отошли, те, кто уцелел. Полторы дюжины из сотни. Полторы дюжины!

Он стоял у стены, среди трупов, и не мог отвести взгляд от города.

На эти проклятые деревянные стены, которые не могли устоять против осадных машин, – но стояли. На этих проклятых людей, которые не могли победить, – но не сдавались. На этого проклятого князя, который не мог выжить, – но жил. И убивал. И вёл за собой.

Страх догнал его позже, когда бой уже кончился.

Сначала было оцепенение – тупое, ватное, когда тело ещё двигается, а мысли уже застыли. А потом, когда он повернул коня и поехал к лагерю, – страх накатил. Горячей волной сдавил грудь так, что не вздохнуть.

Страх не перед смертью – смерть он видел тысячу раз. Страх перед тем, что он скажет тысячнику.

Как объяснить, что лучшие воины империи не смогли взять деревянный город? Как объяснить, что сотня за сотней захлёбывались в ловушках, даже не дойдя до стен? Как объяснить, что вражеские стрелы пробивают лучшие доспехи, а простые мужики дерутся, как духи войны? Как объяснить, что он, Баатур, старый воин, отступил?

Он не знал.

Он ехал и молчал. Вокруг него такие же молчаливые воины – из разных сотен, из разных туменов – брели к лагерю, волоча раненых. И на их лицах было одно и то же выражение.

Не страх. Не стыд. Что-то третье.

И это чувство было сродни уважению.

Загнанный в угол враг опаснее любого другого.

Эти люди не боялись. Они знали, что умрут, – и не боялись. Они знали, что их город обречён, – и не сдавались. Они сделали так, что каждая пядь этой земли стала могилой для его братьев.

Баатур подъехал к шатру тысячника и спешился.

Он ещё не знал, что скажет. Но он знал: этого врага нельзя победить просто так. Этого врага можно только сжечь. И даже сожжённый, он родит новых воинов. Таких же, как тот, на стене. С холодным огнём в глазах. С мечом, который живёт. С людьми, которые не бегут.

Часть 4. Тысячник

Тугар-нойон не верил своим ушам.

Ему докладывали трижды. После первого донесения он не поверил. После второго – приказал высечь гонца за ложные вести. После третьего – молча надел шлем и поехал к стенам сам.

Три штурма. Три! И каждый раз – одно и то же. Его тумен, закалённый в десятках походов, откатывался от деревянных стен, как будто перед ними был каменный утёс. Такого не было никогда. Ни в Хорезме, ни в Булгаре, ни в половецких степях.

Он поехал вдоль отступающих и смотрел на них, как на чужих.

Воины возвращались не как победители. Они брели, как люди, бежавшие с поля. Израненные, измотанные. Смотрели перед собой и не видели.

Один всадник вёл в поводу двух коней – на одном сидел сам, на другом лежало тело брата, Болад и Темур, вспомнил он. Остался только Болад. Другой шёл пешком, прихрамывая, и по лицу его текла кровь из рассечённого лба – он её даже не вытирал. Третий сидел на земле, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону, как ребёнок.

Тугар-нойон остановил коня у одного из сотников. Стрела торчала у того из плеча, но он, кажется, не чувствовал ни боли, ни её самой.

– Что там?

– Они стоят, нойон. Стоят, и всё.

Голос сотника был хриплым, чужим.

– Мы бьём, а они стоят. Мы лезем на стены, а они сбрасывают нас. Мы пускаем зажигательные стрелы, а их крыши не горят – не знаю, чем они их укрыли, но огонь не берёт. Мы подтягиваем осадные машины, а земля под ними проваливается – там всюду ямы, замаскированные дёрном. Мы стреляем, а они отвечают – и их стрелы пробивают доспехи. А ещё у них есть штуки, о которых я только слышал от стариков. Стреляют сами. Каждый выстрел – труп. Такого не было никогда, Тугар-нойон. Никогда.

Тугар-нойон нахмурился и пришпорил коня. Он хотел увидеть сам.

Он подъехал к стенам на расстояние выстрела и остановился. Отсюда он увидел всё.

Город горел – это было обычно. Но на стенах, среди огня и дыма, стояли люди. Они не бежали. Не прятались. Они держали строй.

Лиц он не видел. Только чёрные фигуры на фоне пламени.

Тугар-нойон спешился и, прикрываясь щитом, двинулся ближе. Обошёл поле боя, держась за линией отступающих, и остановился в сотне шагов от стены. Отсюда он уже различал лица.

На стене стояли не воины. Совсем не воины. Но они стояли.

Это были крестьяне. Простые люди. Мужики в рваных сермягах, с обмотанными тряпками ладонями. Старики с седыми бородами и выцветшими глазами. Мальчишки, едва достававшие плечом до частокола. Женщины с закатанными рукавами, сжимавшие вилы и тяжёлые топоры.

Они не бежали. Не прятались. Они держали строй.

Он видел их лица – искажённые яростью и болью, мокрые от пота и слёз. Они плакали. Кричали. Но не отступали. Некоторые едва стояли от усталости, их трясло, они шатались. Но когда кто-то падал, на его место вставал другой. Просто вставал – с тем же выражением лица, с теми же руками, с теми же примитивными копьями, которым не позавидовал бы даже нищий пастух в степи.

Тугар-нойон смотрел на эти копья – кривые, грубо обструганные, с наконечниками из обломков железа, привязанных сыромятными ремнями. Такое оружие он не взял бы даже для охоты на зайцев. А эти люди убивали им его воинов. Убивали сотнями.

Он стоял и смотрел. В груди росло что-то тёмное и незнакомое.

Не стыд. Что-то глубже.

И в этот миг он услышал звук, который не спутаешь ни с чем.

Стена треснула.

Он видел это своими глазами. Осадная машина, подогнанная под прикрытием дыма, нанесла решающий удар. Брёвна, державшие прясло, разлетелись в щепки – и в образовавшийся проём хлынули его воины. Сотня, две, три. Они врывались внутрь, перешагивая через груды обломков. Их боевые кличи, казалось, должны были смять всё, что стояло за проломом.

Тугар-нойон ждал торжествующего рёва. Ждал, что над проломом взметнутся родовые знамёна.

Но вместо этого он услышал крики.

Сначала не понял, кто кричит. Мешались звуки, в ушах звенел треск разбитой стены. Но потом различил – там, внутри пролома, раздавался испуганный, захлёбывающийся людской вой. Кричали монголы. Кричали по-монгольски. И кричали не от боли – от ужаса.

Тугар-нойон вонзил пятки в бока коня и рванул вперёд, под самый пролом, не обращая внимания на стрелы.

То, что он увидел, заставило его застыть.

Защитники встали в проломе живой стеной. Не убегали, не паниковали. Сзади подбегали новые – женщины, старики, мальчишки – и вставали в строй на место убитых.

Они были повсюду. Не воины – крестьяне. Лезли из щелей, из подвалов, из-за развалин. В руках – те самые примитивные копья. Но их было много. Слишком много. Они не давали монголам развернуться, не давали поднять мечи, не давали дышать. Просто тыкали, кололи, били – вслепую, с остервенением, которое рождается только у тех, кому нечего терять.

Они гибли десятками. Их косили монгольские сабли, пронзали стрелы, топтали ногами. Но на место каждого падающего вставало двое. Трое. Десять. Они не умели драться. Они просто умирали, но умирали так, что забирали с собой врага.

Тугар-нойон видел, как его лучший десятник, старый, закалённый, с лицом в шрамах, вдруг замер. Перед ним стоял мальчишка, почти ребёнок, с окровавленным лицом и рогатиной в руках. Десятник замахнулся, чтобы снести ему голову, и в этот момент мальчишка с рёвом бросился вперёд – не в сторону, не в обход, а прямо на клинок – и вонзил рогатину ему в живот. Десятник упал на колени, глядя на мальчишку, который умирал рядом. В его глазах было удивление. Он не мог понять, как это случилось. Он был воином. А этот мальчишка – никем. Но он убил его. И умер сам.

Тугар-нойон смотрел и не мог поверить своим глазам. Его воины, лучшие воины, падали под ударами тех, кого они даже не считали за людей. Десятки, сотни его людей гибли в этом узком проёме, заваленном телами, и не могли пройти. Узкий проём превратился в место, где смерть собирала дань со всех.

И тогда он услышал звук, который никогда не хотел бы услышать.

Сигнал отступления.

Короткий, пронзительный звук рога. Он означал только одно: кто-то из командиров не выдержал. Кто-то сломался. Кто-то приказал своим людям отходить, не дождавшись победы.

Тугар-нойон обернулся. На левом фланге, у самого края пролома, он увидел сотника. Тот стоял на коленях, глядя на тела своих людей. Лицо бледное, как у мертвеца. В руке – рог. Он всё ещё держал его у губ. Трубил. Трубил отступление, не обращая внимания на приказы, на честь, на всё, что было свято для воина.

– Что он делает? – прохрипел кто-то рядом.

– Он трубит отступление! – выкрикнул другой. – Он сдаётся!

Тугар-нойон хотел закричать, приказать остановить его, но не успел.

Рядом, как из-под земли, возник личный нукер Батыя. Молчаливый, с лицом, не выражавшим ничего. Он подошёл к сотнику сзади и одним движением, без лишнего шума, перерубил ему шею. Голова покатилась по мёрзлой земле, и тело рухнуло на колени, словно прощаясь с проломом, в который так и не вошло.

– Бату-хан приказал, – сказал нукер, пряча саблю. – За трусость и затягивание штурма. Он устал ждать.

Тугар-нойон молчал. Он смотрел на тело сотника, на его голову в снегу и думал, что этот человек был прав. Он потерял всех своих людей. И потерял себя. Теперь он мёртв – но не от русского меча, а от своего же.

А где-то там, внутри пролома, всё ещё слышались крики. Теперь – не монгольские. Теперь там рубились те, кто не знал пощады и не ждал её.

Тугар-нойон понял, что дальше стоять бессмысленно. Он медленно развернул коня и направился обратно.

Вокруг не было ни ликования, ни торжества. Только запах гари и крови.

Он ехал, не поднимая глаз, и в голове его стучало одно: «Если такие города будут на каждом шагу – мы не дойдём даже до середины этой земли».

Эти люди не похожи на других. Они дрались не за князя. Не за город. Не за серебро. Они дрались за что-то большее. За свою землю. За своих близких. За право жить так, как они хотят.

Впервые за много лет Тугар-нойон почувствовал то, чего монгольские воины не должны чувствовать никогда. Уважение к врагу. И вместе с ним – холодный страх. Не за себя. За всю кампанию.

Если так пойдёт дальше – сколько туменов он потеряет? Сколько ещё таких городов встанет на пути? И каждый будет драться, как этот?

Он не знал, чем кончится эта война. Но знал одно: эти люди не сдадутся. Даже если их город падёт. Даже если дома сгорят. Они уйдут в леса – в эти бескрайние, тёмные, страшные леса – и будут бить оттуда. Будут бить до тех пор, пока жив хоть один из них.

Он пришпорил коня и поскакал к шатру Батыя.

Эпилог. Хан

Тугар-нойон вошёл в шатёр и опустился на одно колено. Он не поднимал глаз.

Батый сидел за низким столом, на котором лежала карта – наскоро начерченная, с отметками городов, рек и лесов. Рядом стояли два темника. В шатре было тихо – только ветер шевелил полог да где-то за стеной, в лагере, стонали раненые.

Тугар-нойон ждал. Он слышал, как потрескивают угли в жаровне, как за пологом перекликаются стражи. В углу, за спиной хана, темнела какая-то груда – он не решался посмотреть туда. Он уже знал, что это такое.

– Говори, – сказал Батый. Голос его был ровным, как поверхность воды перед бурей. – Сколько мы потеряли?

Тугар-нойон выдохнул. Он знал: ложь здесь – смерть. Он видел, что бывает с теми, кто пытается смягчить цифры или приукрасить поражение. Такие вещи не прощаются.

– Около семи кюганов, великий хан. Убитыми и пропавшими без вести. Ещё около трёх тысяч ранены – многие не вернутся в строй. Мы потеряли почти каждого десятого. Это много для одного города.

Батый не шевельнулся. Только глаза его стали темнее. Он молчал долго, и в этой тишине Тугар слышал, как за пологом плачет раненый – негромко, по-детски.

– Семь тысяч, – повторил Батый. – За один город. За двадцать дней. Город, который должен был пасть, как только наши воины появились на горизонте.

Он помолчал.

– Но умерли в основном слабые. Те, кто шёл за добычей, а не за славой. Те, кто хотел лёгкой власти, рабов и серебра. Мне не жаль их.

Он перевёл взгляд на Тугар-нойона.

– Как думаешь, стал бы я замечать такую сошку? У меня таких воинов, как травы в степи.

Тугар-нойон не ответил. Он знал: сейчас лучше молчать.

Батый поднял взгляд к небу – туда, где за пологом шатра угадывался край серого зимнего неба. Он коснулся лба ладонью.

– Мой дед всегда говорил: небо благоволит только храбрым.

Тугар-нойон тоже поднял ладонь ко лбу.

– Небо благоволит храбрым, – тихо повторил он.

Батый опустил взгляд на карту.

– Да, великий хан, – произнёс Тугар-нойон. Он поднял голову. В его глазах не было страха. Была усталость. – Но они знали, что мы придём. Они готовились. Не неделю – месяцами. Ловушки, ямы, колья, «чеснок», камнемёты, самострелы – всё это не могло быть сделано за несколько дней. Это планировалось. Это готовилось. Город знал о нас. Возможно, их кто-то предупредил.

Батый медленно перевёл взгляд с Тугара на карту. Он смотрел на Рязань, на реки, на леса. Потом спросил, не поднимая глаз:

– И что ты предлагаешь?

– Мы идём дальше, великий хан. Но не сейчас. Сейчас мы должны стоять. Ждать подкреплений. Подтянуть свежие тумены – тех, что сейчас усмиряют булгар. У них есть опыт взятия крепостей. Они не боятся дерева.

Батый помолчал. Потом провёл пальцем по карте.

– Я не буду снимать тумены с булгарских земель, – сказал он. – Пусть давят бунт. Мы пойдём дальше без них.

Тугар-нойон поднял взгляд.

– Но, великий хан…

– Они должны были усмирить Булгарию ещё до начала похода, – перебил Батый. Голос его был тихим, но от него веяло таким холодом, что Тугар невольно опустил глаза. – Они не справились. Пусть теперь добивают. А когда мы вернёмся – я спрошу с каждого. И с бунтовщиков, и с воевод, которые не смогли удержать порядок.

Он снова посмотрел на карту.

– Москва. Затем – Владимир. Мы возьмём их. И тогда эти земли узнают, что значит идти против нас.

Тугар-нойон молчал. Он смотрел на карту, на этот бесконечный путь, и думал о том, что впереди – новые города, новые стены, новые люди, которые не будут бежать. И каждый из них будет стоять так же, как эти, у деревянных стен.

Батый поднял руку. Кто-то бесшумно отделился от стенки шатра и вышел наружу. На мгновение в шатёр хлынул свет – холодный, белый, зимний. И в этом свете Тугар увидел в углу кучу голов. Они лежали одна на другой – человек десять, не меньше. Некоторые ещё в шлемах, некоторые – с открытыми лицами, застывшими в последнем ужасе. Среди них он узнал одного – темника, который докладывал о взятии Булгара. Тогда он говорил: «Город пал. Потери незначительные». Видно, слова не совпали с цифрами.

Тугара прошибла дрожь. Не от холода – от осознания. Он только что сказал правду. Только что признался в том, что враг был силён, что потери огромны, что город готовился заранее. И он всё ещё жив. Но одна неверная фраза – и его голова дополнила бы эту кучу.

Когда полог снова упал, в шатре стало темно. Но Тугар уже всё видел.

– Ты сказал правду, – произнёс Батый. Голос его был спокоен – и от этого ещё страшнее. – Я запомню это.

Он помолчал. Потом провёл пальцем по карте, от Рязани к Москве.

– Возможно, их кто-то предупредил, – сказал он. – Купцы. Пленные. Кто-то из наших, кто слишком много говорит. Или кто-то из их князей – тот, кто знал, что мы идём.

Батый медленно повернулся к Тугару.

– Ты видел их подготовку. Как думаешь – это мог сделать один человек? Один князь? Или у них был кто-то, кто знал наши пути, наши сроки, наши силы?

Тугар-нойон задумался. В груди колотилось. Он знал: сейчас он отвечает не только за себя – за всех, кто будет подозреваться в предательстве.

– Не знаю, великий хан. Но я знаю, что эта подготовка была слишком хороша для случайности. Они знали, что мы придём. И они знали, как нас встретить. Может, у них был свой человек, который видел нас в степи. Может, кто-то из купцов или пленных. А может… – он запнулся, – может, кто-то из наших предупредил их. За серебро. Или из страха.

Батый долго молчал. Потом сказал:

– Пошли людей. Пусть ищут. И если найдут предателя – пусть приведут ко мне живым. Я хочу видеть его лицо, когда он поймёт, что его ждёт.

Он снова посмотрел на карту.

– А пока – перегруппировка. Раненых оставим в лагере. Остальные – готовятся к новому походу. Не Рязани – следующего города.

Тугар-нойон вышел из шатра. Снаружи его встретил холодный ветер, запах дыма и крови, и тихий стон раненых. Он сделал несколько шагов, остановился, прислонился к столбу коновязи. В груди колотилось. Сердце билось так, что он слышал его удары в ушах.

Он сказал правду. Он выжил. Но он знал: впереди – новые города. Новые штурмы. Новая кровь. И теперь он будет смотреть на них иначе. Он будет смотреть на врага как на равного. Как на того, кто может победить. И эта мысль была страшнее любой казни.

Он поднял голову и посмотрел на чёрный дым, поднимающийся над Рязанью. Город ещё дымился. Но там, в дыму, уже не было криков. Только тишина. И в этой тишине Тугар-нойон услышал то, чего боялся больше всего: он услышал, как лес за спиной дышит. Там, в лесу, уже ждали. Они ждали, чтобы продолжить войну.